Апатия и ее Птица

      Ночные посиделки в Норе были обычаем. Негласным, о них никогда не договаривались, но сбитый режим юных обитателей уже давно потерял свою индивидуальность.       Сдвинутые кровати скрипят. Глиняные фигурки животных скучают на подоконнике, но все равно с интересно посматривают в окна. За окнами ночь, луна. Солнце — съедено крокодилом. Окно старое, деревянное, в некоторых местах потрескалась белая краска, а под ней обнажилась смущенная труха. Окно открыто, и блики луны залетают в комнату с порывами летнего ветра.       Одеяло обнимает. Его мягкие руки расползаются по всему телу, а заплатки недовольно скрипят, когда оно тянется слишком далеко. Одеяло сидит в центре кровати, а в нем — рыжий Коростель. Его волосы поблекли в ночном свете, а лицо покусал крокодил, оставив белесые шрамы.       Коростель смотрит на Эмпата. Тот что-то щебечет, но Коростель, даже нося кличку птицы, не особо понимает. Ему с трудом удается разобрать отрывки этого монолога сквозь шелест пластинки под иглой проигрывателя.       У проигрывателя сидит Королева. Он пустыми глазами смотрит вперед, будто не видя физических объектов, но при этом замечая музыку. Кажется, щебет птиц ему не интересен, а вот музыка — другое дело. Королева общается с ней утром и вечером, днем и ночью. В его изумрудных глазах проносятся ноты и голоса поющих, которым иногда вторит его собственный.       — …я тогда впервые встретился с Отцом. Вот знаете, я не возьму в толк! Он то появляется по сто раз на дню со странными вопросами, — Коростель хмыкнул. Однажды Отец спросил у него: что было раньше — Дом или его обитатели? Коростель тогда растерялся и не смог ответить. — …то пропадает чуть ли не месяцами.       — Может, он просто гуляет по дороге? — задумчиво поинтересовался Эпицентр. Его белые волосы серебрились в лунном свете, а огромная черная футболка, которую расписывали они все, поблекла и растянулась на плечах грустной гримасой.       — А может и гуляет. Но послушай, не может же никто этого не замечать! Если бы это было так, то «взрослые», — Эмпат делает пальцами кавычки на этом слове, — наверняка бы уже наваляли ему! У них же там все по графику, эти тупые часы и…       Коростель снова теряет нить разговора. Его взгляд плутает по стенам коридора, где он был несколько минут назад, пока его не пригвоздило к кровати одеяло. Надписи на стенах кричали и тянулись своими разноцветными ручонками к его рыжей голове.       Текст после чьего-то неразборчивого почерка гласил:

А судьи кто?

      Ответ все также был накорябон неаккуратно, но уловимы были некоторые слова:

… остолоп … Принц … Норе … слепой?

