Отравленные одной лозой

      Поттер летел на заколдованном мотоцикле — Волдеморт помнил этот вид транспорта по своей босяцкой юности среди магглов. Во время войны суровый мужчина в форме на точно таком же мотоцикле доставлял в сиротский приют Вула еженедельные пайки.       Что ж, типичный Поттер — тычет Волдеморта во всё маггловское при каждом удобном случае.       В отличие от него, Волдеморт не нуждался в подобном транспорте — как и в метле: он летел сам, напоминая чёрный лоскуток неба, скрученный и вытянутый в стрелу. Безжалостно пронзающий дымку перистых облаков и безошибочно преследующий цель. Хладнокровный под стать своему воскресшему телу. Ни порывы ветра (на этой высоте абсолютно ледяного), ни ночной мрак не могли его остановить. Волдеморт отлично видел в темноте, к тому же пейзаж освещала огромная нарастающая луна, довлеющая над ними как гигантский булыжник.       Внизу мелькнуло продолговатое озеро, с высоты похожее на маленькое ручное зеркальце, такое же блестящее и отражающее всё вокруг. Тёмный лес выгнулся под ними, будто спина напуганной кошки, и тут же пропал из вида.       Даже на таком примитивном транспортном средстве Поттер умудрялся лавировать в воздухе с искусством прирождённого ловца. Его стройную фигуру хлестал полуночный ветер. Сине-чёрное покрывало ночи скрадывало её лишь отчасти из-за повреждения Дезиллюминационных чар.       Волдеморт отправлял в мотоцикл одно заклинание за другим. Поттер вновь и вновь менял курс, верткий будто маленький ястреб, но магический след надёжно указывал его траекторию зоркому взгляду Волдеморта — как сияющая нить, прошивающая облака насквозь. Волдеморт поаплодировал бы ловкости Поттера, если бы азарт погони не захватил его.       И вот одно из заклятий наконец попало в мотоцикл, отчего его заднее колесо попросту взорвалось. Нагоняя мальчишку, Волдеморт услышал его испуганный вскрик.       Прямо за спиной Поттера Волдеморт различил громоздкий обтекаемый бак двигателя. Поттер, скорее всего, не ждал, что Волдеморт разбирается в маггловских технологиях… но он разбирался. Его Бомбарда разнесла двигатель в клочья, и на этот раз крик Поттера выражал не только страх, но и боль — вероятно, осколки двигателя, брызнув во все стороны, порезали и его.       Мотоцикл начал стремительно падать.       Волдеморт, торжествуя, нырнул за ним. Жадная, голодная ухмылка растянула его губы. Сейчас, сейчас он наконец получит мальчишку, поглотит его магию, заберёт его жизнь — сейчас-сейчас-сейчас...       Грохот падения разнёсся над полями внизу. Белоснежная, залитая лунным светом трава, что с неба выглядела короткой и мягкой, как мех снежного барса, вблизи оказалась высотой по колено и на удивление жёсткой.       Волдеморт легко приземлился, не боясь поранить босые ноги о дёрн. Его новое бессмертное тело было неуязвимо к таким мелким повреждениям.       Любопытно. Перед ним предстали загадочные развалины старого заброшенного монастыря. И это при том что на многие мили вокруг не было ни единого маггловского поселения. Разномастные обломки окружали осыпающиеся стены, за которыми виднелся заросший сад — именно над ним вился дым разбитого мотоцикла, горечью разносящийся по ветру.       Змеиные ноздри Волдеморта раздулись, едва он уловил запах крови. Крови Поттера, которую он, спустя столько лет охоты, нанесённых шрамов и увечий, мог распознать по одному лишь аромату.       Рот Волдеморта наполнился слюной. Только кровь Поттера могла сотворить с ним подобное. Заставить его жаждать, сделать его нетерпеливым — кровь Поттера, которая, благодаря ритуалу воскрешения, стала также и кровью Волдеморта. Она пела со знакомой силой, так же как пели крестражи, когда он был рядом. Как магический резонанс. Как чарующая мелодия.       Наклонив голову и на мгновение прикрыв глаза — эта мелодия, эта мелодия, — Волдеморт вынужден был открыть их, когда рядом зашелестела живая изгородь. Некто, согнувшись, пробирался сквозь сад, неуклюже, будто раненный или дезориентированный.       Поттер!       Пульс тут же подскочил. Волдеморт исполнился предвкушения.       Мальчишка вывалился из высокой травы на границе сада и оказался прямо на поляне у входа в монастырь... где его как раз поджидал Волдеморт.       Поттер тяжело дышал, он был весь в синяках, царапинах и, да, истекал кровью — взорвавшийся двигатель исполосовал его осколками словно шрапнелью. Обе руки и левая щека были покрыты неглубокими порезами, а заношенная маггловская футболка липла к телу кровавыми кляксами. Поттер был как оленёнок, застигнутый стрелой охотника. И пах просто божественно: медью, свежестью и солёными нотками молодого потного тела.       