Вологодские хроники

             Отпуск пролетел, словно и не бывало. Осень принесла давно ожидаемые перемены.       Губернатор Черкасов уходил в отставку.       Более всего, как ни странно, жалел о том Ладожев. Уходил огромный период — в жизни его, в жизни города. Проработали они вместе пятнадцать лет, и теперь Черкасов усиленно, используя все свои связи, продвигал Ладожева на свое место.       Время было непростое — но когда оно иным и бывало? Уже начали прокладывать железную дорогу к Вятке и к Петербургу. Железнодорожные мастерские с двумя тысячами рабочих стали главным предприятием города. В придачу к гимназиям и трем ремесленным училищам в новом двухэтажном каменном здании открыли еще и техническое железнодорожное училище — для подготовки постоянно требующихся специалистов. Население города только со времени приезда сюда Штольмана выросло в два раза. Увеличилось и количество ссыльных, ведущих в городе агитацию.              Штольман не совсем понимал — отчего большинство считало, что Ладожев желает губернаторское кресло и любыми путями к нему рвется? Да, и рвется, и желает, но…       Штольман сидел на одном из многочисленных стульев. Ладожев на подоконнике. Его кандидатура была уже практически согласована.       — Вот я уже полгода проект электростанции проталкиваю. А теперь и спрашивать не буду, возьму и построю. Вот хорошо же? Хорошо, Яков Платонович?       — Хорошо, — согласился тот.       — И телефонов у нас мало. Ну что это такое — на линии вы да я, да мы с вами. Хотя бы номеров двести нужно. Сделаем, Яков Платонович?       Штольман вздохнул:       — Александр Павлович, Черкасов же по возрасту уходит. Он и так на сколько из-за вас задержался? На полгода?       Тот рукой махнул:       — Да знаю я это всё. Спасибо, Яков Платонович.              Во всё более усложняющейся обстановке сторонников сильной власти хватало. Еще одним кандидатом на пост губернатора, предлагаемым в Петербурге, был генерал-майор, славившийся достаточно жесткой позицией. Но пробить местное лобби, где губернскими властями всё давно уже было схвачено, оказалось крайне трудно.              К Штольману постучался Петрищев.       — Войдите.       Тот мялся.       — Что такое?       — Там этот, приезжий из Петербурга. В гостинице в ресторане сидит и больно много речей говорит.       Штольман насторожился:       — О чем?       Только приезжих агитаторов ему и не хватало. Своих вдоволь. Но слишком уж мялся Петрищев.       — Так это… О нашем вице-губернаторе, и его семье тоже. Я б ему по зубам дал, так тот из военных — майор. Сам никак не могу.       Так — понял Штольман. Сам не может. Его решил направить. Как Петрищев давал в зубы, когда слухи распускали о каторжанском прошлом Штольмана, он помнил. Вроде бы Штольман всех уже отучил, но вот, видимо, не до конца.       Резко поднялся:       — Никому в зубы давать не нужно. Взысканий мало было? За доклад благодарю. В какой гостинице?       В последнее время в центре Вологды, кроме давно уже знаменитой четырехэтажной гостиницы, построили еще две немногим меньшие.       — Так в гостинице «Эрмитаж», там ресторан побольше.              В ресторане действительно сидел очень уверенный с виду, весьма представительный майор, лет около сорока, и рассказывал историю неведомо по какому кругу. Основное содержание Штольман уловил сразу: Веру Петровну Ладожеву, в бытность её в Петербурге замуж брать не спешили, оттого она бегала за женихами, пока её не застали в совершенно недвусмысленной ситуации. После чего её отцу ничего не оставалось, как подыскать среди своих подчиненных нищего и на всё согласного молодого человека.       Штольман лишь скривился. Представить Ладожева послушным и на всё согласным было еще сложнее, чем Веру Петровну бегающей за женихами.              Подошел к столику:       — Извольте пройти со мной.       Собеседники, увидав Штольмана, тут же извинились и их покинули.       Майор усмехнулся нагло:       — С какой стати?       Штольман смотрел жестко:       — По обвинению в нарушении общественного порядка, организации общественных беспорядков и дискредитации действующей власти.       Тот презрительно скривил губы:       — А более ничего не желаете?       Штольман кивнул:       — Желаю. К вашему сведению, лишь несколько дней назад в железнодорожных мастерских пытались устроить митинг, направленный против властей. К счастью, удалось всё разрешить мирно и без последствий. Появление представителя из Петербурга, пытающегося расшатать ситуацию и вновь спровоцировать недоверие к действующей власти, вызывает серьезные подозрения. Задержание оформлю официально. Рапорт направлю в том числе и по месту вашей службы.       Майор поднялся. Прошипел:       — Не посмеете. Ложь и клевета. Я вас, фараон деревенский, за оскорбление на дуэль вызову.       Штольман глянул с откровенным презрением:       — Попытайтесь. Желательно, при свидетелях. Вы своего полкового командира на дуэль еще вызывать не пробовали? Вызов полицейского чина при исполнении то же самое — уже даже не беспорядки, а однозначная измена.              Разумеется, никому и ни о чем Штольман докладывать не спешил. Но когда в правление явился, Ладожев и сам уже всё знал.       — Яков Платонович, мне крайне жаль, что вы столкнулись. Вы, конечно, его здорово напугали, так что язык он прикусит, и думаю, сразу же и уедет. Да его и так выпроводят, причем без малейшего моего участия. Видите ли, вас здесь тогда еще не было, а все остальные эту историю выслушали еще пятнадцать лет назад, и по второму кругу она никому не интересна. Разве что без диких подробностей о репутации, такого тогда не было. Вряд ли что-то новое раскопали, скорее всего, просто присочинили.       