      Коростель понятия не имел, как могли быть связаны Принц и Нора, но не был уверен, что хочет это знать. Принц был странным, едким, словно уксус, и надменным — словом, он был Вороном.       Коростель не застал времена, когда Королева жил под его крылом. Это была интересная почва для размышлений — почему же правитель сбежал из собственного замка?       А еще Коростелю всегда хотелось узнать, почему не Принцесса и Принц или Королева и Король. Хотя смутно он понимал, что капризный характер Принца не дал бы ему стать полноценным правителем, а вот Королева держался слишком гордо и отстраненно, чтобы им не быть.       Такие вещи — вещи, которые Коростель понимал, — можно было пересчитать по трехпалым рукам Острого Нарка.       Из мыслей о государстве, отделенном от него коридором и парочкой комнат, выдернуло что-то, прилетевшее в висок острым углом. Вслед за ним прикатилась зажигалка, но ее он все же успел поймать, успешно сохранив себе оба глаза.       — Закури. Твоя унылая рожа портит весь разговор, — первым предметом оказалась пачка сигарет, а ее отправителем — Апатия.       Он сидел на полу, облокотившись спиной о стенку кровати и согнув одну ногу в колене. Мало кто из них мог похвастаться уверенностью в своих ногах. Сам Коростель быстро уставал, ходил недолго и медленно. «Спасибо, что ходил», — молчаливо напомнил ему Эрик — коляска Эмпата.       Эмпат не был ходячим, но был тонким и легким, ползал он быстрее любого жука, а еще его пальцы в близи Коростеля пугали хуже любой сороконожки.       Коростель хотел недовольно зыркнуть в сторону разговорчивой троицы, но тут же затянулся зевком. Сон опускался к нему на плечи, запахом хвои и шумом проигрывателя разглаживал складки одеяла.       Убрав ладонь ото рта, он встряхнулся. Отвечать Апатии он ничего не стал — себе дороже. Все их разговоры превращались в суд без присяжных, где одна сторона бесконечно обвиняла другую в сумасбродности — Апатию — и глупости — Коростеля.       Он повертел пачку в руках. Она не была ни помятой, ни разрисованной, какими были все пачки в Норе и, вероятно, все пачки в Доме. Все же посмотрев в сторону говорящих, он достал одну сигарету и осмотрел ее на предмет повреждений. Послышался смешок:       — Ну же, Корости! Разве ты думаешь, что мы станем тебя травить?       «Еще как станете», — пронеслось в голове. Но вслух он этого не сказал.       — Сигареты в этом месте редко имеют такой божеский вид. Где ты ее достал? — он обратился к Апатии, сопровожденный обиженным воплем Эмпата: «Эй, он мне не отвечает!»       Королева хмыкнул из своего угла комнаты. Его зеленые глаза блеснули и он, не глядя, поднял в воздух иглу проигрывателя и дал ей укусить старый пол.       — Это его личные запасы. Большая честь, между прочим, — он смотрел на Коростеля с иронией. Неаккуратная тату на его щеке, набитая когда-то давно и расползшаяся с годами, почернела в лунном свете окончательно, и Коростель захотел проверить, нет ли в его лице дыры.       Он даже потянулся пальцами, но понял, что Королева сидит слишком далеко. Странные взгляды бы его не остановили — все тут были странными, а Коростель — странным среди странных.       — Мне вас никогда не понять, — пробормотал он, держа сигарету губами и щелкая зажигалкой.       — Нас — возможно. Но если по одному, то могло бы и получиться, — низкий голос Апатии задумчиво погладил стены комнаты. — А что бы ты хотел понять, Коростель?       Он вскинул брови. Что значит по одному? Имеет ли Апатия ввиду, что Коростелю никогда не стать частью порядков Дома? Что единый организм отторгает этот имплант и выплюнет его в Наружность уже совсем скоро?       — Для начала мне надо разобраться, что тут вообще есть, прежде чем выбрать, что понимать, — он закрыл глаза и затянулся. Дым ударил в легкие и с топотом пробежался по горлу.       Послышался смех. Эмпат хлопнул кого-то по плечу. Вообще, Коростель не видел, кто это сделал, но был в этом уверен. А еще он точно знал, что пол раздачу попал Эпицентр — до Апатии и Королевы было не дотянуться.       — Детка, да ты зришь в корень! — Эмпат залился хохотом по новой. Смех его напоминал голос гиены, но Коростель настолько привык, что уже не пугался и не чувствовал отвращения. — И что же ты видишь, Коростель? — голос донесся из-за разноцветной жилетки и из-под украшенных мириадами бусин всклокоченных волос.       Иногда Коростель думал, что Эмпат куда больше похож на Ворона, чем они сами. Точнее на Сороку, но есть ли вообще между ними разница? Птица — она птица и есть. Словом, Эмпат тащил к себе все блестящее или просто лежащее неровно, складывал в свое дупло под кроватью и был счастлив. А когда его настигало особенно хорошее настроение, он начинал раздавать дары, и все вокруг будто попадали под фейерверк из эмпатских цацек.       Над вопросом Коростель призадумался. Действительно, что его окружает? Глиняные фигурки, стук пальцев Королевы, одеяло, кучка идиотов, обсуждающих не пойми что.        — Ни хрена не вижу, — честно признался он, откинувшись на подушки и распластавшись на кровати огромным рыжим блином.  Послышался хохот. Гиений голос и едкий смешок Эпицентра ударили в уши.        — Присмотрись, Коростель, — Апатия оставался спокойным, — проблем с глазами у тебя нет.        Действительно, с обычным зрением у него все было в порядке. Но ведь дело не в этом — обитатели Дома все видят иначе. А Коростель — черная овца, чужак, а новорожденный котенок, в глазах которого лишь пелена.       — Что такое дорога? — задает он вопрос, который светится в голове ярче остальных. Единственная мысль разговора, которую он не потерял.       — Дорога — это дорога, — заявляет Апатия. Коростель хочет фыркнуть, но не успевает. — На дорогу не все могут попасть, а еще меньшие — сделать это по своей воле.       Слова не вносят ясность, но порождают корешок размышлений. Дорога эта явно не обычная, иначе не было бы такой странной формулировки: что вообще значит «по своей воле»?       — Значит, эта дорога сама забирает к себе? Или кто-то туда приводит? — спрашивает Коростель, тут же отмечая изумление в глазах Эмпата. Но тот молчит, уступая место их с Апатией диалогу.       — Верно. В обоих случаях — верно, — отвечает низкий тихий голос. Руки Апатии протягиваются к нему ближе. Коростель не заметил, когда тот очутился рядом. Наверное в то время, пока он сам раздумчиво разглядывал забрызганный краской и еще бог знает чем потолок.       — Дорога — это человек?       — Нет.       — Это животное? Миф?       — Нет, это не животное. И не миф. Дорога существует, она является частью Дома. Опять же, той частью, которая открывается не для всех, — Апатия кладет руку ему на плечо. — Ты все же обучаем, Коростель, — произносит он с неясной интонацией.       — Значит, это еще одна из ваших сказок?       Эпицентр закатывает глаза. Коростель не видит этого, но знает.       — «Обучаем», ага. Ты торопишься. Даже у идиотов бывают краткие просветления.       Коростель хочет обидеться, но сил на это нет. Глаза закрываются сами собой, он хлопает веками, надеясь проморгаться.       — Слушай меня, Коростель. Слушай так внимательно, как только можешь, — заводит очередную речь Эмпат.       Коростель вслушивается в знакомый стих, но не может вспомнить его автора.

