Mon ange

      Смотреть, как умирают люди, это всегда тяжело. Особенно если речь идёт о публичном повешении. Невыносимо наблюдать за осуждёнными, которых, подхватив за обе руки, ведут на эшафот. Удивительно, но даже в эти моменты они ведут себя совершенно по-разному. Одни держат спину так прямо, а подбородок так высоко, что кажется, будто смертельный приговор вот-вот обернётся лишь шуткой и никогда не будет исполнен. Другие же слишком живы, чтобы умереть не по своей воле. Они вырываются, кричат и даже дерутся. Их души полны страха, ярости и боли. Это ощущается очень явно. Они сражаются за право жить, как только могут, не желая молча смотреть, как оно ускользает из их рук, словно конец оборвавшегося каната. Но всех жертв постигала одна и та же участь. Побороть петлю ещё никому не удавалось. За редким исключением. В последний раз Серёжа видел это так давно, что уже и не помнит. Но он знал, что однажды снова окажется здесь, только уже не в качестве наблюдателя.       Он стоял на деревянном эшафоте, оглядывая всё вокруг так, словно видит впервые. Этот свет, эту крепость и этих людей, собравшихся поглазеть на казнь. Никто ведь не знал ничего. Эти – случайные свидетели. И даже они были совершенно разными. Пока одни, злорадствуя и причитая, выворачивали шеи из любопытства, у других на лицах читалось сожаление и едва ли не сочувствие. В прочем, и не было случаев, когда народ единогласно признавал кого-либо героем или преступником, ибо каждый таил внутри своё суждение, не осмеливаясь озвучить его напрямую. Щурясь от солнца, Серёжа потянулся было прикрыть глаза ладонью, но вовремя вспомнил, что руки его связаны. Он тяжело вздохнул и устало осмотрел стоявших слева Рылеева и Пестеля. Неприязнь по отношению к окружающим и сложившейся ситуации, исходящая от них, чувствовалась за несколько миль. Ни Кондратий, ни Павел, кажется, не испытывали страха. Только ненависть. Они оба не теряли самообладания и глядели на зевак сверху вниз, несмотря на кандалы. Люди удивительно скверного и в то же время потрясающего характера. Но Серёжу их поведение совершенно не интересовало. Стоило ему повернуть голову направо, как в сердце что-то больно кольнуло.       Миша стоял совсем рядом. Такой отстранённый и напуганный. Теперь трудно было поверить, что когда-то на его плечах лежала ответственность за душевное состояние армии. Он мастерски заводил публику и раззадоривал солдат, а те, воодушевлённые его словами, были готовы хоть горы свернуть. Миша умел разряжать внезапно накалившуюся обстановку и мирил сослуживцев. Он скреплял их всех, объединившихся для единого дела, как соединяет два берега широкий мост. Без него они бы все давно разругались и больше бы никогда не сошлись. Миша всегда много смеялся, и те, кто видел его впервые, вовсе не воспринимали его серьёзно. Но Серёжа как никто другой знал, что, когда дело касалось чего-то важного, он вмиг становился сосредоточенным и ничего не упускал из внимания. В таком состоянии он казался Серёже ещё более очаровательным. Но теперь от былой жизнерадостности не осталось и следа. Миша угасал на глазах, и огоньки в его взгляде с каждым днём, проведённом в заточении, становились всё тусклее, пока не исчезли вовсе. Больнее всего Серёже становилось от того, что он ничем не может ему помочь. Он видит Мишу лишь во второй за семь месяцев, а поговорить с ним ему удалось только пару часов назад.       Сегодня ночью не спал никто. Ни заключённые, ни смотритель тюрьмы, ни сторожа. Все боялись сомкнуть глаз, но по крайне разным причинам. Когда до рассвета оставалось по ощущениям около двух часов, Серёжа позвал проходящих мимо сторожей. Ему была невыносима мысль, что в каком-то каземате его Мишель вынужден справляться со страхом и тревогой совсем один. Он не может бросить его в трудную минуту, ибо Мишель его никогда не бросал. Однажды посреди заснеженного поля он без раздумий бросился к лежащему на земле Серёже. Он один. Ему было всё равно, что кругом кровь. Что это конец. Что они проиграли. Миша никого и ничего вокруг не слышал. Серёжа вдруг понял, что не сумел бы оставить его в одиночестве, даже если бы Мишель не стоял возле него на коленях тогда. И что он сейчас делает это не из чувства долга или угрызений совести. Он обещал ему. И точно знал, что сдержит это обещание, во что бы то ни стало. Серёжа попросил сторожей перевести Мишу в соседнюю камеру. Он просил их обоих, не зная, кто откликнется на просьбу. Один из них, кажется, Трофимов, молча выслушал Серёжу, а после сказал, что спросит позволения у фейерверкера Соколова и вернётся. Второй же, вероятно, Шибаев, остался стоять возле дверей каземата, дожидаясь указаний. Он смотрел в одну точку, размышляя о чем-то. Видимо, придя к какому-то выводу, он вздохнул и тихо произнёс: «Мне жаль, что так вышло, Сергей Иванович». Серёжа горько усмехнулся. Он жалел, но не о том, что совершил, а о том, чего не успел совершить. Через пару минут вернулся Трофимов и на вопросительные взгляды мужчин ответил коротким кивком. Сторожа развернулись и направились вперёд по коридору. Стук сапог отбивался от каменных стен и эхом разносился по всей куртине. С каждым новым ударов биение сердца Серёжи становилось всё быстрее и отчётливее.        Миша наделал много шума. Внезапно появившиеся сторожа напугали его до полусмерти. Страх звенел в его дрожащем голосе, он всё кричал: «Куда вы меня ведёте?! Оставьте меня!». Кричал так, как кричат люди, отчаянно желающие жить. Кричал так, что хотелось забиться в угол и заткнуть уши. Но они не дети, и сидят взаперти не потому, что маменька с папенькой громко бранятся.       Когда крики стали громче и ближе, Серёжа прижался в решётке, что служила своеобразным окном в камере. Миша метался, словно загнанный в угол раненый зверь. Шибаев и Трофимов едва могли удержать его вдвоём. Они остановились возле каземата, напротив которого располагалась камера Серёжи. Как только Трофимов вынул из кармана связку ключей и стал проворачивать нужный в замочной скважине, Миша притих в руках Шибаева и, прерывисто дыша, следил за его движениями. Дверь со скрипом отворилась. Шибаев затолкнул Мишу в камеру, и Трофимов снова запер её. «Спасибо» – прошептал Серёжа сторожам. Трофимов кивнул, и они с Шибаевым вернулись к исполнению своих обязанностей. «Зачем вы меня сюда привели?!» – крикнул Миша, повиснув на решётке. «Мишель!» – громко окликнул его Серёжа. «Серёжа?» – Миша взглянул на окно соседней камеры и, увидев лицо Муравьёва, обомлел. Он привык, что так его называл только Серёжа, и ему это ужасно нравилось. В его глазах, до этого момента таких пустых и бегающих из угла в угол, вспыхнула искра радости. «Серёжа!» – счастливо воскликнул он и улыбнулся, должно быть, впервые за долгое время. «Это ты попросил?» – искренне удивился Мишель. «Да, я» – ответил Серёжа. «Ты не представляешь, как я тебе благодарен!»       Они разговаривали до самого рассвета. Обо всём, что приходило в голову. Но когда, поднимая глаза к потолку, ты видишь над собой медленно раскачивающуюся петлю, все твои мысли могут быть заняты лишь этим. Они вместе размышляли о том, что произойдёт с их душами, как только верёвки перестанут давить на шею, а сердца – чувствовать боль. О том, сколько ещё проживут их души за пределами мирской жизни, и будут ли это всё ещё их души. Несмотря на то, что подобные разговоры пугали их обоих, они долго беседовали именно об этом. Известно, что всё в этой вселенной имеет конец, но может ли статься, что смерть не есть конец? Ведь человеческое сознание можно с уверенностью отнести к лучшим изваяниям Творца. А разве может выдающееся творение Создателя подвергаться тлену подобно плоти? Немыслимо. Все обязательно происходит иначе. Они оба в это верили. Или лишь надеялись. Но даже эта маленькая надежда горела ярче звёзд, как единственное светлое окно в бесконечной веренице тёмных стёкол. Быть может, они встретятся в следующей жизни?       