По пути

      Говорят, чужому иногда открыться проще, чем своему. Это называется «эффект попутчика». А попутчики бывают разными. Иногда вообще не самыми приятными.       Мимо летит перекати-поле. Впереди лежит пустыня. Безжизненная, как многое на этой планете, где она родилась уже после. Много позже. Где все, на самом деле, могло уже успеть измениться.       Жизнь пробивается, цветет заново. Но люди раз за разом выбирают смерть. Или себя. Или… Она не знает ответов на вопросы, которые продолжают плодиться в ее голове. Она даже вопросы не все может сформулировать, пока бездумно, как ей кажется, топает вслед за Гулем.       Зачем?       Да, наверное, чтобы все же найти хоть какие-то ответы. Но хочет ли она их находить?       Голову печет. Воздух кажется лишенным кислорода.       Казалось, годы, проведенные под землей, были и правда лучшими в ее жизни. Да, это все было ложью. Но она была рада обманываться. Жить в этом своем мирке. Где каждый был «мил». Где каждый обманывался. Ну… Или обманывал. Да. Одни обманывались, другие обманывали. Как удобно.       Гуль идет впереди. Интересно, много ли осталось в нем от человека, которым он когда-то был?       Еще пару дней назад она сказала ему: «Я никогда не стану такой, как Вы».       А теперь. Теперь она не знает. Не лицемерила ли она, говоря эту фразу.       Иногда так бывает. Ты веришь во что-то. Или кого-то. Веришь настолько, что готов отдать свою жизнь за этих людей. Но обоготворение других тем и опасно. Люди не боги. Помимо того, что они смертны, они еще и неидеальны. Все они совершают ошибки. Ну… Или преступления против всего живого. Бывает, что уж.       Отец. Отец был не святым. Она всегда была слишком умной, чтобы так думать. Но он был опорой. Он был фундаментом. Он был тем, к кому она всегда могла прийти за советом. Или просто укрыться в его теплых объятиях. Он был той константой, которая позволяла верить: что бы ни случилось, все будет хорошо. Они построят новый мир. Мир, где будет и море, и солнце. Где уже ее дети смогут…       А потом она увидела правду. Правду про него.       Это он. Он отдал приказ о новой ядерной атаке.       Это он убил мать. Нет. Не убил. Он сделал кое-что намного более ужасное. И это ужасное сидело еще пару часов назад за столом и бессвязно хрипело. Это что-то когда-то улыбалось ей. И показывало ей солнце. Это что-то гонялось за ней по кукурузному полю. По настоящему полю. Это не было иллюзией. Это было правдой. Единственной правдой в ее жизни.       Интересно, они все сначала пребывают в этой стадии? Такой, как ее попутчик? И, может, все верят, что никогда не дойдут до состояния, когда ты уже не кто-то, а что-то. Поэтому и не делают ничего с собой. А она? Если бы она оказалась на их месте, что бы выбрала она?       Она не знает. Вот оно. Лицемерие.       «Я никогда не стану такой, как Вы».       В том и дело, что мы никогда не можем знать наверняка, как будем себя вести, пока не окажемся в конкретной ситуации. И даже оказавшись, мы далеко не всегда сделаем те самые выводы, которые помогут нам двигаться дальше.       Но они двигаются. Удивительно. Но они двигаются.       Она сама не знает, зачем, но все же задает этот вопрос.       — Мы найдем лидеров Vault-Tec, а дальше — что?       Он отвечает не сразу. В какой-то момент ей кажется, что он даже не слышит ее вопроса. Но ответ следует.       — А что бы ты хотела? Правды? — он усмехается.       — А Вы?       Он снова усмехается, глядя все еще вперед, а, кажется, на самом деле, куда-то «назад», далеко в то прошлое, где он был еще другим человеком. Или просто. Человеком. А был ли?       В произведениях, которые он когда-то читал, фильмах, которые он когда-то смотрел и даже тех, в которых снимался, бывало, поднимались эти темы. Что бы было, если бы мы жили чуть дольше, чем условная неполная сотня лет? Если бы у людей было чуть больше времени, смогли бы они стать мудрее, спокойнее, милосерднее, наконец?       Он усмехается про себя.       Или чем дальше, чем больше времени нам дается, тем более закостенелым становится наш мозг. И сердце — черствее.       