Моим стихам, написанным так рано, Что и не знала я, что я — поэт, Сорвавшимся, как брызги из фонтана, Как искры из ракет,

Ворвавшимся, как маленькие черти, В святилище, где сон и фимиам, Моим стихам о юности и смерти, — Нечитанным стихам!

Разбросанным в пыли по магазинам, Где их никто не брал и не берет, Моим стихам, как драгоценным винам, Настанет свой черед.

      Коростель поднимается на локтях и чувствует, как рука Апатии сползает с плеча. Рыжие волосы касаются изголовья кровати и ползут вверх по стене.       — Я не читатель и не поэт. Стихи — совершенно не мое, — говорит он таким тоном, словно собеседник — полный идиот.       На него смотрят с сочувствием жучки глаз. Загорелая кожа морщится в неприязни, когда брови поднимаются к переносице, изображая сожаление.       Коростеля это бесит и он выбрасывает очередной залп вопросов, наконец обретших свою форму в словах:       — Вот скажи, какой смысл пичкать меня вашими легендами? Зачем вы так рьяно пытаетесь убедить меня в том, чего не существует? — он тыкает пальцем во всех присутствующих по очереди. От морозного воздуха из окна рука взволнованно дрожит. — А даже если все это и правда, почему вы не можете объяснить по-человечески? — он бьет ладонью по одеялу, свернувшемуся в испуге на коленях. — Вот зачем ты, — он тыкает пальцем в беловласое безразличие, сидящее рядом, — создаешь иллюзию логики в этом бреду? Так нравится смотреть на чужую тупость?       Апатия глядит на него холодно.       — Это ужасно, Коростель. Когда твои вопросы глупее тебя. А когда они намного глупее, это еще ужаснее. Они как содержимое этой урны, — он тыкает пальцем в пепельницу, куда Коростель только-только выбросил окурок. — Тебе не нравится ее запах, а мне не нравится запах мертвых слов. Ты ведь не стал бы вытряхивать на меня все эти вонючие окурки и плевки? Но ты засыпаешь меня гнилыми словами-пустышками, ни на секунду не задумываясь, приятно мне это или нет. Ты вообще об этом не думаешь.       Коростель горестно вздыхает и поднимается на ноги.       — Если тебе так не нравятся мои вопросы, не надо втягивать меня в разговор, — бросает он перед выходом из комнаты.       Надписи на стенах тянутся разноцветными нитями. Они аккуратные и не очень, цветастые и однотонные, кричащие и шепчущие…

Загляни в будущее! (Гадание на чаинках, кабинет физики, каждый четверг в 18.00)