Иногда Серёже казалось, что время остановилось, чтобы позволить им с Мишей прожить чуть дольше, чем отведено. Чуть дольше поговорить и послушать голоса друг друга, которые они больше никогда не услышат. И потому Серёжа старался уловить каждое слово, произнесённое Мишелем, специально или ненароком. Но Миша словно с трудом поддерживал разговор. Говорить приходилось громко, едва ли не кричать, и его голос, и без того надорвавшийся, слегка охрип. Он устал. Страх скорой смерти перекрывал ему кислород и лишал дара речи. Смерть ходила за ним по пятам и в конце концов остановилась так близко, что он стал ощущать её леденящее дыхание. Нарастающая тревога эхом отзывалась в его голове, заставляя вцепиться пальцами в волосы и до боли сжать их. Серёжа чувствовал это всем своим существом, несмотря на широкие стены куртины, что разделяли их. Ему хотелось помочь Мише справиться с этой болью. Обнять его, погладить по голове, взять его ладони в свои, переплести пальцы. Прижать к себе и больше никогда не отпускать. Только бы не отдавать его палачам. Миша отчаянно нуждался в опоре, а Серёжа отчаянно желал быть ею для него. Он был готов подставить плечо, на которое всегда можно опереться и просто забыться, ни о чём не думая, но все эти желания со звоном разбивались о разлучающие их преграды. Серёже вдруг захотелось извиниться перед Мишелем за всё. За то, что втянул его в эту изначально рискованную авантюру. За то, что они сидят в казематах, а их ноги скованы цепями. За то, что они так и не смогли объяснить друг другу.       На самом деле судьба свела их дважды. В день, когда Серёжа впервые увидел Мишу, такого искрящегося, шумного, громкого и выделяющегося на фоне серьёзных педантичных офицеров. И в день, когда Миша впервые поцеловал Серёжу. Должно быть, он сделал это случайно, поддавшись чувствам, однако этой случайности они оба обязаны своим небольшим и недолгим счастьем. Каждый из них запомнил тот момент до мелочей. Они стояли друг напротив друга и просто беседовали о чём-то лёгком, светлом, непринуждённом. Мишель рассказывал историю о том, как один подпоручик имел неосторожность с ним спорить, и проспорил свою младшую сестру Екатерину Матвеевну, а та, узнав об этом, отходила его хлыстом, отобранным у конюха. Серёжа, удивившись, громко рассмеялся в сторону. А когда он повернулся обратно, Миша был уже слишком близко. У него были холодные губы и щёки, но поцелуй, несмотря на это, был теплее летних солнечных лучей. Мишель, наверное, и сам был солнцем. Серёжа оторопел и застыл на месте, словно ледяная статуя. Спустя несколько секунд Миша опомнился и почти отпрыгнул. «Серёж…» – его глаза забегали, а дыхание стало неровным, даже лихорадочным. «Серёж, прости, я… я не знаю, как тебе это объяснить, я» – страх, вставший поперёк горла, заставил его заикаться. Он жутко боялся, что Серёжа сейчас просто развернётся и уйдёт, но тот не двигался. Миша покачал головой и закрыл лицо руками, не в силах справиться с эмоциями. «Мишель. Посмотри на меня» – попросил его Серёжа. Миша неловко поднял глаза. Серёжины пальцы в белых перчатках обхватили его запястье и потянули на себя. Мишель едва ли не упал в его объятия, и губы Серёжи мгновенно обожгли его уста, словно ободок чашки с чаем. Этот поцелуй, в отличие от предыдущего, был не просто тёплым, он был горячим и резким. Настолько, что им сразу перестало хватать воздуха. Серёжа забросил руку Миши себе на плечо и отпустил, чтобы переместить обе ладони на его талию, чувствуя, как его пальцы скользят выше по предплечьям, останавливаются на эполетах и сжимают их. Они целовались отчаянно, как в последний раз, то кусая друг друга, то нежно зализывая раны. Им было плевать, что их могли увидеть и чем это могло закончиться. Они слишком долго ждали этого, чтобы отвлечься от своего безрассудства. Мишель отстранился первый, но нехотя, через силу. Тяжело дыша, он огляделся по сторонам, а затем снова посмотрел на Серёжу. Несколько минут они смотрели друг другу в глаза, не находя нужных слов. В прочем, они, наверное, были не к чему. Серёжа не отпускал Мишу, а тот всё ещё держал руки на его плечах. На улице шёл снег, и снежинки оседали на одежде, путались в волосах, таяли на кончике носа. Они были такими крупными, что Серёжа мог отчётливо рассмотреть их лучики у Миши на ресницах. Или дело было в том, что они стояли практически вплотную? Заметив пристальный взор, Мишель отвёл взгляд и смущённо улыбнулся, а после, хлопнув Серёжу по плечу, сказал «Пойдём. Холодно». Как будто ничего и не было.       На следующий день Миша избегал встречаться взглядами с Серёжей, несмотря на его вчерашнюю реакцию. Да и Серёжа не знал, как теперь себя вести. Он не мог разобраться в бесконечном круговороте чувств. Мысли крутились в быстром вихре, а он попросту не успевал выхватить нужные и сопоставить их друг с другом. Сердце и разум сплелись в какую-то неясно длинную, запутанную нить, которая никак не поддавалась Серёже. Он дорожил Мишей. Правда, очень. Их дружба зародилась не потому, что они оба оказались вдали от семьи. В Черниговском полку служило много народу, но ни один не был так близок Серёже, как Мишель. Если его спрашивали о близких друзьях, то в первую очередь он думал о Мише. Серёже казалось, что так, как дружат они с Мишелем, дружат и все люди, называющие себя хорошими друзьями. Среди своего нынешнего окружения он такого ещё не встречал. Так, может, дело в том, что между всеми этими людьми и существует настоящая дружба, а между ним и Мишей нечто большее? Ведь, будь они и впрямь только товарищами, Миша не поцеловал бы его, а Серёжа бы не вспоминал об этом каждую свободную минуту? Люди вокруг словно начали его раздражать. Слишком шумные, слишком разговорчивые, их слишком много. Он заперся в комнате, сел за стол и, зарывшись пальцами в волосы, закрыл глаза. С одной стороны, это всё жутко глупо, странно и неправильно. Но с другой ведь всё совершенно по-другому. Легко, светло и спокойно. Стоило Серёже склониться к одной из сторон, как в голову тут же закрадывалась сомнения. Он не знал, что с этим делать. Но часто ловил себя на том, что, после вчерашнего, он не смотрит на Мишеля, изредка мелькающего у него перед глазами, как-то иначе. Наоборот, как раньше, с теплотой и, кажется, с плохо скрываемым очарованием, всматриваясь в каждую черту его лица. Влюблённо. И это, должно быть, не имеет другого названия. Серёжа, хлопнув ладонью по столу, тяжело вздохнул и осмотрел бумаги, лежащие на нём. Взгляд зацепился за конверт. Письмо для Ани. У него не было ни малейшего желания вспоминать, что он в нём написал. Так будет лучше. Почему в том, что происходит в твоём собственном сердце, разобраться труднее всего? Если это не выходит даже у тебя самого, то сможет ли в этом разобраться другой человек?       