Волдеморт быстрым змеиным движением высунул кончик языка, желая распробовать этот нектар.       Поттер встретил его взгляд. Смертоносный. Восхитительный: словно маленький, едва вылупившийся змеёныш, уставившийся на василиска. В лунном свете изумрудные глаза обесцветились и сияли как серебро. Он ничего не сказал — возможно, потому что не нужно было ничего говорить. Этот момент был прекрасен сам по себе.       Волдеморт редко проявлял милосердие к противникам, даже после победы. Однако он позволил Люмосу осветить пространство между ними, сделав его общим.       Это место их последней дуэли. Казалось правильным, что смерть проклятого мальчишки от рук Волдеморта произойдёт в приватной, интимной обстановке — будто дарованное Тёмным лордом освобождение от страданий. Это то, что Волдеморт мог ему дать.       Поттер же, как всегда, смело, ни секунды не колеблясь, встал перед ним, хотя было очевидно, что он ещё не оправился от крушения. Выброс стихийной магии, должно быть, замедлил его падение, однако не уберёг Поттера от удара; переломов заметно не было, но мальчишка явно был в шоке.       Что, однако, не помешало ему поднять палочку и дрожащей рукой направить её на Волдеморта. Хотя, по правде сказать, на ногах он всё ещё держался неуверенно, будто неслабо ударился головой.       — Тц-тц-тц, — недовольно прошипел Волдеморт. — Ну и как же мне биться с тобой в таком состоянии, Поттер? Разве так сражаются с заклятым врагом?       — Оу, — протянул Поттер, шатко переступив с ноги на ногу. — Так меня повысили до звания заклятого врага? Ну надо же! Потрясающе. А мне-то всегда казалось, что я для тебя не более чем сопутствующий ущерб. Необходимая жертва, против которой ты зачем-то устроил личную вендетту… но всё равно жертва.       — В пророчестве говорилось, что я отметил тебя как равного.       Поттер фыркнул.       — Можно подумать, ты и правда считаешь меня равным.       — Разумеется, нет, — Волдеморт широко оскалился. — Но я хочу, чтобы ты пришёл в себя, Поттер. Чтобы ты был полностью в сознании, а не с этой кашей вместо мозга. Я хочу, чтобы ты соображал достаточно, чтобы чувствовать каждое моё Круцио, каждый нерв, пылающий от боли, каждый орган, вытаскиваемый из твоего горла и рта. Я хочу, чтобы ты был в состоянии прочувствовать каждую частицу своего поражения, каждую частицу отчаяния, каждую частицу провала. Хочу, чтобы ты был достаточно собран, чтобы впитать вид лорда Волдеморта, взирающего на тебя сверху вниз. Чтобы даже в загробной жизни ты помнил меня вечно. — Ветер развевал мантию Волдеморта подобно чёрному пламени вокруг тлеющего угля. — Вечно, — повторил он. — Чтобы ты никогда, ни при каких обстоятельствах об этом не забыл.       — Ох, это… — Поттер не дрогнул, не испугался, как испугалось бы большинство людей, услышав столь кровавое описание обещанной им казни. — …до странного романтично. Так что… эм, спасибо, полагаю? Обещаю, что не забуду тебя, идёт? Я просто в восторге от того, как хорошо ты продумал вот это всё вытаскивание моих органов и так далее. Очень креативно. Если б существовала Нобелевская премия за пытки, ты бы её получил… а это кое-что значит, учитывая, что в тройку претендентов вошла Беллатриса.       Поттер потной рукой перехватил палочку, которую по-прежнему с трудом удерживал в воздухе. С каждой секундой его взгляд становился всё более рассеянным.       — И да, говорить о себе в третьем лице — классный ход. Браво. Очень психопатично.       В монологе Героя не было ни следа паники, которой однозначно поддался бы любой здравомыслящий человек. Это раздражало.       На мгновение Волдеморт задумался, стоит ли говорить, что из них двоих именно Поттер был бо́льшим безумцем. Волдеморт, по крайней мере, уважал смерть; Поттер же нырял в неё, как ученики Хогвартса — в Большое озеро в солнечный день.       …но прежде чем продолжать, нужно избавить Поттера от этого досадного сотрясения мозга. И от его многочисленных ран.       И вот тогда начнётся их долгожданная битва. Битва, в которой Волдеморт докажет раз и навсегда, что ему не нужно ставить Поттера в заведомо невыгодное положение, чтобы победить. Что Волдеморт всегда был и будет лучшим волшебником и лучшим дуэлянтом.       Волдеморт изящно согнул пальцы, держащие палочку, и невербальным Акцио вытянул из Поттера всю металлическую «шрапнель».       Мальчишка закричал. Он качнулся вперёд, вслед за осколками, что покидали его тело. За ними в ночном полумраке тянулись тонкие, ядовито-чёрные струйки крови, ложащиеся на траву под ногами точно записи на пергамент. Поттер вновь пошатнулся, когда исцеляющее заклинание Волдеморта заставило его порезы закрыться.       