Так будет лучше

You do something to me

Something deep inside

I'm hanging on the wire

For love I'll never find

Paul Weller — You Do Something To Me

***

Алан лежал на диване среди груды подушек и мягких игрушек и молча смотрел в потолок, плавно смыкая веки. Триша ушла. Казалось, что она ещё вернётся. Совсем скоро. Вот-вот, с минуты на минуту в замочной скважине скользнёт с характерным звонким шумом ключ, провернется там дважды, опустится вниз ручка, скрипнут дверные петли, а невысокие каблуки её туфель застучат при входе, пока она будет снимать с себя пальто. Вот-вот она зашелестит огромными пакетами с продуктами, бросив свои ключи небрежно на полочку при входе. Вот-вот она позовёт Алана своим ласковым голосом: "Детка, помоги мне с продуктами, пожалуйста!" И Алан чувствовал, как все его мышцы норовили сократиться, находясь в полной готовности начать движение. Встать с дивана и с искренней теплой улыбкой бежать встречать любимую. Копошиться в пакетах и пытаться пронюхать, что вкусного она купила. Потом получить ласковый поцелуй в щёку и вопросы о том, как прошел его день. Когда-то всё так и было. Они были прекрасной семьёй, которая охотно делила всё, и радость, и печаль, на двоих. Триша трудилась на работе большую часть времени. Алан тоже работал, но гораздо меньше, оставляя за собой право следить за домом и заниматься бытом. Они строили свой собственный мирок в этом доме. И хотели весь остаток жизни быть вместе, в этом тихом счастье и гармонии. Но в какой-то момент всё... сломалось. А Алан так и не понял этого до конца. Так и не принял. Так и не смирился. Он всё ждал, когда Триша вернётся. Ему не хотелось верить, что его альфа, метка от которой до сих пор красовалась белыми следами на шее, его насовсем оставила. Не верилось, что это правда. Словно несмешная шутка или глупый розыгрыш. Алан продолжал покорно и терпеливо ждать, когда это закончится. Связка ключей, которую Триша раньше забирала с собой на работу, отныне покоилась на полочке в коридоре. К этим ключам больше никто не притрагивался. Там же лежало и обручальное кольцо, похожее на нимб ангела. Вот только его ангел давно улетел, далеко-далеко, как от прокажённого, и больше не вернётся. Алан постепенно закисал, как молоко вне холодильника, лёжа на диване в гостиной. С каждым днём ему казалось, что он всё больше и больше превращается в густую неоднородную массу, на которую противно даже смотреть. Ему самому от себя было тошно. Алан изо всех сил старался сохранять остатки хрупкого внутреннего спокойствия. Но не для себя (для себя он уже был не в силах слелать вообще ничего). А для своего будущего ребёнка. Омега делал всё возможное дабы меньше нервничать, не страдать так сильно, не сокрушаться. Пытался внушить себе, что это не конец света и что он не имеет права опускать руки потому что у него всё ещё есть эта огромная ответственность. Ребёнок, развивающийся в утробе. И его жизнь должна быть превыше всего остального. Но воспоминания не стереть, а триггеры так просто не вытравить. Алан перестал спать на втором этаже, в их спальне. Просто потому, что там всё было пропитано едким, терпким, морозным и чуть кисловатым запахом Триши — дикими лесными ягодами и мятой. Он давно стал для Алана родным. Таким родным, что сердце скрипело, когда он улавливал его ноты, но параллельно с этим чётко осознавал — его партнёр больше не вернётся. Триша больше не обнимет его за талию перед сном и не будет шептать на ушко милых комплиментов или глупых пошлых шуток. А Алан больше не будет хихикать, скромно пряча нос в подушку, мурлыкая в ответ свои попытки флиртовать или игриво, как кошка, прогибаясь в спине. Триша больше не будет ласково гладить его спину или мять плечи в твердых и сильных руках. А Алан больше не застонет мелодично, отзываясь на такие приятные прикосновения, плавясь в руках самой дорогой для него женщины, которой он без остатка доверял всего себя. Триша больше не включит тот