Эти несколько недель показались Серёже вечностью, в то время как у окружающих словно исчезло ощущение времени. Подготовка к выступлению шла своим чередом, а солдаты то и дело доставляли письма от петербургских товарищей. И только Миша с Серёжей были обеспокоены происходящим между ними. Они как бы случайно пересекались взглядами, после чего каждый отводил глаза в сторону и тут же задумывался. Мишель был подавлен и явно жалел о том, что позволил себе проявить чувства. Серёже бы очень хотелось переубедить его, но он был не в силах разобраться даже в самом себе. Им непременно нужно было поговорить. Но Серёжа не знал, как подступиться к нему. Неизвестно, чем бы это закончилось, если бы под конец дня Миша не проявил инициативу и не подошёл к Серёже. Снова. Они долго смотрели друг другу в глаза, прежде чем заговорить. «Серёж, нам нужно поговорить» – начал Мишель неуверенно и тихо. Он хотел продолжить, но голос его предательски дрогнул и он ненадолго замолчал. «Давай, пожалуйста, всё забудем?» – попросил Миша, с надеждой заглядывая на Серёжу. Этот взгляд больших карих глаз, полный отчаяния, заставил Серёжино сердце обливаться кровью. Он ждал ответа и, кажется, был готов принять его любым. Серёжа скрестил руки на груди и покачал головой. «Ты правда думаешь, что у нас получится?» – спросил он, подняв глаза на Мишу. «У нас, быть может, и не выйдет. Забудь ты. Пожалуйста» – едва ли не умолял Мишель. То, о чём он говорил, причиняло ему сильную боль. Он не хотел и не мог забывать, а потому просил забыть Серёжу. Чтобы самому сохранить этот осколок счастья и беречь его до самой смерти. Это воспоминание должно было остаться хотя бы у одного из них и уйти с ним в могилу. «Ну почему ты молчишь? Скажи мне, что вырвешь это из памяти и, если пожелаешь, я уйду. И больше ты меня не увидишь» – бесцветным голосом произнёс Миша. Серёжа едва не поперхнулся. Последние слова эхом раздавались в его голове. Он и вообразить не мог, что Мишель, его единственный лучик солнца, которому он был обязан самыми тёплыми воспоминаниями, когда-нибудь скажет ему подобное. Неужели он и вправду думает, что Серёжа может желать его отстранения? Миша был ему дороже, наверное, всего света. Этого государства и этого дела. Во всяком случае, когда приходилось думать о дальнейших судьбах членов Южного общества, прежде всего в его сознании возникала мысль о Мише. Он заслуживал жизни больше, чем все они. Больше, чем сам Серёжа. Он обязательно найдёт способ уберечь Мишеля от страшной участи. Будет оправдывать его на допросах, несмотря на то, что знает: Миша не станет отрекаться от обвинений и, кроме того, попытается взять часть вины Серёжи на себя. Это пугало больше всего. Он должен сделать всё, чтобы защитить Мишу. Что угодно, только бы он остался в живых. «Я не желаю ничего забывать. И тебя отпускать я тоже не желаю» – сказал Серёжа, взяв ладони Мишеля в свои. Тот, словно не веря в происходящее, посмотрел сначала на их руки, а затем на Серёжу. В его глазах застыли молчаливая радость и, кажется слёзы, что вот-вот начнут катиться по щекам. Миша хотел что-то сказать, но вместо этого он молчал, сглатывая ком в горле. «Но мы не сможем, Мишель…» – добавил Серёжа, чувствуя, как сильно тонкие пальцы Миши стискивают его ладони. Мимолётное счастье во взгляде тут же сменилось болезненным недоумением. «Я не хочу, чтобы ты пострадал, понимаешь?» – продолжил Серёжа, протянув руку к его лицу и ласковым касанием смахнув слезу с щеки. «Нет! Я знаю, чего это может стоить нам! Но мы выбрали этот путь не для того, чтобы теперь страшиться последствий!» – чуть громче воскликнул Мишель. Серёжа не мог оторвать от него взгляд. Эта безрассудная храбрость и упрямство поражали его до глубины души. Откуда они взялись и как уживались в одном только человеке? И на что ещё Миша был готов ради их совместного будущего? А на что был готов ради него Серёжа? «Только если ты захочешь…» – тихо сказал Миша. Серёжа внимательно вглядывался в его лицо. Какой же он всё таки дурачок. «Я люблю тебя, Серёж, безмерно люблю, разве ты не видишь? Разве ты….» – успел прошептать Мишель на одном дыхании прежде, чем Серёжа одним рывком прижал его к себе, не давая договорить. Миша покорно уткнулся ему куда-то в шею, спешно цепляясь за его плечи. Серёжа опустил подбородок ему на макушку, осторожно поглаживая его по спине, и чётко осознал, что не готов его отпустить. Так сильно, как своим Мишелем, он не дорожил даже своей жизнью. И если придётся пожертвовать собой, чтобы уберечь его от смертного приговора, он без колебаний сделает это, как бы Миша ни противился. Потому что не может поступить иначе. Потому что любит его. Только что понял, что любит. «Я вижу, mon ange, вижу» – ласково произнёс Серёжа, поцеловав Мишеля в макушку. «Знал бы ты, как я нуждаюсь в тебе» – пробурчал он едва разборчиво. Серёжа, очарованный, усмехнулся и, чувствуя, как Миша сцепляет руки за его спиной, заверил: «Я всегда буду рядом, слышишь?» Больно было говорить это, ведь если у Мишеля был хоть какой-то шанс на милость, то у Серёжи не было и надежды на каторгу. Полно. Как бы ни обернулась их судьба и каким бы ни было будущее, у них есть настоящее. А в настоящем друг у друга есть они. И они были в праве распоряжаться настоящим как им заблагорассудится. «Серёж?» – вдруг позвал его Миша. «Что, mon ange?» – отозвался Серёжа, крепче обнимая его. «А как же Аня?» – этот вопрос заставил Серёжу напрячься и глубоко вздохнуть. В последнее время он часто думал об Ане. Раньше он был уверен в том, что любит её. Ровно до того момента, как в их с Мишей отношениях всё резко изменилось. После их первого поцелуя Серёжу повсюду преследовало чувство вины. Сильнее всего глодало то, что он без задней мысли поцеловал Мишеля во второй раз, даже не вспомнив при этом об Ане. Он и вправду был очень виноват перед ней. Серёже представлялась она, сидящая возле высокого окна, задумчиво глядящая вдаль и осторожно касающаяся пальцем стекла. Он знал, что Аня ждала его возвращения, и ему было очень стыдно за своё предательство. Он изменил ей. Предал её, пока она терпеливо ждала. Недопустимо было и дальше её обманывать. Ему хотелось скорее во всём признаться Ане, но изложить свою вину на несчастном клочке бумаги было бы чудовищно, а встретиться с ней просто не предоставлялось возможным. Неприятное чувство, разлившееся в груди, сразу поглотило царившую недавно умиротворённость. Серёжа посмотрел сверху на Мишеля, который тихо растворялся в его объятиях. И что они сейчас творят? А ведь это нечестно и по отношению к нему тоже. «Не знаю, Мишель. Мне не хочется лгать ей, но и рассказать об этом я не могу.» – наконец ответил Серёжа, вспомнив, что Миша задал ему вопрос. Аня обязательно узнает. Когда он решится переписать и отправить то письмо. Не сейчас. Потому что сейчас существовали только они вдвоём.       Они оба были в замешательстве. Порой люди очень по-разному относятся к друзьям и возлюбленным, однако изменений в отношении друг к другу ни Миша, ни Серёжа не заметили. Неужто они и в правду всегда были влюблены друг в друга? Всегда находили друг друга привлекательными, но не придавали этому значения? Всегда были ближе друг к другу, чем им казалось? Серёжа всегда обнимал Мишеля чуть дольше, чем остальных приятелей? Всегда смотрел на него, когда тот отворачивался? Быть может. Он уже ничему не удивлялся. Но разве Мишель всегда заигрывал с Серёжей? А заигрывания всегда волновали кровь и Серёжа воспринимал их как некий вызов? Он явно упустил момент, когда простые шутки стали приобретать подтекст, которого не было раньше. Откровенный, то и дело проскальзывающий, словно змея, меж слов, искренний и крайне неприличный. Хитрая, бесстыжая улыбка Миши, которой сопровождались эти заигрывания, заводила Серёжу в считанные секунды. Он никогда бы не подумал, что Мишель может вести себя вот так. Оказалось, что может. Может просто подойти к Серёже совсем близко и едва коснуться его губ своими, а после отстраниться, дразня и не давая себя поцеловать. И может, давясь смехом, убежать прежде, чем Серёжа захочет удержать его. Он ненавидел, когда Миша так делал. Это вызывало единственное желание: догнать его и вжать в ближайшую стену, чтобы он больше не думал убегать. Когда Мишель в очередной раз решил подразнить Серёжу, тот сразу схватил его за руку и притянул к себе. Он достаточно сбегал, на этот раз так просто ему не вырваться. В прочем, он и не стремился. Миша снова улыбнулся. Хитро, лукаво. Серёжа наклонился вперёд и они соприкоснулись лбами. «Ещё раз так сделаешь…» – вкрадчиво произнёс он, глядя в светящиеся коварством глаза напротив. Мишель склонил голову вбок, ухмыляясь ему в губы. Он явно испытывал удовольствие от этой игры. Ему нравилось раззадоривать Серёжу и наблюдать за тем, как он, не получая желаемого, злится. Миша замер, ожидая завершения фразы. «И я возьму тебя прямо на этом столе» – продолжил Серёжа, проводя свободной рукой по его спине. Мишель прерывисто выдохнул и инстинктивно схватился за его плечо, чувствуя, как Серёжина рука сжимает его бедро. Он ждал именно этого ответа. Бесстыжая улыбка растворилась в страстном поцелуе. Серёжа с упоением заметил, что Миша едва успевает отвечать на него. Он выбил из его лёгких весь воздух своими словами. Когда Мишель сжал его плечо и, промычав что-то в поцелуй, больно укусил его за нижнюю губу, Серёжа отстранился. Миша жадно глотал воздух, пытаясь отдышаться. Серёжа победно улыбнулся, поцеловал его в щёку и, не убирая руки, разжал пальцы на его бедре. Мишель смотрел на него слегка помутневшим взглядом. «А если я продолжу так делать?» – спросил он, учащённо дыша. На его лице вновь заиграла хитрая улыбка. Серёжа, облизывая укушенную губу, подался вперёд. «Ты знаешь, что тогда произойдёт» – прошептал он, обжигая его шею горячим дыханием.       