muryokuna.

ключи в скважине замочной проворачиваются, друг о друга бьются и звенят, нарушая мирную идиллию спокойствия-умиротворения апартаментов. рюноске ступает каблуками по ковру и брови его редкие собою сами охмуриваются, к переносице в недовольствии сводятся: царящее молчание непривычно.

– джинко?

молчание трехсекундное, после которого слышится небольшой погром из комнаты дальней. акутагава выдыхает и ступает на звук, ведомый, исполненно-переполненный раздражительным недовольством. пол не скрипит и под весом его не прогибается даже.

– джинко-

– ой!

ацуши сжимает в руках белую шкатулку, выполненную отдельными золотыми-золотистыми акцентами. она блеская и очень взрачная. он напрягается ощутимо, едва рюноске ближе подходит и привычной строгостью собственных черт лицевых врезается-въедается взглядом бездушно-непроглядного темно-мрачного гремучего леса в отемневших-потухших глаз. накаджиме кажется-видится, будто давление внутречерепное сдавливает череп-черепушку и заставляет все содержимое наружу показаться. словно где-то спрятавшиеся тараканы так удачно выбежали и стали беспощадно-жестоко вгрызаться-выедать последние крохи здравого смысла. ацуши сломан-изломан, сломлен и мертв; его кости обглоданы людьми и давным-давно выброшены-брошены бешеным псам на развлечение до последней их крохи-крошечки от недостатка питания в свободном мире и чешещихся зубов. он не может свыкнуться с тяжело-трагичным, кислотою проедающе-выедающим прошлым. не может привыкнуть к тягостно-неподъемной голове-головушке собственной, не может видеть отражение в зеркале и заглядывать в окно, откуда видится-слышится напоминание о неминуемой смерти. апартаменты, щедро выделенные мори-сенсеем портовой мафии в копеечку обошлись, однако, успокоения ради, акутагава как может, по-своему смотрит-высматривает и напоминает о спасении. «ты жив, джинко». «ты спасен, джинко». «ничего не будет хорошо, но ты просто жив».

– понравилась? – акутагава голову вскидывает, глазами въевшись в шкатулку. ацуши упал в забвение-небытие собственных колючих мыслей.

– я просто заметил.... она давно привлекла мое внимание. красивая....

рюноске решает свыкнуться со спутанной логикой и мыслями тигра-тигренка, потому лишь слабо плечами жмет и рассматривает-наблюдает за сценой его самопознания через ухвативший-поглотивший его внимание целиком-полностью интересный предмет. дети познают мир примерно таким же образом. акутагаве все равно. он не цепляет ярлыки, а лишь исполняет приказы сверху, приводя их в активное действие. любою ценой. он за прошлое не цепляется, а идет топорно, сохраняя время, которого каждым мигом остается ничтожно мало и еще меньше. и ему нет дела: хоть он швам расходиться начнет, на куски разваливаться, но результатом ему будет одно: выстоит. выживет, заслужит-получит желаемое, и уйдет-таки на вечный покой. накаждима лицом к лицу встречается-сталкивается с мезозоем чужих глаз и дивится искренне: непроходимые льды замораживают, умещаясь с расчетливостью и поразительной стойкостью. уважение вновь возрастает; одного взгляда пристального в рассмотрении на оное хватает вполне и того свыше.

– ты специально поставил ее в моей комнате?

рюноске молчит. обдумывает наперед все вариации последующих действий-слов и ответов, измучивается откуда-то из глубин несуществующей души-душонки собственной прямочестный ответ на попытку найти утешения со стороны чужой. чувствует, как бьются жаром отчаяния глаза тигровые и срывается на тяжелый вздох.

– это напоминание.

у ацуши задыхаются легкие. он чувствует, как где-то в космосе погибает вся солнечная система, стирается и предрешает судьбу землян. он слезы держит, честно-честно. но в носу очень-очень печет, нездорово и тягостно. заставляет себя сдержать, но на уголках глаз две предательски формируются, знаменуя заведомый проигрыш.

– о них?

акутагаву дерет на части. он видит перед собой отчаянного война, потерявшего все и теперь превратившегося в жалостливую жалость. тошно-мерзко до рвотных позывов.

– о них. – голос сочится-пропитывается ядом и желчью. – ты не единственный, кто в этом сражении что-то потерял.

«заткнись и живи дальше, или сгинь, д ж и н к о». у ацуши слов на ответ не остается. они избивают разум, в глотке застревают, не формируются в предложения и не составляют осмысленный текст. сила бессилия в очередной раз доказывает собственную власть и доминированье-превосходство на человеко-людских миром. больно. его изрезают и рвут на куски воспоминания, крошат и изворчаивают наружу, заставляя собственную кровь выплеснуть через рот. он давится и задыхается, опротивиться не может. неподвластье собственным разумом и телом доводит до изнеможения и сводит все кожные ткани разом. рюноске наблюдает, как в попытках найти аргумент и противостоять озвученным им словам накаджима борется с неспособностью ухватить больше воздуха и насытить легкие. забавно. он хватает тигрову руку и рывком резким на себя тянет. ухватывает щеки второй рукой и заставляет на себя смотреть.

– они мертвы. но ты – нет. у тебя есть возможность воплотить их планы и мечты в жизнь, стать ведомым призраками своих друзей и претворить в реальность их сладкие сны. или, ты можешь жить для себя. с тяжелым грузом боли и мучений, но пойти по головам и добиться чего-то для себя.

акутагава его из капкановой хватки выпускает и руки прячет в карманы собственной одежды.

– у нас всех лишь одна попытка прожить эту жизнь, джинко. и выбор каждый из нас делает сам.

неужели настолько простейшие вещи необходимо объяснять? рюноске вновь вздыхает и оборачивается, дабы покинуть комнату. на ацуши даже не смотрит. накаджима пытается выискать жизнь в чужих бездонных глазах. и проваливается с треском. чуть позже, ночью, после очередной провальной попытки заснуть, когда акутагава с кровати поднимется и пойдет на кухню, он заглянет в комнату к ацуши и увидит, что шкатулка стоит на прикроватной тумбочке.