Суставы перестают быть гибкими. Как и наше мировоззрение. Мы все больше замыкаемся в себе, все больше озлобляемся на этот мир. Мир, который не заслуживает, на самом деле, ни толики нашего милосердия. Потому что он — радиоактивная пустошь. Где нет ничего. Кроме палящего бесчувственного солнца. И отравленной действительности, которой мы дышим. И заражаемся.       — Ты ее знала? — вместо ответа на ее вопрос Гуль задает свой.       Люси молчит. Пинает землю носком сапога. И молчит. Старается думать о другом. Не видеть это лицо. Вспоминает, пытается вспомнить что-то хорошее. Другое. Нет, лучше ничего не вспоминать. Ни брата, который… Он жив еще? Знает ли он теперь правду? Ни Максимуса. Что с ним? Правильно ли было его оставлять так. Ранение не было тяжелым. Но дотащить на себе она бы его не смогла. А останься она с ним… Нет, лучше не думать ни о чем.       И вместо ответа Люси тоже задает новый вопрос.       — А Вы… Давно такой?       Его страшное лицо, которое, возможно, когда-то было красивым, кривится в улыбке. Но почему бы не ответить ей? Даже правду.       — Я чуть старше твоего отца. Только «чуть» - тут немного растяжимое понятие. Если так можно выразиться.       — Хватит уже говорить загадками. Они меня, честно говоря, порядком подзадолбали. Почему нельзя ответить прямо? — Люси теряет терпение.       — Так ведь и ты не отвечаешь на мои вопросы прямо, — Гуль опять усмехается, — а еще говорила, что никогда не станешь такой, как я. Поверь, девочка, я тоже в самых страшных фильмах ужасов не видел того, чем стал.       Бровь Люси изгибается. Она не знает как спросить, что такое фильмы ужасов. И в это же время ей в голову приходит ужасная мысль. Мысль о том, сколько на самом деле этому нечеловеку лет.       — Вы… Вы пережили еще первую катастрофу?!       — Бинго! Да ты сообразительная!       В это верится с трудом, но за последнее время ей пришлось поверить в столько вещей, о которых она не подозревала, что…       К горлу подкатывает ком. Это не горечь. Злоба. Кажется, она наконец научилась испытывать настоящую злобу. Злобу за то, что произошло задолго до того, как она родилась. То, за что не была в ответе. Но то, с чем ей приходится жить сейчас. За то прошлое, которое эти люди разрушили. Просто от своей жадности. И то будущее, которого никогда уже не будет. У нее. У ее детей. Злоба. Злоба очень легко рождается. Когда идешь по выжженной земле.       — Ты думаешь, одна жила в замкнутом мирке, где все было спланировано и расписано по сценарию? — он хрюкает. — Некоторые из нас, ну, иные идиоты, вроде меня, познали истину, только перешагнув рубеж среднего возраста. Так что тебе, девочка, считай, повезло. Открыть глаза чуть раньше.       Люси сжимает кулаки. Злоба полыхает внутри, желая вырваться наружу. Уничтожать. Только что? Его? А смысл. Его уже и так нет.       — Вы думаете, жизнь под землей была лишь красивой картинкой? Думаете, я была только счастливой девочкой, которая порхала в своих мечтах и ничего не понимала? Думаете, мне никогда не было грустно?! Не снились сны, воспоминания о… Думаете, мне никогда не было страшно? Было. Просто когда ты живешь в ограниченном пространстве и не представляешь, насколько большой этот мир на самом деле, ты начинаешь строить мир… Где-то еще. Может, внутри себя. В этом мире растут города, цветут сады. В этом мире есть океан. Огромный и необъятный. В этом мире есть горы, высокие и величественные. В этом мире поля, по которым можно бежать без оглядки. И…       — Как в кино, — Гуль усмехается.       — Вы очень много говорите о кино, это, кажется, играло большую роль в Вашей прошлой жизни?       Гуль снова хрюкает.       — Роль. Все мы играем свои роли, детка. И я в том числе сыграл свою роль в этой истории. Впрочем, как и ты. Было время, когда я играл роли героев. И никогда не предполагал, что так надолго застряну в несколько другой…       — Злодея, хотите сказать? — теперь Люси усмехается. — Но ведь Вы сами ее выбрали. У Вас, кажется, было немало времени. Больше, чем у остальных. Чтобы подумать и сделать какие-то выводы. Или… А зачем Вы вообще… Продолжаете? — Люси в голову приходит невероятная идея. — Может быть, в этом мире все еще есть то, или даже те, ради кого стоит продолжать? Те, кто даже простит Вас?       