Серёже с трудом удавалось сохранять спокойствие, когда на следующий день Миша снова так сделал. Ему казалось, что на этот раз Мишель позволит себя поцеловать, но в последний момент он снова убежал. Было прекрасно видно, как ему не хотелось отстраняться, как трудно ему было не поддаться искушению, однако он всё же заставил себя развернуться и уйти. И Серёжа просто отпустил его, расцепив руки, успевшие сомкнуться на его талии. Миша дал ему своё молчаливое, пылкое согласие. Теперь Серёжа наконец поймает его.       Мишель стоял спиной к нему, разбирая завал на рабочем столе. Меньше всего он был похож на человека, у которого всегда и всё лежит на своих местах, однако Миша действительно очень чистоплотен. Кажется, что у него всегда всё будто бы наперекосяк и на ходу, но эти убеждения быстро рассеиваются, стоит взглянуть на пространство вокруг него. Серёжа усмехнувшись своим размышлениям, подошёл к нему сзади и, уперевшись обеими руками в стол, опустил подбородок ему на плечо. Миша вздрогнул от неожиданности, оказавшись зажатым между столом и Серёжей, и перестал раскладывать бумаги по стопкам. Он повернул голову, чтобы увидеть довольное лицо Серёжи и спросил шёпотом: «Ты чего?». Словно не помнил их вчерашнего безумного разговора. Вместо ответа Серёжа потянулся к воротнику его мундира и расстегнул верхнюю пуговицу, с ухмылкой наблюдая за его реакцией. Мишель настороженно проследил за тем, как его рука опускается ниже, ловко вытаскивая пуговицы из петель. Оставив это занятие, Серёжа отодвинул часть воротника и припал губами к обнажённой шее. Миша прерывисто выдохнул, непроизвольно прижимаясь к нему всем телом. Да. Именно то, чего он ждал. Столь чувственная отдача сводила Серёжу с ума. Он ощущал дрожь, прошедшую по позвоночнику Мишеля, и это будоражило, заводило, всколыхивало все чувства одновременно. «Серёж…» – надрывисто прошептал Миша. Серёжа запустил руку под его рубашку, оголяя одно плечо практически полностью, и слегка прикусил нежную кожу на ключицах, дабы не осталось следов. «Пообещай, что ты всегда будешь со мной.» – попросил Мишель, силясь сохранить самообладание. Серёжа оставил на его плече невесомый поцелуй, после чего поднялся к уху и, коснувшись губами чувствительной кожи за ним, шепнул тихое, но уверенное «обещаю». Только одно это слово смогло разрушить всю сдержанность Миши. И Серёжа был уверен, что сдержит это обещание во что бы то ни стало. Эта ночь навсегда останется отражением их душ. Ярким светящимся пятном в череде чёрных дней, пылающим костром в кромешной тьме, надписью «любовь», выжженной на их сердцах изнутри. Они ещё не видели друг друга такими. Но, увидев, постарались запомнить так, чтобы эти образы въелись в память, вцепились в горло мёртвой хваткой и не отпускали до самого конца. Эти стоны, заглушённые то поцелуем, то ладонью, и неважно, чьей именно. Пальцы, крепко сжимающие край скрипящего стола. Красные полосы, оставленные на плечах и спине. Сорвавшееся дыхание. Укусы, но такие лёгкие и ласковые, что вынуждают дрожать и выгибаться. Резкие, глубокие толчки и попытки набрать воздух в лёгкие. Трепет ресниц, растрепавшиеся волосы и красные искусанные губы. Всё оставило следы и шрамы не только на теле, но и на сердце. Там, где никто не видит.       После они просидели друг напротив друга около получаса, не зная, что с этим делать и как теперь быть. Когда Серёжа протянул руку к лицу Миши, а тот прижался к ней щекой, они оба поняли, что как прежде уже точно никогда не будет. Поняли, что не смогут друг без друга. Что отныне они связаны не только общей правой целью. Их руки отныне были связаны прочными нитями. И эти нити обязательно удержат их руки соединёнными, что бы ни произошло.       С тех пор они многое прошли вместе. Угрозы, переживания, страх. Но за всё это время они ни разу не усомнились в правильности своего выбора. Они знали: что бы ни случилось, каким бы страшным ни было наказание, если вдруг кто-нибудь что-нибудь прознает, они друг от друга не откажутся. С каждой секундой, что они были рядом, эта уверенность только укреплялась. Они старались не терять времени, когда оставались наедине, ведь его было так ничтожно мало. Целовались, как сумасшедшие, несмотря на то, что были вынуждены постоянно оглядываться и прислушиваться к каждому шороху. Но одних поцелуев им хватало ненадолго. Когда желание становилось невыносимым до дрожи в коленях, они оба срывались, находя любые поводы для только одной причины. А потом снова ограничивались быстрыми, прерывистыми поцелуями. Отсутствие возможности прикоснуться друг к другу в любой момент, конечно, расстраивало их, но всё же они были счастливы. Серёжа никогда ещё не испытывал такой благодарности, как за то, что судьба подарила ему Мишу. Перед его глазами не было примера родителей, который помог бы ему выстроить понятие о любви и взаимопонимании. Однако он точно знал: те нити, что связывают их с Мишелем, и есть любовь. Он убеждался в этом постоянно. Этому свидетельствовали такие, казалось бы, простые мелочи, которые нельзя было оставить без внимания. Миша интересовался его самочувствием, если видел, что он невесел, беспокоился о нём, выслушивал, поддерживал, искренне смеялся над иногда нелепыми Серёжиными шутками, с неподдельным интересом в глазах слушал истории из его прошлого и молча находился рядом, если этого требовала ситуация. Аня, конечно, тоже когда-то делала всё это, но в случае с Мишей Серёже хотелось вернуть ему любовь в двойном размере. Он старался сделать для него всё. Чтобы Мишель ни разу не усомнился в его надёжности. И тот, в свою очередь, никогда не сомневался.       Последнюю ночь перед арестом они провели вместе. Глубоко за полночь Мишель, зайдя в комнату, обнаружил Серёжу сидящим на полу, прислонившись спиной к стене. Некоторое время простояв в дверном проёме, Миша подошёл и сел рядом, не проронив ни слова. Серёжа повернул голову и наткнулся на его встревоженный взгляд. Им многое нужно было сказать, но они молчали, глядя друг на друга, словно видят в последний раз. А ведь когда-то они смотрели так, словно видят впервые. Мишель хотел что-то произнести, но слова застряли в его горле, и он шумно выдохнул. Серёжа сочувственно поджал губы: он и сам не находил слов, чтобы облегчить его переживания. Миша подался вперёд и прижался губами к губам Серёжи. Быстро, боязливо, отчаянно цепляясь за его плечи и шею. Серёжа положил одну руку на его талию, поглаживая и тем самым успокаивая. Едва отстранившись, Мишель вжался носом в его щёку и несколько минут оставался неподвижен, пока Серёжа ободряюще гладил его по спине, хрипло шепча: «Всё будет хорошо, mon ange, всё будет хорошо». И хоть они оба не верили в это, каждому было очень важно это услышать. Подняв голову, Миша посмотрел ему в глаза. Серёжа был готов умереть, чтобы видеть в этих глазах лишь искреннюю любовь, но никогда не видеть в них страха. Мишель свернулся на полу калачиком и положил голову к нему на колени. Серёжа запустил руку в его слегка спутавшиеся волосы, перебирая их пальцами и как-то мечтательно улыбаясь. Внутри у него всё сжалось. Он уже давно ни на что не надеялся. У Северного общества не получилось. Что могло получиться у них? Серёжа опустил взгляд на Мишу, который вытянул руку и положил ладонь на его колено. «Любить» – подумалось Серёже, когда он протянул руку и переплёл их пальцы. У них получится только любить.       