Штольман представил, что бы он сделал, если бы кто-нибудь попробовал хоть нечто подобное упомянуть об Анне.       — И чем тогда дело кончилось?       — Да ничем. Все очень скоро решили, причем с минимальным моим влиянием, что всё там полный бред. А истина — очередная состоявшаяся выгодная партия. Родители очень удачно пристроили дочь — ко всему прочему не забывайте о моем знатном происхождении, а мне в придачу к жене-красавице, как любому разумному человеку, достались приданое и связи.       Штольман смотрел задумчиво:       — А на самом деле?       — А на самом деле всё было несколько интереснее. Я её защитил однажды от одного подонка. Тот предложение собирался делать, она отказала, но слишком резко и при его дружках. А тот отомстить решил. Но тут я вовремя оказался поблизости.       Запнулся, глянул.       — В последний момент успел.       И тут же вновь заулыбался:       — А дальше по принципу: спас принцессу, давайте мне полцарства.       Штольману верилось с трудом:       — И неужели отдали?       — А куда там деваться было? Я тут же сам скомпрометировал, пришлось отдавать.       Штольман упрямо покачал головой:       — Не могло такого быть.       Тот усмехнулся:       — Яков Платонович, вы в полиции переработали. Вот отчего вы сразу самое худшее думаете? Я потом всего лишь увез Веру оттуда, в самом-то деле, не оставлять же у них и далее было. Для высшего света уже достаточно. Разумеется, просил её руки. Так что у них был шикарный выбор — или скандал, или я. Выбрали меня. Потом, правда, пожалели, но было уже поздно.       Штольман, раз уж разговор зашел, решился спросить:       — Что он за историю упоминал? Вы обидчика на дуэль вызвали?       Тот головой покачал:       — Нет, я же с Верой был едва знаком. Да и цель дуэли какая — раз всё основное в тайне осталось, так давайте теперь всем сообщим?       Штольман вдруг вспомнил давний разговор. Поверить, что Ладожев бы подобное простил, он не мог. Произнес мрачно:       — Вы его из-за угла пристрелили.       Ладожев протянул с такой укоризной, что Штольману стало стыдно:       — Яков Платонович…       Штольман представил, как бы он на подобное обвинение отреагировал. Хотел уже извиняться, но тот продолжил:       — Как я мог? Там же род известный. Подобная история прогремела бы на всю столицу, кто-нибудь вроде вас наверняка бы докопался. Я его просто головой об каменный столб стукнул, к счастью, без критических последствий. Родителям рассказали несколько приглаженный вариант. Я сразу предложил — чем всем и всегда объяснять, нам проще уехать подальше.       Штольман вспомнил пребывание в Петербурге:       — Вам повезло, что ваш тесть разумный человек.       Ладожев головой покачал:       — Это уже в результате. А поначалу мы с ним долго воевали. Вначале мой, тогда еще будущий тесть решил, что раз он мне должность по моему выбору предоставил, то может приданное ополовинить.       Штольман усмехнулся:       — Разумеется, у него ничего не вышло.       Тот подтвердил:       — Разумеется. Пересчитал всё по списку. Но столкнулись мы тогда знатно.       Штольман чуть вздохнул:       — Александр Павлович, ну неужели вам деньги так важны были?       Ладожев спокойно возразил:       — Во-первых, это было бы благородство за чужой счет. Средства не мои, а Веры Петровны. Что бы и где со мной тогда ни случилось, а её изначальная доля всегда за ней. А во-вторых, дай возможность на шею сесть, потом уже не ссадишь. Ну а после тот отчего-то решил, что меня шантажировать можно. И очень важным. Пришлось посоветовать пойти к соседям и уточнить, куда я в последнюю командировку ездил, и что сталось с теми, кто мне угрожать пытался. Вот тогда вовсе весело стало. Тесть заявил, что если бы он знал, Веру Петровну лучше бы в монастырь отослал, или за последнего нищего отдал. Видите ли, дворянам полагается только грудь в грудь и с саблей наголо. А если из-за угла по горлу — это уже не комильфо. Только уже поздно было.       Штольман не удержался, раз уж разговор такой зашел:       — Вы её любили?       Тот серьезно вдруг покачал головой:       — Тогда нет. Случай уж очень удобный был.       Штольман произнес мрачно:       — Значит, Ветлицкий был прав?       Тот резко головой качнул:       — Ветлицкий как раз сглупил, повторив полный бред. Кому-то придумалось собрать еще и совершенно дикие сплетни насчет красоты и прочего. В результате всем с первого взгляда становилось ясно, что все его россказни вранье от начала и до конца.       И задумчиво:       — В Петербурге живут большей частью довольно странные люди. Но они ладно. Ветлицкому я так и не простил.       Штольман усмехнулся. Ладожев искренне не понимал, как можно было называть некрасивой высокую — самое меньшее на полголовы выше прочих девушек, крепкую и сильную Веру Петровну.       Да и никто в Вологде бы не понял.              Ладожев глянул вслед Штольману и довольно улыбнулся. Врать впрямую он не имел привычки и даже не собирался. Один раз попадешься, и более уже не поверят. Но вот несколько романтизированный вариант истории прошел на «Ура». Теперь тот, даже что-то услышав, ни во что лезть не будет, понимая, что там слишком личное.       Благородство — очень выгодное качество. Если оно не твоё.