самый диск с той самой песней, которую они оба так любили. И не пригласит Алана потанцевать при тусклом желтом свете настольной лампы. Они больше не соприкоснутся лбами, молча глядя друг другу не то что в глаза, а в самую душу. С тех пор, как Алан остался один, эта песня стала раздирать всё нго существо на мелкие кусочки, словно животное своими когтями и зубами впивалось в грудную клетку, нещадно рвало кожу и мышцы чтобы добраться до самого сердца, сжать его в челюстях и вырвать. Триша больше никогда не назовёт его "своей деткой". А ведь он так долго был её деткой. Он так привык быть её деткой. Он так хотел быть её деткой. Только её и ничьим больше. Ему так нравилось, когда Триша его обнимала, прижимая голову к своей груди, гладя по волосам, целуя в макушку с заботой и теплом, шепча слова утешения и оставалась с ним так долго, сколько было нужно. Алан омега, он сентиментальный и чувствительный по своей природе, а потому слезу пускал часто, по поводу и без. И Триша никогда не высмеивала его склонность к плачу. Не называла это "омежьим нытьём". Она просто оставалась рядом, просто слушала и просто поддерживала, как могла. Ей это не доставляло неудобств. Ему так нравилось, когда Триша хвалила то, что он готовил. Каждый раз. Каждое утро перед работой и каждый вечер перед сном. И даже на работу Алан собирал для неё какие-то мелкие сытные перекусы, чтобы его супруга не проголодалась. Каждое утро. С любовью и теплом. Ему самому жутко нравилось это делать. Потому что он чувствовал отдачу и постоянную благодарность за этот вклад. И ему не трудно было встать пораньше чтобы уделить лишний час другой готовке. Триша была особенной альфой в его жизни. О таких другие омеги могут только тихо мечтать, читая безустанно любовные романы и томно вздыхая. Но в любовных романах никогда не было девушек и близко похожих на Тришу. Она была неповторимой. Без её присутсвия жизнь стала пугающе серой, пустой и тоскливой. К тому же, беременность не прибавляла в неё особых красок. Наоборот, отнимала. Проблем стало в несколько раз больше, а сил на их решение почти не было. Алан просто лежал на узком диванчике, обложившись со всех сторон подушами и укрывшись пледом, смотрел в одну точку расфокусированным взглядом и медленно моргал. В гнезде было относительно уютно. Но безопасности он больше не чувствовал, как и умиротворения. Разрыв такой крепкой связи, строившейся годами, стал для него ударом. Иногда он крепко задумывался о том, что чудом вообще пережил это. Мог и не вынести. Он медленно гладил свой живот через ткань голубой кофты и, поджав губы, вспоминал. "Слушай, Ал, я всё понимаю, но мы изменились. Мы начали встречаться ещё когда были совсем юными. Прошло много времени. И постепенно всё это превратилось... в скучную рутину, понимаешь? Я не готова поставить на своей жизни крест ради ребёнка. Я не хочу чтобы вся моя жизнь крутилась вокруг... этого!" Триша тогда говорила такие болезненные вещи, что Алан даже заплакать при ней не мог. Он просто сидел и молча смотрел на неё, обняв себя за плечи. Зато она была с ним честной и откровенной. И, как есть, сказала, что была готова к семейной жизни только если в ней будет не больше двух человек. В какой-то степени Алан был ей благодарен. Хотя бы за то, что она не скрыла этого, не умолчала. Могло ведь обернуться всё хуже. "Ты не подумай, что я тебе зла желаю или жизнь хочу испортить, бросив именно в такой трудный момент. Я оставлю тебе все наши накопленные деньги. Они мне не нужны. И... алименты платить буду, сколько нужно. Только бы не учавствовать во всем этом и жить спокойно дальше. Так будет лучше. Для нас обоих." Возможно, Алан так сильно страдал только потому, что не осознавал в полной мере, что могло быть действительно гораздо хуже. Ведь она могла промолчать, могла остаться с ним, испытывая на самом деле только отвращение, как к омеге, так и к их общему реьёнку. И это бы неприменно сказывалось на всей семейной