Вспоминая всё это, Серёжа знал, что Миша тоже прокручивает в голове эти события. Должно быть, поэтому его голос давно утих и из соседней камеры были слышны лишь всхлипы. Он оплакивал свою юную непрожитую жизнь и их беззащитную, но безумно сильную любовь. «Спасибо тебе, что ты у меня есть, Миш» – сказал Серёжа, прислонившись лбом к холодной каменной стене. Он уже говорил ему так, но тогда они были хоть немного уверены в своих силах. Тогда у них была хоть какая-то надежда. Мишель ничего не ответил. Всхлипы, доносящиеся из его камеры, стали лишь громче, а боль в сердце Серёжи лишь сильнее. Чувство беспомощности вновь окатило его со всех сторон. Миша снова один и нуждается в поддержке, а он снова не может его утешить. Тем более Мишель здесь по его вине. Это он загубил совсем ещё юную светлую душу. В том числе и своей любовью. Серёжа усмехнулся. Если бы Миша мог слышать его мысли, они бы ему ужасно не понравились. Его смелость и готовность сражаться, что так поражала окружающих, не стоили его жизни. Сейчас, когда приговор был уже вынесен, Серёжа осознавал это куда чётче, чем раньше. Неужели он и правда станет причиной гибели человека, которого так сильно любит? Хотелось, чтобы кто-нибудь с размаху ударил его кулаком по лицу. Но рядом никого не было и он ударил кулаком по стене. Совсем скоро это закончится. Не будет ни этой камеры, ни цепей, ни приговора. Не будет и их. Но останется вина. Ему уже ничего не изменить. Он обещал Мишелю и был уверен, что сдержит обещание.       Так было сегодняшней ночью. Но сейчас они по-прежнему стояли на эшафоте со связанными руками. И крыльями, которые им не было суждено расправить. В том, что у Мишеля всегда были крылья, Серёжа не сомневался. Просто никто, кроме него, их не видел. И больше уже никогда не увидит. Серёжа не имел больше сил молчать, ведь Мишу, который стоит рядом с опущенной головой, теперь он действительно видит в последний раз. Ему не нужен был последний взгляд на небо или солнце, что для них вот-вот погаснет навсегда. Ему нужно было только успеть сказать то, чего он почему-то не говорил никогда.       – Мишель, – позвал его шёпотом Серёжа. Миша сразу встрепенулся, обратив на него взгляд красных от слёз глаз. Ждал, что Серёжа окликнет его. Молча, они встали лицом друг к другу. Мишель замер в ожидании, с трудом сглатывая подступающий к горлу ком, а Серёжа вдруг почувствовал, как дышать полной грудью становится всё тяжелее. – Прости меня за всё, если сможешь. Пожалуйста. – выдавил из себя он, едва сдерживая слёзы.        Миша попытался улыбнуться, но губы его предательски задрожали, и он, разрыдавшись, уткнулся лбом в плечо Серёжи. Тот прижался щекой к его макушке, проклиная колючие верёвки, впивающиеся в кожу на запястьях. Он бы разорвал их, если бы мог, и обнял Мишеля так крепко, что никто не сумел бы оттащить их друг от друга. Если бы мог.       – Я прошу, не плачь, mon ange. – прошептал ему Серёжа. – Я люблю тебя. – добавил он почти беззвучно, не сомневаясь в том, что Миша его услышит. Слова, что он долгое время держал в себе, вдруг сорвались с губ совершенно беспрепятственно. Он успел.       Мишель вскинул голову, глядя на него круглыми ошеломлёнными глазами, словно он сказал что-то сверхъестественное. Слёзы текли по его щекам подобно водопаду, он только и успевал их смаргивать. Серёжа никогда не говорил о своей любви вслух. Он думал, что Миша и так о ней знает. Он говорил, что дорожит им. Говорил, что он много для него значит. Но ни разу не сказал, как сильно любит его. Будто это было больно или сложно. Мишель засмеялся сквозь слёзы.        – Меня? – наивно спросил он, давясь плачем. Глаза его наконец снова засверкали не только слезами, но и счастьем. – Правда?       – Ну конечно. – выдохнул Серёжа, целуя его в лоб. Толпа, до этого гудевшая, притихла, ошеломлённо наблюдая за тем, как он, чувствуя на языке солёный привкус чужих слёз, зацеловывает всё лицо Миши: щеки, скулы, нос, уголки губ, каждую веснушку. Молчания хватило ненадолго: поражённый народ стал галдеть пуще прежнего. Но им было плевать. Серёжа хоть и видел, что Каховский подозрительно косится на них, не беспокоился о его неодобрении. Он и раньше бы не обратил внимания на его неодобрение, что уж говорить о нынешнем его положении. Быть может, Рылеев с Пестелем тоже настороженно переглядывались. Что с того?       – Тихо! – воскликнул громоподобным голосом Александр Бенкендорф. Генерал, который вынужден был наблюдать за казнью. Следующее слово он прошептал себе под нос, однако Серёжа, видевший генерала краем глаза, смог разобрать отчетливое «дикари». В какой-то момент Бенкендорф перевел взгляд с ревущей толпы на Мишу, влюблённо смотрящего только на Серёжу, и на самого Серёжу, с которым генерал тут же столкнулся взглядами. Несколько секунд они смотрели друг на друга, а после Серёжа снова отвернулся к Мишелю и, наклонившись, коротко поцеловал его в губы. В толпе послышались яростные крики, и Бенкендорф, смерив народ строгим взглядом, кивнул кому-то. Двое мужчин в чёрных одеяниях надели мешок на голову Каховскому. Миша в испуге обернулся. Серёжа увидел, как часто начала воздыматься его грудь. Он видел даже как задрожали его руки, хоть они и были связаны за спиной.       – Мы встретимся на том свете, mon ange. Я тебе обещаю. – на одном дыхании проговорил Серёжа. Его и самого сковал страх, заклокотавший внутри. Истинной причиной его являлась вероятнее всего не смерть, стискивающая свои лапы на его шее, а обещание, которое он только что дал. Оно было уже вторым на его счету. И, если первое он успешно выполнял, то во втором он был крайне не уверен.       – Маменька говорила, будто бы старец ей однажды сказал, что меня апостол в рай поведёт… – успел сказать Мишель прежде, чем руки палачей дёрнули его назад, а затем надели мешок на голову. Серёжа больше не видел его лица, его мокрых глаз и его губ, что так часто шептали его имя. Зато видел, как дрожали его плечи. И как Миша в последний раз с горькой нежностью посмотрел на него перед тем, как закрыть глаза. Он, едва не падая, поднялся на табуретку. Палачи надели ему петлю на шею и затянули. Ну вот и всё. Это конец их истории. Их счастье вспыхнуло, словно спичка. Она горела бы намного дольше, если бы судьба не швырнула в воду то, что сама и зажгла. Раньше Серёжа думал, что счастье придёт к нему вместе с успешным исходом их общего дела. Но оказалось, что счастье всё это время смотрело на него влюблёнными глазами.       Когда палачи остановились за его спиной, Серёжа жалел только о том, что они с Мишелем не встретились раньше. Яркий солнечный свет, вынуждающий постоянно щуриться, вдруг погас. Больше Серёжа не видел ничего. Одна лишь мешковина, слившаяся в единый мерзкий серый цвет, верёвка и табличка с надписью «преступникъ». Те несколько секунд, что он простоял на табуретке, пока на шеи Рылеева и Пестеля набрасывали петли, показались ему бесконечно долгими. И Мише, он был уверен, тоже. До Серёжи доносилось его лихорадочное дыхание и, кажется, слишком быстрое биение его сердца. Меньше всего его волновало, что его собственное тоже колотится с бешеной скоростью. Как бы сильно ни бились их сердца, они бились в унисон.       