СРОЧНО ТРЕБУЮТСЯ УСЛУГИ ГРОБОВЩИКА. ПЕРВАЯ СПАЛЬНЯ, ПОЗОВИТЕ …

      Чья-то кличка размазалась от пролитой на стену воды. Вокруг все засохло цветными разводами, но Коростелю от этого только интереснее — кому из Воронов мог понадобиться гроб? Так еще и «срочно».       Тут Коростель вспомнил, что все Вороны пишут прописными буквами. Он еще раз взглянул на надпись: был ли автор белой вороной, или это просто чья-то шутка?       В голове всплыло, как Эпицентр ругал Королеву за то, что он продолжал вырисовывать свои закорючки: «не неси это дерьмо в нашу комнату! Фу, вороний дух!»

***

      Ночь он провел, слоняясь по коридорам, пока не уснул в уголке под лестницей первого этажа. На утро все тело ломило, но звон, объявляющий о начале завтрака, заставил его подняться.       В столовой было как и всегда шумно. Вороны то и дело поглядывали на их стол, а на Коростеля смотрели Монстры. Их стая была разделена на целых три комнаты: женская, мужская и та, в которую заселились они просто потому, что она пустовала.       Одобрения воспитателей у них не было, но оно никого не волновало. В Лисах и их Норах были свои законы, неподвластные взрослым.       Коростель в который раз обрадовался, что сидит с другой частью стаи. Он даже перекинулся парой фраз со Старшим и Сестрицей — они как всегда были доброжелательны к нему, но уже не предлагали под шумок сбежать в их комнату. На секунду Коростель пожалел, что не согласился раньше.       Гуляя по коридорам осыпающейся штукатурки и скрипящих полов, он засыпал стоя. В его кармане лежали завернутые в салфетку колбаски с тостов, они отягощали походку так, будто весили несколько килограмм.       Двор пока пустовал: там стояла парочка деревьев, пожухлая трава и разбросанные камни. Коростель посмотрел на угол Дома — тот, о который надо разбиться, прежде чем зайти. Об этом ему рассказал Королева, но Коростель до конца не понял. Интересно, бился ли он уже об этот угол, или у него все только впереди?       Белая уличная кошка потрусила к нему, раскидывая мелкие камешки по тропинке. Коростель присел на корточки и протянул ей ладонь. Кошка ткнулась в нее мокрым носом, обнюхала, а потом потерлась щекой о костяшки пальцев, довольно мурча. Коростель погладил ее еще несколько раз, а потом уселся на траву, скрестив ноги по-турецки. Кошка тут же запрыгнула к нему и попыталась забраться на плечи по свитеру, но учуяла запах колбасы.       Коростель достал ее из кармана и очистил от промокшей салфетки. Кошка не дала ему положить лакомство на траву или хотя бы на колени, тут же сцапав лапами его руку и довольно куснув кусок колбасы.       Коростель протянул ладонь, на которой лежал розовый диск, и улыбнулся. Кошка была грязная и потрепанная, точно так же, как Дом, его обитатели и сам Коростель.       Гладить кошек, когда они едят, — нехорошо. Поэтому он молча наблюдал, как Белая поглощает колбасу, словно крокодил — солнце.       — Птица, вскармливающая котов? Интересно, — знакомый голос донесся сзади, и улыбка споткнулась, тут же падая с лица Коростеля.       Белая, как ни в чем ни бывало, продолжала довольно жевать колбасу. Апатия подошел сзади и оказался в поле зрения. Он опустился на корточки перед Коростелем и сел на пожухлую траву. Трава была привыкшей, но это не значило, что ей это нравилась. В прочем, она же трава. Кто будет спрашивать ее мнения?       — А я думал, чего она так растолстела… — голос его понизился, он почти шептал, задумчиво глядя на кошку.       — Не сказал бы, — птица-кормилица говорила так, будто не было вчерашней ночи, урны с окурками и мертвых слов. — Она не толстая. Просто уже не выглядит так, будто вот-вот откинет лапы.       — Думаешь, ей будет проще выжить, если ее кормить? — Апатия коснулся пальцами кошачьих ушей, когда Белая закончила трапезу. Она довольно облизнулась и тут же подставила мордочку под грубые короткие пальцы.       — О чем ты? — не понял Коростель, — всем живым существам необходима пища.       — Теперь она зависит от тебя, — Апатия почесал кошку за ухом, и та замурчала, словно маленький трактор, — а ты не всегда будешь ее кормить. Когда-нибудь ты про нее забудешь или просто уедешь, а она продолжит ждать колбасы с завтрака.       Коростель тяжело вздохнул и опустил руку на пушистое пузо.       — Найдется кто-то еще, кто готов будет приносить ей еду. Конечно, я не могу кормить ее всю жизнь, но это не значит, что мне нельзя этого делать.       — Теперь — да. Ты ее приручил, — Апатия опустился пальцами к белой спине и их руки столкнулись. — Заботься о ней, Коростель.       Его голос звучал не так, как обычно. Он не знал, было ли дело в ветре, что доносил слова, или в самом Апатии. Коростель поднял глаза и столкнулся с янтарными радужками. Оказывается, все это время смотрели на него.       — Почему тебя так волнует жизнь этой кошки? — задал он вопрос, совершенно забыв, что его вопросы никому из Монстров не нравились.       — Жизнь кошки меня не волнует, — Апатия все также смотрел ему в глаза. — Попробуй переформулировать вопрос.       Коростель задумался, но решил не испытывать чужое терпение. Апатия прямо сейчас учит его своему языку, и кто он такой, чтобы отказать?       — Тебя волнует, что кому-то может достаться такая судьба? — Коростелю показалось, что они играют в гляделки, но Апатия все же моргнул. Последовал кивок. — Почему?       Вопрос повис в воздухе на добрую минуту. Белая разлеглась на коленях Коростеля, а единственным, что отличало Апатию от статуи, было шуршание его пальцев в грязной шерстке.       — Мы все попали в Дом, Коростель. У всех из нас истории разные, но не сложно догадаться, какими были ощущения, — он вздыхает и смотрит вниз, где их руки соприкасаются на спине Белой. — Справедливости не существует — мы не получим что-то только потому, что заслужили. Как и наоборот, — он постукивает пальцами по кошачьему животу. — Мир жесток. Будь это неправдой, нас бы здесь не было.       — Жесток не мир, а люди.       — В точку.       Они продолжают сидеть на траве и играть с Белой, не говоря при этом ни слова. Коростелю кажется, что Апатия незаметно придвинулся ближе, потому что он чувствует тепло чужого тела.       Уходят они только тогда, когда во двор начинают выбегать другие обитатели, знакомые со справедливостью — с ее отсутствием.

