Вологодские хроники

      Штольман молчал. Смотрел перед собой. Кажется, смотреть ему больше было не на что. Тяжело поднялся:       — Я вас знать не желаю. Вообще никогда.       И Ладожев усмехнулся, как всегда, легко, весело и чуть издевательски:       — Вот именно поэтому я и молчал. Но уже всё равно. Вы уже ничего не измените. Увозите обоих, да и всё на этом.       Тоже поднялся:       — Прощайте, Яков Платонович.       Штольман лишь губы сжал. Что за чушь ему вдруг почудилась? Всё проще. Не только Мишка не выстоит в одиночку.       Никто и нигде не выстоит в одиночку.       Вспомнилось вдруг известное дело Висмана — не зря упоминал его Ладожев. Сильнейший организатор, управленец, жесткий полицейский, сумевший навести порядок в сложнейшей ситуации, начинал Висман тоже службой своему городу. Закончил грабежами и полным произволом. Кто знает, что их удерживает на земле, этих темных?       Штольман давно уже понял одно — гасить тьму можно только светом.       — Что происходит, Александр Павлович? Опять «сгорел сарай — гори и хата?»       И тот остановился.              Штольман стоял на перроне. С Мишкой поедет провожавшая их до Москвы Вера Петровна.       Ладожев оргвопросы за полчаса решил. Вот, вроде бы взрослый разумный человек. Но как можно было сотворить столько ошибок? Даже не веря полностью никому. И мальчишки без контроля и помощи с обеих сторон рано или поздно всё равно бы куда-нибудь влезли.       Штольман тяжело вздохнул:       — Александр Павлович, кто-нибудь может мне ответить, отчего я с вами вообще когда-то связался?       Ладожев усмехнулся. Переживать о чем-то он и не собирался:       — Да по той же причине, что и я с вами. Вам без меня жить скучно будет.       Штольман буркнул мрачно:       — То-то я чувствую, вскоре жизнь нас с вами ожидает веселая.       Вздохнул. Опять — «нас».       Впрочем, и он, Штольман, тоже хорош — при всём их партнерстве где-то в глубине души всё равно не доверял до конца. Что с того, что основания у него были — тот молчал в ответ.

***

      Догорал костер. Темные ели тянули к огню тяжелые лапы. Гостиницы и постоялые дворы остались позади. Много чего осталось позади. Но впереди — самая тяжелая часть пути.       Штольман спросил задумчиво:       — Александр Павлович, а зачем вам всё-таки мой Дмитрий? Вы же только из-за него поехали.       Тот поднял голову, глянул с извечным ироническим изумлением:       — И с чего бы такие выводы? Яков Платонович, вот отчего вы вечно во что попало верите?       — Оттого, что ваш Миша клятв не давал, и влиять на него никто не сумел бы. Он в любой момент мог уехать, куда захотел бы.       Ладожев вздохнул:       — Вот то-то и оно. Догадайтесь с одного раза, куда он захотел бы.       Еловые лапы колыхались слишком близко. Спать не хотелось. Хотелось поговорить, о чем-нибудь, даже если всё и так ясно.       Слегка усмехнулся:       — А то вы приказать не смогли бы.        Тот вздохнул еще грустнее:       — Да где вы хоть одного ведьмака видели, которому хоть что-то приказать можно было бы? Дмитрию своему вы много наприказывали? Так что у меня выбор был точно такой же, как и у вас: или Дмитрий с Михаилом отправляются к черту на рога, или мы с вами. А если бы я всех подряд сдуру спасал, меня бы самое меньшее Яковом Платоновичем звали.       И тот усмехнулся в ответ:       — А самое большее?             — А самое большее — святым Георгием. Спите уже ради Бога.       И отвернулся, закутавшись в плащ.              Штольман подбросил хворосту в огонь — по спине зябко тянуло ночной сыростью. Вздохнул в свой черёд, покачал головой. Просто и далее не будет.       Но какой бы там договор с шаманами ни был, решить можно всё. Они обязательно со всем справятся — и тогда сразу домой, к семье.       Вновь вздохнул и глянул на Ладожева.       И больше никаких совместных авантюр. Ни за что.       Только спокойная и мирная жизнь.

***