Всё затихло. «Я люблю тебя, mon ange. Люблю» – пронеслось в голове у Серёжи». И он перестал чувствовать опору под ногами. Его веки судорожно сжались. Он не мог сделать ни вдоха, ни выдоха. В темноте стали мелькать огненные круги, в ушах раздался шум, похожий на свист. Справа послышался грохот и удивлённые людские возгласы. Грохот повторился, но уже совсем рядом. Сверху что-то тихо треснуло. Серёжа и сам не понял, как это произошло, но он снова упал. Только на этот раз петля его не удержала. Он с тем же грохотом свалился на доски, лежащие под виселицей пластом. Висок обожгло болью. Серёжа попытался подняться, елозя коленями и разбрасывая ногой доски. По левой стороне лица потекло что-то горячее. «Кровь» – подумал он. Затем приближающийся топот. Кто-то рывком сорвал с него мешок, и он зажмурился, снова ослеплённый светом солнца, которое не должен был видеть. Серёжа наконец смог сделать вдох, отозвавшийся в груди острой болью. Из глаз непроизвольно хлынули слёзы, что, стекая по лицу, смешались с кровью. Свист в ушах постепенно прекратился и он понял, что народ тоже умолк. Люди в замешательстве смотрели на него и на упавших перед ним осуждённых. Почти отдышавшись, Серёжа наконец обернулся, чтобы увидеть Мишеля. Но справа от него никого не было. Только Каховский в ужасе озирался по сторонам. Серёжа, боясь смотреть на виселицу, встал на колени. В его сознание закралось сомнение. Нет. Миша стоял справа и должен быть здесь, а его здесь нет. Быть может, он с перепугу перепутал лево и право, и Мишель стоял слева? Он и себя-то не помнил, неудивительно, что он спутал стороны. Серёжа повернул голову влево. Палачи стащили мешок со второго упавшего, обнажая недовольное лицо Рылеева. Кондратий тоже был весь в крови. С расшибленными лбом и бровью он посмотрел через плечо назад и с каким-то странным, сочувственным выражением лица обратил взгляд на Серёжу. Нет. Этого не может быть. Серёже снова стало тяжело дышать, хоть петля и не перекрывала больше кислород. Он, чуть не упав лицом вниз, поднялся на ноги и, пошатываясь, развернулся к виселице. Там осталось два человека, которые уже не двигались, безвольно раскачиваясь в петле. На табличке, висящей на шее одного из них, Серёжа разглядел надпись «преступникъ Бестужевъ–Рюминъ». Нет. Ему это только кажется. Всматриваясь в силуэт висельника, он всё чётче узнавал в нём черты фигуры его любимого Мишеля. Нет. Как это могло произойти? Оборваться должна была верёвка над Мишей. Это он должен был выжить. Он больше всех заслуживал жизни.       – Как же так, Мишель… – прошептал Серёжа не своим голосом. Слёзы с новой силой хлынули из глаз, и всем было ясно, что плачет он не потому, что минуту назад чуть не задохнулся. Миши больше нет. А он всё ещё жив. Мысль об этом терзала его изнутри осколком снаряда, щипала кожу ожогами и царапала горло куском стекла. Будто сердце вырвали из груди, а он продолжил дышать и слышать. А главное, он не сдержал одного из своих обещаний. Серёжа не был рядом всегда, как обещал, ведь сейчас он стоял здесь, не зная, где в это время находится душа его бедного Мишеля. И как теперь жить дальше он тоже не знал. Обычно, после падения с виселицы, осуждённых удостаивают помилования. Серёжа впервые в жизни молился, чтобы на этот раз всё было иначе. Ему не за чем была жалкая государева милость. Умерло всё то, что он любил и чем дорожил. Умер человек, который, как оказалось, был его смыслом. И пока народ шептался между собой о том, что Бог не хочет их смерти, Серёжа высматривал солдата, у которого можно было бы выхватить ружьё, если вдруг их не решат повесить во второй раз. Как могут они не усомниться в существовании Бога, когда на их глазах с виселицы сорвались все, кроме человека, который был больше других был достоин помилования?       Бенкендорф прокашлялся, привлекая внимание, и громко приказал:       – Заменить верёвки!       Серёжа перестал искать ближайшее ружьё и закрыл глаза, отворачиваясь от виселицы. Ноги его подкосились и он упал на колени. Перед глазами возник облик Миши, смеющегося и такого родного. Ему не придётся нажимать курок над виском, хоть он без колебаний сделал бы это, чтобы увидеть Мишеля ещё раз. Рылеев рядом медленно встал и сплюнул кровь куда-то в сторону.       – Сергей Иванович… – мягко сказал он, глядя на Серёжу сверху вниз. В его голосе не было и капли осуждения, одно лишь сочувствие.       – Оставьте, Кондратий Фёдорович… – Серёжа шмыгнул носом и закусил нижнюю губу. Кондратий понимающе кивнул, окидывая презрительным взглядом толпу зевак, наблюдающих за казнью солдат и Бенкендорфа. Разглядев кого-то среди мундиров и киверов, он пренебрежительно ухмыльнулся.       – Вы, генерал, вероятно, приехали посмотреть, как мы умираем в мучениях. – сказал он кому-то с упрёком. Все начали вертеть головами в поисках человека, к которому обращался Рылеев, пока не пришли к выводу, что им был Голенищев-Кутузов. Тот лишь повёл бровью, не обращая внимания на вперившиеся в него любопытные взгляды.       – Вешайте их скорее снова. – невозмутимо крикнул он палачам.       – Подлый опричник, тиран! – воскликнул злобно Кондратий. – Дай же палачу твои аксельбанты, чтобы нам не умирать в третий раз! – кричал он, когда палачи, закончив возиться с верёвками, схватили его под руки. Серёжа уже не слышал его. В его ушах звенел лишь звонкий, то приближающийся, то удаляющийся задорный смех Мишеля, скачущего по полю на коне с мундиром Серёжи в одной руке.       Мише говорили, что апостол поведёт его в рай, но всё складывается наоборот. Выходит, и здесь его обманули. Не апостол поведёт его в рай, а он апостола. И сегодняшней ночью именно он успокаивал Серёжу. Не Серёжа его. Мишель делал всё, даже когда Серёже казалось, что он сам делает что-либо. Миша всегда проявлял инициативу. Он первый поцеловал его. Первый подошёл, чтобы поговорить. Первый признался в любви. И первый покинул этот мир по чудовищной несправедливости. Серёже стало невыносимо стыдно перед ним, словно он совсем ничего не сделал для их отношений. Во второй раз вставая на табуретку, он понял, что перед многими виноват. В том числе и перед Мишелем. Сейчас ему оставалось только выполнить второе своё обещание: встретиться с ним на том свете. Быть может, там у них получится быть вместе. Всегда.       Серёжа умер, не подозревая, что у их с Мишелем любви был не знающий о том свидетель. Аня, сидя в карете, всё это время наблюдала за ними через стекло. Слёзы застыли в её широко распахнутых глазах, обрамлённых длинными ресницами, хрустальными каплями. Она не знала, что чувствовала, глядя на Серёжу, целующего Мишу так, как когда-то он целовал её. Аня поджала губы, не позволяя эмоциям овладеть её разумом. Так вот о ком писал в своём письме Серёжа. Вот за кого он благодарил жизнь. И вот за кого он был готов её отдать. Аня приподнялась и постучала по передней стенке кареты. Более ей нечего здесь делать. Как только карета тронулась с места и затряслась, она не сдержалась и расплакалась, закрыв лицо ладонями. Слёзы намочили шёлковые жемчужного цвета перчатки и Аня, всхлипывая, стянула их с рук. Минутой назад на её глазах умер человек, которого она, вопреки внутренним возгласам гордости, всё ещё любит. Но перед этим она увидела, как он открыто демонстрирует свои чувства к другому человеку. Мужчине. Это не укладывалось в её голове. Было бы проще, если бы она по-прежнему не знала, как его зовут, не слышала его голоса, не видела его умоляющих больших глаз. Аня его сразу узнала. Возможно, это и заставляло её пролить чуть больше слёз. И как она сразу не заметила? Она ведь чувствовала, что он лгал, когда говорил, что они с Серёжей близкие товарищи. Но ради близких товарищей не бросают женщин. Близким товарищам не пишут столь откровенных писем. Близких товарищей так не целуют. Аня утёрла слёзы одной рукой, стараясь успокоиться. Не выходило. В памяти всплыло последнее письмо Серёжи, отправленное ей два года назад. Она помнила его наизусть. Тогда она днём и ночью ждала очередной весточки от любимого, и Ипполит наконец доставил ей долгожданный конверт. Он как обычно был очень мил и обходителен, потому у Ани не возникло никаких подозрений. Вероятно, он и сам не знал о содержании письма, которое вёз. Едва дождавшись ухода Ипполита, Аня осторожно вскрыла конверт. Она заулыбалась, увидев знакомый витиеватый почерк, но уже в начале прочтения Аня поняла, что что-то не так.       «Милая, дорогая Аня, Я искренне надеюсь, что у тебя всё хорошо. Не сомневайся, я стыжусь того, что мне приходится писать тебе об этом в письме. Мне очень жаль огорчать твою прелестную улыбку, но я более не имею сил молчать. Я дорожу тобой и полностью доверяю тебе, потому скажу честно: я люблю другого человека. Сам не знаю, как так вышло, однако я точно в этом уверен. Прошу, не вздумай себя обвинять в том, что произошло. Никто кроме меня в этом не виновен. Я раскаиваюсь перед тобой и, если бы только мог, попросил бы у тебя прощения, глядя в глаза. Я благодарен тебе за всё, что произошло между нами. Знай, что я взаправду тебя любил. Я боюсь вызвать у тебя отвращение своим поступком, но для меня ты навсегда останешься близким другом. Ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью.       Уповаю на твоё милосердие       

Твой М. А.

      Аня, недоумевая, смотрела на аккуратно выведенные строки. Она прочла письмо ещё раз, надеясь, что что-то упустила или неверно истолковала, но всё было предельно ясно. Он любит другого человека. А её он разлюбил. Аня упала на ближайший стул, и бумага выпала из её дрожащих пальцев. Первым порывом было приказать готовить карету, отправиться к нему через всю Россию и потребовать объяснений. Но спустя несколько секунд это желание угасло, и Аня подняла письмо, в который раз пробегая глазами по строкам. Быть может, это не он написал? Но и эти глупые сомнения отпали, стоило Ане снова взглянуть на почерк. Ей хотелось кричать: настолько невыносимой стала боль от этого предательства. Как давно он воспылал любовью к другой женщине? Сколько она ждёт писем от человека, который в ней не нуждается? Аня намеревалась разорвать письмо, но не сумела. Что-то остановило её. Она не может, потому что всё ещё любит. Потому что всё ещё ждёт, что он вернётся, хотя знает: он не вернётся, а она его не примет. Размышления Ани прервал стук в дверь. Больших усилий ей стоило натянуть на лицо безмятежную улыбку и выйти из комнаты. Весь день приходилось изображать приподнятое настроение и радость, не обращая внимания на боль, клокочущую внутри. Поздним вечером, только закрыв за собой дверь, Аня опустилась на кровать, вытащила из-под подушки припрятанное письмо и, читая его вновь, расплакалась. Ей нужно было выплеснуть накопившиеся чувства. Осознание ненужности породило сильную обиду, затаившуюся глубоко в сердце. Ей действительно было обидно. За те дни, что она провела в ожидании. За то, что Серёже не хватило смелости встретиться с ней, чтобы объясниться лично. За то, что она осталась совсем одна.       Три месяца Аня прожила, пряча письмо в книгу, между страниц которой она хранила засушенные лепестки анютиных глазок, которые когда-то ей подарил Серёжа. Увидев их, она сразу поняла, что сохранит этот подарок навсегда. И она сохранила. Однако теперь смотреть на них ей было невыносимо. Возникало желание поднести каждый лепесток к колеблющемуся пламени свечи и с упоением наблюдать, как они сгорают, обжигая пальцы. Аня каждый день раз за разом перечитывала горячо ненавистное письмо и замечала, что злость её постепенно утихает. Поступок Серёжи больше не казался ей бесчеловечным. Наоборот, она впервые почувствовала благодарность за то, что он не позволил ей и дальше жить во лжи. Безусловно, её задевало его решение признаться во всём в письме, но она могла и вовсе не узнать о том, что его чувства остыли. Ей было бы гораздо больнее отдавать ему всю свою любовь, а в ответ получать фальшивые изъяснения в не менее сильной любви. Аня даже запомнила момент, когда впервые пожелала ему счастья. Запомнила потому, что после этого ей снова стало очень горько. Утихомирить собственную любовь у неё никак не выходило. Сердце, словно раненая птица, трепыхалось при мысли о том, что он смог обрести счастье с кем-то другим. Если и вправду смог.       Невольно она усомнилась в этом, когда, спустя почти два года, в конце весны, служанка сообщила ей, что за пределами поместья её ожидал мужчина, назвавший только свою фамилию – Трофимов. Не зная, чего ожидать, Аня вышла к нему, с опаской осматриваясь вокруг. Мужчина представился сторожем тюрьмы в Петропавловской крепости. Он, кивнув в знак приветствия, сказал, что кое-кто очень хочет её видеть. Аня вздрогнула: в казематах Петропавловской крепости держали осуждённых участников восстания. В том числе и Сергея Муравьёва-Апостола. Она думала, что давно отпустила его, но, стоило ей услышать о Петропавловской крепости и человеке, который хочет её видеть, она забыла обо всём, что волновало её за секунду до этого. «Я велю подать карету!» – крикнула Аня на ходу, тут же сорвавшись с места.       Спустя несколько дней Аня шла за сторожем по тёмному коридору. Шаги эхом отбивались от каменных стен, но она не слышала ничего кроме своего сердца, бьющегося о рёбра подобно молоту. Служанка еле уговорила её, взволнованную и запыхавшуюся, собрать вещи в дорогу, ведь путь лежал не близкий, а Аня готова была ехать в столицу с одним только Богом. Она понятия не имела, зачем Серёжа пожелал её видеть, и корила себя за то, что бросилась к нему по первому его зову. В скором времени его казнят, другого исхода не предполагалось. Для чего бы он ни звал её, она не могла оставить его просьбу без ответа. По крайней мере, Аня оправдывала этим своё безрассудство.       Когда Трофимов остановился возле одной из камер и жестом подозвал её к себе, Аня тщательно подбирала слова, что скажет Серёже, когда увидит его. «Я буду рядом» – шёпотом сказал ей сторож. Она кивнула, подходя ближе к решётке. Заранее подобранные слова уже было сорвали с её губ, но Аня испустила лишь тихий вздох. Она никогда не знала человека, которого увидела за чугунными прутьями. «Аня, Анечка! Спасибо тебе, что пришла!» – воскликнул он тихо, едва ли не плача. Аня обмерла, не понимая, как ей реагировать. Воспользовавшись моментом, заключённый просунул руку между прутьями решётки и сжал её ладонь. Она, испугавшись, ахнула и попыталась вырваться, но тот держал крепко. «Аня, только ты можешь мне помочь! Я прошу тебя Аня!» – не унимался он. Аня, увидев краем глаза, что Трофимов сделал шаг в их сторону, протараторила: «Нет-нет, не тревожьтесь!». Сторож остановился, вопросительно глядя на неё. Аня и сама не ожидала, что остановит его. Она быстро покачала головой и снова обернулась к заключённому. «Я постараюсь Вам помочь, успокойтесь!» – повысила голос Аня, силясь унять дрожь в голосе. Он вздохнул, всё ещё держа её за руку, но теперь мягко, не стискивая. Ей наконец удалось рассмотреть его: юноша лет двадцати четырёх, с усами, вовсе не прибавляющими ему возраста, отросшими светло-русыми волосами и крайне печальными карими глазами. Такой потерянный, одинокий. Ане показалось, что раньше он был жизнерадостным и запальчивым человеком. Сердце сжалось от неожиданной щемящей тоски за него. Она не знала, о чём он мог её просить, но ей хотелось непременно помочь ему. Он ведь так молод. Вероятно, даже младше неё. И в столь юном возрасте он обрёк себя на страшную участь. Аня, как ни пыталась, не могла не сочувствовать осуждённым бунтовщикам. Даже если причиной тому был находящийся в их числе Серёжа. «Мы знакомы?» – спросила она, медленно высвобождая руку из хватки его пальцев. «Меня ты не знаешь. А я о тебе многое слышал» – ответил заключённый с неким сожалением. «От кого же?» – поинтересовалась Аня, поправляя перчатку. «От Серёжи, мы с ним… близкие товарищи, он мог тебе рассказывать» – заверил заключённый. Ему не удалось укрыть от Ани свой