Даже у самой непробиваемой брони есть слабые места. И даже если собеседник не показывает этого, не значит, что ему все равно. Ни одна черта не смеет дрогнуть на когда-то лице Гуля. Но внутри что-то дергается. Что-то, что когда-то называлось эмоцией. И у нее, у них — даже были имена.       — Прощение. В этом проклятой пустоши, думаешь, есть еще ему место?       — Каждый заслуживает прощения. И каждый должен хотя бы пытаться простить себя.       Эта девчонка упертая до раздражения.       — Даже твой отец? Даже после того, что он сделал? — Гуль поднимает бровь, зная, что вытащил туза из колоды. Однако ее ответ его удивляет.       — Однажды. То, что он сделал, нельзя простить. Но его. Возможно, — она даже сама, кажется, верит в то, что говорит.       — А разве это не одно и то же? Разве людей можно отделить от их поступков?       — Можно. Поступки, конечно, говорят о нас. Но в том и дело, что они все в прошлом. Поступки не изменить. А вот люди. Могут меняться.       — Иными словами, это значит, что ты все же однажды можешь стать такой, как я? — он снова язвит, пристально глядя на нее.       Но вместо ответа на этот вопрос она признается:       — Это была моя мама. Тот дикий Гуль, которого я убила. Это была моя мама.       Они продолжают свой путь молча. Солнце палит. Ему все равно.       Перед глазами Гуля мелькают картинки прошлого. Клипы. Они так похожи на ролики, в которых он снимался. О счастливой жизни мечты. С человечком, у которого всегда поднят палец кверху. Со смехом дочки, когда она бегает по двору за собакой. Улыбками фанатов. Со спокойной уверенностью жены. Его мир. Мир, которого больше нет. И виной тому не ядерная война. Нет. Люди, которые ее затеяли. Люди, которым мало было простого счастья. Люди, которым всегда хотелось чуть больше. Люди, которые считали, что разрушив, они станут властелинами этого мира. А еще те, кто был слишком глуп. Или слишком труслив и слаб, чтобы им противостоять. К первым относилась его жена. Ко вторым — он сам. И он не знает, кто хуже. Однако внутри продолжает шевелиться. То, живое, что не дает покоя. И движет зачем-то вперед.       Люси смотрит под ноги. Один шаг. Еще один. Десятки, сотни, тысячи шагов, которые она сделает на пути к… Когда-то она и представить себе не могла, что сможет отправиться в такое длинное путешествие. А если и представляла, то виделось ей это иначе. Еще недавно весь ее мирок крутился вокруг «мечты о светлом будущем». Свадьба. Уютное житье. Дети. Приятный муж. Служение тем, кто рядом. Вера. Бесконечная вера в то, что она делает что-то важное и нужное. Все разрушилось. Рухнуло как ядерная бомба на город, который она сегодня увидела.       И вот она стоит на обломках, тщетно пытаясь понять, а был ли когда-то во всем этом смысл? Или они просто существуют. Как насекомые, которых рано или поздно раздавит чей-нибудь каблук. Но ведь чтобы двигаться дальше, нужно что-то. И ведь во всем этом ужасе было что-то. Что-то настоящее, что, возможно, стоило того, чтобы жить эту наполненную одними разочарованиями жизнь.       И Люси вспоминает. Их тихие вечера с братом и отцом. Они были правдой. Что бы ни было. Они были правдой. Те редкие моменты, которые запечатлелись в памяти, когда мама… И лицо Максимуса. Когда она впервые увидела его. Их встречи. Их разговоры. Его губы. То, как он отказался от близости, потому что… То, как этот единственный поцелуй значил больше, чем та ночь, которую… Да, она не придает ей большого значения. Она ее даже почти не помнит. Это было. Но оно в прошлом. Но не он. Она знает, что даже если небо упадет на эту землю, она все равно найдет его. Как и он ее. Посреди пустоши. Отравленной реальности, где все — ложь. Кроме них. Она знает, что он тоже думает о ней. Где-то. И что он тоже ждет. Люси поднимает голову к небу. И улыбается.