Но не все порезы. Несколько совсем неглубоких так и не зажили — будто не могли, будто ещё не пришло их время. Магия Волдеморта не оказала на них влияния, и вдобавок он почувствовал странную отдачу, словно вторгся на чужую территорию — территорию другого хищника.       Но Волдеморт был здесь единственным хищником, а Поттер был его добычей. Его.       Острое чутьё на опасности, что уже не раз спасало Волдеморту жизнь, резко взвыло, пробудив в нём сверхъестественную тревогу.       — Что... Какого хрена… — захрипел Поттер, согнувшись в три погибели. Волдеморт рассеянным жестом вылечил его от сотрясения, а заодно и близорукости, параллельно осматривая окрестности. Здесь присутствовали... следы магии, которая не принадлежала ни одному из них. — Что, чёрт возьми, ты делаешь? Лечишь меня? Что, даже... мои очки… — Поттер сорвал их, моргая. — Я что теперь, нормально вижу?       Волдеморт проигнорировал все вопросы и, задумчиво нахмурившись, уставился на его порезы, что были не серьёзнее лёгких ссадин. Раны были магическими, Волдеморт смутно ощущал, что они нанесены не металлическими осколками, а живым волшебным существом.       И теперь, когда Волдеморт сосредоточился на окружающей действительности, то заметил зловещую ауру. Хоть монастырь и был маггловским, что-то в саду — определённо не было: нечто древнее, странное, не тёмное, но явно и не светлое. Нечто столь же голодное, как и Волдеморт.       — Что ты… — Поттер сунул в карман теперь уже бесполезные очки и, пьяно качнувшись, повернулся к Волдеморту, тоже уставившись на сад. Какая досада. А ведь из всех людей уж он-то должен обладать повышенной восприимчивостью к магии Волдеморта. — Что за хрень?       — Вот именно. — Волдеморт осторожно вытащил палочку и бросил идентифицирующее заклинание в сторону сада. Там, на земле, извивалась огромная вервь, живая и весьма пугающая. Она была толще Нагайны и обвивала сама себя.       Но это была не змея. Это была лоза. А точнее, Сердцелов. Растение, чьи шипы входили в состав специального зелья, которое заставляло чистокровных волшебников, не испытывающих желания к своим супругам, бешено совокупляться и плодиться на благо обоих родов.       В этих шипах содержался мощный афродизиак. Самый сильный из всех, что известны магическому миру.       И об эти шипы, очевидно, поранился Поттер. Подбитый мотоцикл дымился прямо рядом с лозой; а Поттер, должно быть, налетел на неё при крушении и именно так получил порезы.       Возбуждающий эффект Сердцелова в его естественной, необработанной форме мог быть очень заразным. Волдеморт не боялся, что Поттер его заразит: с некоторых пор он был невосприимчив к большинству токсинов.       Поттер однако же... Выходит, никакой это был не шок, и вовсе не сотрясение заставило мальчишку дрожать и шататься. Он был опьянён. Вот почему, несмотря на заживление основных ран, он всё ещё был так неуклюж.       Волдеморт раз за разом прокручивал это открытие в своей голове, удивляясь его нелепости.       Поттер был под кайфом.       — Это… эт чудовищная штука… выглядит недржлюбной, — неразборчиво произнёс Поттер, и палочка чуть не выскользнула из его руки. Но Поттер этого даже не заметил. Он также едва заметил, как его колени подкосились, хотя ему всё же удалось собраться и встать прямо. На лице мальчишки отразилось забавное недоумение. — Что… Что со мной? — пробормотал он.       То, что Волдеморт почувствовал в это мгновение, было самым странным сочетанием эмоций, которое он когда-либо испытывал в своей жизни: ярость от того, что у него отняли долгожданную битву с заклятым врагом; разочарование столь сильное, что оно едва не ослепило его; и нетерпеливое, алчное желание увидеть, как Поттер будет низвергнут, как он окончательно потеряет разум и достоинство.       Последнее победило.       Волдеморт усмехнулся. Он не мог не поддаться соблазну.       О, Поттер, Поттер… Как только Избранный, с его поистине удивительным послужным списком и чудовищным везением, мог оказаться в таком дурацком положении? Это было абсурдно. Нелепо.       Впрочем, как и сам Поттер. Как всё в Поттере: его упрямство, храбрость, глупость и сверхъестественное умение всегда, всегда пробуждать в Волдеморте зверя — даже после того, как Волдеморт стал богом.       — Почему ты смеёш… — Поттер медленно моргнул и вдруг покачнулся, споткнувшись и с трудом выпрямившись. Палочка выпала из ослабевших пальцев, и мальчишка нагнулся за ней, но в итоге упал на колени и больше не смог подняться. