Вологодские хроники

      Ничего нет хорошего в том, что едва не влез неведомо во что Дмитрий. Хорошо, что всё-таки обошлось. Хорошо, что Штольман, хотя бы там, вдали, но сможет теперь защитить.       Хорошо, что выбора у него нет.       У них нет.       Анна. Его боль. Тихий голос. Глаза, словно провалы. Анна. Так следившая за дочерью, что в веселом калейдоскопе упустила дар сына.       И в отличии от него и не думавшая сбрасывать вину на Ладожева.       И лишь Дима не винил никого и ничего. Та же улыбка, сияние светлых глаз: «Мам, так вышло. Я не хотел, оно выходит само. Подумаешь, духи. Если я Мишку позову — они сразу все как шелковые будут».              Штольман попробовал поговорить:       — Аня, так же нельзя.       Да, пройдет время, они привыкнут — и примут. Но даже сейчас, так — нельзя.       — Аня, мы виноваты. Но мы отвечаем — и сейчас, и дальше. Мы нужны нашим детям, оба.       Анна смотрела глазами-провалами. Анна не прощала — себя.       Едва вырвал ответ:       — Я виновата.       И Штольман не сдержался:       — Да. Виновата. Но я — еще более. Это мой сын. Ты не простишь и меня? Точно так же — никогда?       Анна очнулась. Может лишь на миг — но очнулась:       — Что ты, Яша. Ты не был с ними целыми днями. Ты столько решал в то время — и всё же заметил, едва приехал. Ты, а не я.       Штольман взорвался:       — Мы делиться будем? Чем — детьми, обязанностями? Что мы еще поделим, Аня?       И целовал, рыдающую, бьющуюся в его руках. Целовал, прижимая так, что казалось — все косточки сейчас хрустнут. Вместе со слезами вытекали вся горечь и боль. Возвращалось давнее, притихшее было, затаившееся под спокойствием привычных будней — они вместе. Всегда и во всём. Навсегда.       Они справятся.              Ладожев, вручая очередные документы, присел на подоконник:       — Кстати, прежде чем говорить с Дмитрием, хотел обсудить с вами. На его имя в Швейцарии уже лежит серьезный капитал, все данные передам.       Штольман глянул. Прореагировал вполне ожидаемо. И уже даже и спокойно, лишь немного устало:       — Я не возьму подачку.       Тот и бровью не шевельнул:       — Да вам никто и не предлагает. Я из-за вас когда-то столько возможной прибыли упустил, что впору еще и с вас удерживать. И сами виноваты — вы же мне как-то и сказали, что я из Дмитрия бесплатного гувернера делаю. Нечего было подавать идею.       Штольман на отвлекающие речи не поддался. Привык давно уже. Глянул почти с безнадежностью. Стоило прожить всю жизнь, чтобы понять — этот мир не переделаешь.       — Дмитрий тоже не возьмет.       Тот смотрел с непонятной грустью:       — Возьмет. В общих чертах я ему свою позицию обрисовал. Неизвестно, что будет дальше со мной. С вами, с Мишкой. Еще одни яйца в независимой корзине не помешают.       Штольман упрямо сжал губы.       Тот продолжил, глядя в сторону:       — Вы никогда не задумывались, что получится, если соединить ваши идеалы и мою практичность? Что-то жуткое. И поэтому еще их надо увозить пораньше и держать подальше. Если мой просто сразу же сорвется, и натворит многое, пока сам не захлебнется, то что будет, если в большую драку вмешается ваш, я даже боюсь представить. Такие идеалисты уже строили одну коммуну. Вот только начинают они обычно робеспьерами, а заканчивают гильотенами.       Штольман покачал головой. Ладожеву в очередной раз удалось его заговорить, полностью переведя тему.       — Вы действительно в это верите? Или настолько не верите в нас во всех?       Тот так и не повернулся:       — Какая разница? Никому из тех, кто вмешается, не удастся остаться в стороне. С чистыми руками можно приходить уже на готовое. А вот ваш Платон, возможно, со временем вернется. Но это не страшно. Он воин, как и вы, а вы деретесь всего лишь на длину меча. Вырвется ли мой старший — не знаю. Эта земля притягивает.              Штольман помолчал. То, что они всё же уедут, и скорее всего, действительно — навсегда, он ощущал сейчас четко. Стоит ли биться головой о стену, если в результате оказывается прав Ладожев?       — Знаете, Александр Павлович, может, у меня и нет ваших предчувствий, но вы ошибаетесь. Где-то и в чем-то, может быть, в самом важном.       Тот криво усмехнулся:       — Дай-то Бог.              Время до отъезда то тянулось бесконечно, то вдруг неслось вскачь. Штольман уходил в отставку с неполной выслугой. Но за пределами страны значения это уже не имело. Его провожали чуть ли не всем городом, и в иной ситуации он бы расчувствовался — если бы не знал, что еще некоторое время, и он бы увольнялся уже по-другому.       Может быть, Ладожев и прав. Пожалуй, стоит уйти самому, уйти добровольно и дать возможность остальным проститься достойно. Проводить друга, коллегу, начальника, и вспоминать потом былое под рюмку. Вспоминать: «а помнишь…» И в том «а помнишь» все будут героями, вместе со Штольманом задержавшими банду, раскрывшими очередную махинацию, поймавшими жестокого убийцу. «А помните Штольмана — таких больше нет».              Ладожев если изредка и показывался, отделывался парой слов. Возможности поговорить толком не было.       Штольман первым не решался. Возможно, впервые в жизни намеренно тянул время. Намеренно закрывал глаза.       Ладожев отбыл в Московское генерал-губернаторство. Что уж у него за дела сейчас такие важные, неведомо. Штольману в них места больше не было. И от этого в груди разливалась странная пустота. Где-то, на самом краю души, было жаль несбывшегося. Серьезной должности, непростой и нелегкой работы на годы и годы. Штольман наверняка найдет себе дело везде. По его опыту, в консульствах и подобных учреждениях самые важные и сложные вопросы, связанные с той же безопасностью, обычно были пущены на самотек. Сотрудники, большей частию привыкшие к мирным временам и должностям-синекурам, попросту не желали за них браться. Он будет там нужен. Но всё же…              Успокоила Анна. Анна, ставшая вдруг неожиданно сильной и ясной.       — Всё правильно. Там мы будем нужны. Я не знаю, увижу ли я духов, или эта участь ушла навсегда. Но я вижу другое. Я могу понять — жив человек, или ушел за черту. И если жив, но тяжело ранен или болен — я тоже пойму. И даже насколько он далеко. Я уже пробовала. Я не знаю, что ждет нас, но скоро этот дар будет нужен. Очень нужен.       Штольман качнул головой:       — Не дай Бог.       Он предпочел бы в Москву.       Очень просто сказать кому-то, что его родной человек жив.       Как сказать обратное? И как понять, ты спасаешь или убиваешь? Даешь возможность принять, пусть со временем, забыть о безнадежности, подняться и идти дальше.       Или забираешь последнее, что держало кого-то на этой земле. У того, кто шел по инерции, еще во что-то пытаясь верить.       А теперь ему некуда станет идти.       Если бы спросили его, он предпочел бы работу у Кошко. Черт, он пошел бы даже в службу Варфоломеева, только прикрыть бы Анну.       Он и так прикрывал её слишком долго.       Тихие пальчики привычно очертили скулы:       — Еще не скоро, Яша. Время еще есть.              Михаила привела Вера Петровна, державшаяся довольно стойко. Пообещала приехать самое большее через месяц и остаться надолго.       Уже собранные, уже готовые отправится в путь, присели на дорожку.       Анна всё же не выдержала, повернулась, с более спокойной — но болью:       — Почему он услышал Мишку сразу, а мы — нет?       Штольман ответил, очень тихо:       — Потому что он знал. Потому Что Он Знал.              Уже в Москве Ладожев пришел их проводить. Простился с Мишкой, потрепал по голове, дал очередной десяток указаний. Велел писать и через месяц ждать в гости. Обнял и Диму, на краткий миг крепко прижав к себе, улыбнулся сразу обоим.       Отчего-то вдруг пришло осознание — Ладожев ведь тоже не хочет уезжать. Никуда — ни в Петербург, ни в Лондон.       Эта земля проросла сквозь них. Земля, которой больше нет.       Впереди завершающий этап пути.              Анна сейчас с детьми в соседнем купе. У Ангелины полное счастье — они едут на поезде. Рядом Царь Леонидас вместе с Пушком в кошачьем дорожном домике. Пушок притих, Царь Леонидас спокойный и уверенный, как и всегда. Платон серьезен — он вполне четко подозревает неладное. И явно догадывается о многом — но молчит. Надо продумать, как и что Платону объяснить, ничего не называя прямым текстом, и уже за границей — на чужой земле.       Младшие мальчишки вдвоем, и так явно держатся друг за друга.              Мужчины присели на дорожку. Молчали. Долго. Потом Штольман поднял взгляд. Тяжело спросил:       — Александр Павлович, вы же изначально всё это знали? Что у обоих детей есть способности? То-то я удивлялся, что вы так резко дружить с нами начали. Вам нужна была не Анна — Дмитрий?       Тот легко согласился:       — Пожалуй, немного догадывался. А что было делать? Я же сам мало что могу, мне силы почти не досталось. Хотя вначале я рассчитывал, что ваша Анна сможет помочь — у неё же дар активный, но вы бы меня к ней ни под каким благовидным предлогом не подпустили. Да и к лучшему — там и свои дети непростые. Оставался Дмитрий. У нас ведь темная родовая сила, а ваш Дмитрий — светлый. Они дополняют друг друга. И стабилизируют. Без Дмитрия Мишка не справился бы.       Штольман не менее тяжело спросил:       — Сказать не удосужились? Боялись, что пошлю вас — и заслуженно?       Тот изумился:       — Шутите? Родовые тайны добровольно выбалтывать? А откат кто будет ловить — Мишка? Я вам и так намекал сколько мог.       — И о Дмитрии намекали?       Тот вздохнул:       — Яков Платонович, ну что я должен был сказать? Я, мол, подозреваю, что вашему сыну мог от вашей же жены какой-то дар достаться? А то вы сами этого не понимали. Любому из детей мог. И что я, при этом, понятия не имею, какой именно, и когда проявится. Но вам ляпну, просто так. И да, Мишка темный ведьмак, и пусть он с Дмитрием на всякий случай дружит, вдруг пригодится.       Короткий взгляд, искоса, странный:       — Я что, по-вашему, самоубийца?              Штольман молчал. Смотрел перед собой. Кажется, смотреть ему больше было не на что.       Тяжело поднялся:       — Александр Павлович. Я вам благодарен за всё, что вы сейчас для детей сделали. Не думайте, что я этого не понимаю. Но на этом всё. Более общаться я не желаю. Вообще никогда.              И Ладожев усмехнулся, как всегда, легко, весело и чуть издевательски:       — Вот именно поэтому я и молчал. У вас же полутонов не существует. При первой неурядице то же самое и сказали бы. Но уже всё равно. Мишку моего увезите, и всё на этом.       Тоже поднялся:       — Прощайте, Яков Платонович. Может быть, еще когда-нибудь в Швейцарии свидимся. У меня там знаете, сколько денег?