жизни, отравляло её, убивало безжалостно, медленно и до невозможности болезненно. Они бы мучились все вместе долгие годы, пока чаша не наполнилась до краёв. А так... Так они избежали многих проблем. Этой мыслью Алан старался себя успокоить. Хоть и получалось не очень, но он из последних сил пытался. Тоска накрывала с головой в те моменты, когда ребёнок в утробе начинал постепенно двигаться, а потом и пинаться. Потому что Алану с одной стороны не с кем было разделить эту радость. Он не смог в момент первых ощутимых толчков позвать тихонько любимую, заворожённо прошептать одно только слово: "Пинается!" — и приложить её руку к своему животу, чтобы она это почувствовала. А потом они бы вместе стояли и улыбались, как дураки. А с другой стороны, ему некому было пожаловаться на боли, когда ребёнок пинал по почкам или другим органам, не давая спать глубокой ночью. Никого не было рядом чтобы поцеловать живот, поговорить с малышом и успокоить. Или хотя бы пожалеть несчастного Алана. Приходилось говорить с сыном самому и жалеть себя тоже самостоятельно. Алану никто не помогал обуваться, когда он уже надулся, как шарик. Ему стало сложно, да и к тому же даже страшно выходить на улицу, он стал делать это реже. Если не было веского повода — предпочитал оставаться дома. Всё, на что омега надеялся — что после появления ребёнка на свет станет проще. По крайней мере тогда уже не будет нужды заботиться о самом себе так сильно. Всю заботу он будет отдавать сыну. Всё свободное время посвящать ему. Тогда не останется ни секунды времени на то, чтобы вспоминать, думать и жалеть о потере. Он станет, наверное, жить настоящим, а не прошлым, которого не вернуть. Алан ждал этого момента с замиранием сердца. Отсчитывал дни до родов. Ему хотелось отдать себя всего на то, чтобы растить сына, позабыв обо всём на свете. Раствориться в воспитании его. И больше не думать о том, что он одинок. Алан свернулся калачиком на диване, обняв себя поперёк живота, зажмурился и громко заскулил от боли. Его нехило так пнули по рёбрам, от чего боль звоном разнеслась по всем костям и затрещала в них, как электричество в проводах. Омега на секунду прикусил нижнюю губу, из глаз его тут же брызнули слёзы сами по себе, а губы невольно натянулись в болезненной гримасе, обнажая зубы. Хотелось зарыться в одеяло и выть. Не то чтобы физическая боль была очень сильной. Но моральная в купе с ней уже нехило расшатала слабые нервы. А потому Алан мог заплакать буквально от любой незначительной мелочи. С того дня, как Триша ушла, он буквально возненавидел их любимую песню всем сердцем. Но не мог перестать её слушать раз за разом и надеяться, что всё это лишь сон. Иногда он просто закрывал глаза, и все проблемы будто бы исчезали, Триша снова смотрела ему в глаза, нежно трепала за щёки, целовала в нос, чмокала в губы и говорила, что они всегда будут вместе. И Алан ей снова верил, хоть это и был обман (в его случае ещё и самообман в придачу). Алан бы принял её назад, если бы она вдруг вернулась в случайный момент, сказала, что передумала, сказала, что любит его, сказала, что хочет быть с ним. Даже спустя так много времени. Он бы расплакался, кинулся ей на шею и стал причетать: — Не уходи от меня больше никогда! Не бросай меня! Будь со мной всегда. Я так люблю тебя, я так хочу чтобы ты была рядом всегда... А Триша, верно, снова назвала бы его своей деткой, погладила по волосам, впутав в них пальцы, нежно улыбнулась и сказала, что больше не оставит его одного. Но она не вернётся. Она больше никогда не вернётся, пусть её и ждут в этом доме, пусть её и готовы простить и принять сразу же назад. Ей больше это не нужно. Алан ей больше не нужен. Алан никому не нужен. Даже самому себе. Он так и уснул, зарывшись в подушки, поджав под себя ноги, со слезами на щеках и болью в теле. Уснул, надеясь, что проснётся утром в совсем другом мире, где всё иначе. Где Триша не ушла. Где он остался нужным и любимым омегой.