***

      Гуляя по коридорам, Коростель ловит на периферии Апатию. Сначала на первом этаже, потом на том, где они жили. Коростелю нравилось разглядывать цветастые надписи на стенах, и он часто бродил там, мог думать над одной часами.       — Ты ведь все понимаешь, не так ли? — слышится голос из-за спины.       — Понимаю? Понимаю что? — Коростель оборачивается и смотрит на Апатию так, как это редко кто-то делает. Обычно его сторонятся и шугаются в коридорах, а Коростель смотрит. Разглядывает.       — Все. То, о чем мы говорим. Надписи на стенах. Дом, — Коростель не знает, что он должен ответить, но Апатия не дает ему подумать об этом. Он делает шаг вперед. — Просто ты не хочешь это признавать. Но тебе все-все ясно, — он смотрит на Коростеля и тот видит что-то в его глазах. Что-то незнакомое, хотя в принципе эмоции в глазах Апатии незнакомы никому из обитателей Дома.       — Возможно, — уклончиво отвечает он.       — Ты боишься? — Апатия серьезен, он не окружает его загадками, потому что они обсуждают не Дом, а чувства.       — Чего мне бояться?       — Неизвестности. Того, что тебе непонятно, незнакомо, — Апатия подходит ближе и становится плечом к плечу. Проводит пальцами по надписям по стене. — Тот, кто не понимает, не смотрит на них так долго, — он барабанит пальцами по выступающим узорам.       Коростель вздыхает. Он складывает руки на груди и отводит от Апатии взгляд, смотря на носки кроссовок.       — Да, боюсь.       На него смотрят карие глаза. В полутьме коридора они почти черные, но Коростель помнит, какими они были утром на солнце — полными бликов янтарями.       — Это не так страшно, — Апатия почему-то касается его лица, потом рука опускается в рыжие волосы. Кудряшки сминаются под его пальцами. — Если ты понимаешь, то Дом не отвергает тебя. Он зовет к себе и предлагает, это не ловушка, это — Дом. Дом во всех смыслах, — он заправляет прядь за ухо и отстраняется, но не отходит дальше. Между ними чуть меньше полуметра, но это ощущается очень близко.       — Я не уверен, — Коростель сам не знает, в чем именно он не уверен, но продолжает говорить. — Я имею ввиду… Тот мир, в котором я живу, исчезнет, если я стану частью Дома. Я привык к нему.       — Да, он исчезнет, — Апатия кивает, — но разве тебя что-то в нем держит? — этот вопрос заставляет Коростеля зарыться еще глубже в свои мысли. — Не думай слишком много. Просто скажи, что чувствуешь.       — Нет, — тут же шепчет Коростель, — меня ничего здесь не держит. Но я не знаю, что будет там, куда я попаду.       — Там будет незнакомое и новое. Там будут те, кого ты сможешь приручить, и те, кто приручит тебя, — Апатия щурится и его дыхание становится совсем мелким, будто он забыл о воздухе. Коростель не знает, с чем это связано. — Мы будем там, чтобы принять тебя, — он кивает на дверь их комнаты, не отрывая взгляда. — В Доме есть место для тебя, Коростель. А еще там тебя ждут.       — Да кто же меня ждет? — он усмехается. — Всю нашу стаю я только бешу.       — Я жду, — Апатия отрезает это почти шепотом, его голос становится ниже. — А если они не ждут, то передумают потом.       Коростель не знает, что должен ответить. Он смотрит на Апатию в изумлении и хлопает глазами.       — Ты ждешь?       — Не заставляй меня повторять, — Апатия фыркает и отводит взгляд, наконец разрывая эту бесконечную борьбу.       Коростель вдруг улыбается и тихо смеется:       — Твоя кличка совершенно тебе не подходит, — он делает шаг вперед и невесомо касается чужой щеки, чтоб Апатия смотрел на него. — Ты слишком сильно обо всех заботишься. Это никак не вяжется с бездушием.       — Не обо всех, — лишь отвечает Апатия и тут же замолкает.       — А о ком? — Коростель продолжает улыбаться даже тогда, когда Апатия смотрит на него уничтожающим взглядом.       — Неважно.       — Важно. Я поделился с тобой. Теперь твоя очередь.       — Шантажист, — Апатия вздыхает. — О том, кто важен мне. О моей семье, — он смотрит на Коростеля и заканчивает фразу. — Я хочу видеть тебя в этой семье.       Улыбка Коростеля становится шире, и он гладит пальцами щеку Апатии так, как тот делал это минутами раньше.       — Совершенно не подходит.       Апатия цепляет его рукой за шею и тихо шепчет:       — Заткнись.       Коростель послушно соприкасается с ним лбами, принимая приглашение. В Дом, в семью, в руки Апатии.       В груди все загорается, будто кто-то бросил спичку в сухие листья. Коростель прикрывает глаза и целует в ответ. Он целовался раньше, но это было чем-то другим. До этого — без чувств, от скуки или просто ради интереса. Сейчас — с недоступным Апатией, безумно красивым и наконец открывшимся ему хоть немного.       Апатия отстраняется быстро, и Коростель немного расстроен этим.       — Останови меня, — шепот касается его губ.       — Зачем? — он ловит хмурый взгляд и сам улыбается. — Это приятно.       — Это не согласие. Перед таким нужно подумать, — Апатия явно настроен серьезно и, видимо, имеет какие-то особые счеты с минимальной близостью.       — Я подумал. К слову, уже давно, я думал об этом раньше. И я согласен. У меня нет причин отказать, — он гладит щеку грубыми пальцами, но не пытается поцеловать снова. Если Апатии сложно сделать это, он не будет заставлять.       — Просто знай, что ты не обязан благодарить меня за что-то, — он наклоняется и их губы соприкасаются вновь.       В этот раз он более настойчив. Не так мягок и невесом, как до этого, — он целуется так, будто хочет забрать свое. Теперь Коростель — часть его семьи, и это точка невозврата.       Белая играет на улице со странным цветком. На стенах разрастаются ветками надписи, а потом осыпаются треснувшей штукатуркой. Апатия и ее Птица сидят на одной кровати, в своей маленькой норе. Они дома, а Дом — навечно их часть.