бегающий взгляд. Неужто лжёт он? Но откуда чужому для Серёжи человеку знать её имя? Да и он ни о каком товарище не рассказывал. Она начала мысленно перебирать людей, которых Серёжа упоминал хотя бы вскользь в письмах или разговорах. В памяти всплыл день, когда его арестовали. Ане не хотелось вспоминать панику, которая охватила её в считанные секунды сразу после этого известия. Вспомнила лишь то, что Серёжа был среди предводителей восстания Черниговского полка не один. «Михаил?» – неуверенно уточнила Аня. Он кивнул. Она сочувственно улыбнулась. Странно, что Серёжа ничего о нём не говорил. «Чем я могу помочь тебе?» – спросила Аня, наклоняясь ближе к решётке. Михаил с благодарностью посмотрел на неё, будто не рассчитывал на то, что она захочет выслушать его просьбу. «Могу я просить тебя забрать кое-что из одного дома в Василькове?» – тихо сказал он, глядя Ане прямо в глаза. «Смотря что ты просишь забрать» – честно ответила она. Михаил снова опустил взгляд. Что заставляет его так волноваться? «Письма» – Аня нахмурилась. «Учти, если в них информация, связанная с восстанием, я их не возьму» – строго проговорила она, на что Михаил отрицательно помотал головой. «Нет, вовсе нет, – убедил он Аню и, заметив её недоверчивый взор, добавил: «Ты можешь прочесть их, но я не думаю, что тебе понравится их содержание». «Боже мой, что в них?» – ужаснулась она, переходя на шёпот. Михаил вздохнул, оглядываясь и будто раздумывая, стоит ли ему сказать правду. «Я писал их любимому человеку» – решившись, пробормотал он себе под нос. Ане стало стыдно за то, что она вынудила его говорить об этом. «Извини» – виновато шепнула она, обхватывая холодный прут решётки кончиками пальцев. «Я понимаю. Ты заберёшь их?» – чуть громче спросил Михаил, наконец поднимая на Аню взгляд, полный надежды. Что-то ёкнуло у неё в груди. Ему было так важно, чтобы его личные письма не оказались в чужих руках, что он доверил их фактической незнакомке. Должно быть, ему не к кому больше обратиться. Совесть не позволила бы Ане отказать ему в этой просьбе, ведь речь шла, по-видимому, об очень крепкой и светлой любви. О чувствах, что они с Серёжей не сумели уберечь. Аня ещё раз взглянула на Михаила, замершего в ожидании её ответа. Ту любовь, что ей пришлось вырвать из собственного сердца, она могла бы помочь сохранить другим людям. «Может, ты хочешь, чтобы я передала твои письма ей?» – предложила Аня. Михаил вдруг снова растерялся, будто не понимая, о ком она говорит, но быстро взял себя в руки. «Нет, оставь их у себя, пожалуйста» – попросил он, помрачнев в ту же секунду. Аня не представляла, в чём причина его огорчения, но решила больше ни о чём его не спрашивать и просто кивнула. «Спасибо, спасибо, Аня! Я знал, что, если Серёжа доверял тебе, то и я могу» – выпалил он, кладя свою ладонь поверх Аниной. Она улыбнулась, слегка осчастливленная его реакцией. Он улыбнулся впервые за их встречу. «Анна Григорьевна, нам пора идти» – поторопил её Трофимов. Аня шумно выдохнула. С того момента, как она узнала, что Михаил с Серёжей близкие товарищи, в её голове крутилась только одна мысль: он может знать что-нибудь о его новом увлечении. В Ане взыграло любопытство, переплетающееся с давней обидой, и она с трудом сдерживалась, чтобы не спросить Михаила об этом. Быть может, он знает, кто она, как её зовут или чем она заставила Серёжу позабыть о человеке, который терпеливо ждал его несколько лет. Нет. Лучше ей ничего этого не слышать. «Скажи только, где они?» – засуетившись, спросила Аня. «Конечно, в Василькове есть дом, ты его сразу узнаешь, он…».       Через неделю она вернулась в поместье Щербатовых с резко накатившей усталостью и стопкой писем. Она забрала их. Они оказались хитро спрятаны: стенка книжного шкафа в доме, на который указал Михаил, над одной из полок, как он и сказал, имела потайную дверцу. Аня прочла их все до единого. Ей было ужасно неловко лезть в чужую душу, но для собственного покоя она желала убедиться, что ничего, связанного с восстаниям, в них действительно нет. К слову, письма и вправду оказались любовными. Даже попросту прикасаясь к ним, Аня ощущала искренность чувств, изложенных на бумаге. Эти письма словно рассказали ей историю той любви, которую она однажды утратила. Она поняла, почему Михаил так хотел, чтобы они сохранились. А ещё поняла, почему он так боялся, что они попадут в руки судей. Он не сказал об этом, но теперь это стало очевидным. Глаголы. Он писал к мужчине, который, судя по всему, поначалу не знал о его чувствах. А после узнал и даже ответил взаимностью.              "Я не знаю, о чём рассказать тебе, ведь ты уже слышал обо мне всё, и однажды поведаю тебе о своей любви"       "Ты никогда не увидишь этих писем, а я никогда не расскажу тебе о них. Если кто-то прочтёт эти строки, то это будет означать лишь одно: нас с тобой на этом свете уже нет. Мы не смогли. Я не обмолвился случайно, а ты не увидел в моих глазах того, что я так тщательно сокрывал. Я люблю тебя"       "Между нами есть близкая дружба, за что я уже благодарен судьбе. Но нет того, что является мне во снах. Это всё невозможно. Мне бы хотелось забыть об этом, но у меня не выходит забыть то, что даёт мне надежду почувствовать себя счастливым"       "Если бы твоя рука коснулась не только моего плеча или запястья, я бы вмиг сгорел дотла"       "Никогда бы не подумал, что смогу полюбить кого-нибудь столь же сильно, как тебя"       "Мне нет разницы, в который раз ты рассказываешь мне о чём-то уже сказанном. Я всё равно буду слушать, как в первый"       "Я знаю, что не могу претендовать на твоё сердце, но каждый раз, когда ты с любовью говоришь о ней, мне хочется кричать от боли"       "Ты снова спросил меня, о чём я думаю, а я снова ответил, что ни о чём. Я солгал. Я думал о тебе"       "Я до сих пор не понимаю, как это вышло. Ты просто оказался слишком близко, и я не сумел совладать со своими чувствами. Мне горько осознавать всё это, но я смею надеяться увидеть тебя снова, ведь ты сам поцеловал меня, когда я был готов провалиться сквозь землю"       "Я больше не смогу держать в себе этих слов. Ты чураешься меня долгое время, и это ранит меня глубоко в сердце"       "Я не позволял себе предаваться подобным грёзам, ведь знал, что подобное никогда не воплотится в реальность. Но ты снова переубедил меня, когда взял за руки"       "Мне не забыть твоих глаз. Стоит тебе взглянуть на меня, и я задыхаюсь. Я бы попросил тебя никогда не отрывать от меня взгляда"       "Я видел сон. Я им не верю, но этот не отпускает меня вот уже несколько дней. Мне снился ты. И я сгораю со стыда, вспоминая, что ты делал со мной в моём сне"       "Я больше не стану писать об этом. Это последнее моё письмо тебе, что ты никогда не увидишь. Я всё ещё люблю тебя. Просто теперь у меня есть возможность сказать тебе об этом вслух"              Ане казалось, что, скрывая эти письма у себя в шкатулке, она взяла на себя ответственность за преступления, которого не совершала. Наверное, ей стоило немедленно сжечь их. Подойдя к камину со стопкой перевязанных бечёвкой бумаг, она вспомнила сухие фиолетовые лепестки, зажатые между страниц её любимой книги, что она когда-то так же хотела сжечь. Но на них тогда не поднялась рука. И на эти письма тоже рука не поднимется. Аня опустилась в кресло, положив стопку к себе на колени. Когда-нибудь она решит, что с ними делать. А пока она будет перечитывать одни и те же отрывки, чтобы убедиться, что ей всё это не приснилось.       Стук копыт и покачивание кареты постепенно успокоили Аню. Она положила перчатки на сиденье возле себя. Всё кончено, пусть и таким образом. Их больше нет, но вряд ли она когда-нибудь забудет, как их звали, как пожертвовали собой и как они любили друг друга. Даже если она захочет забыть, письма, которые она так и не смогла уничтожить, всегда будут напоминать ей о них.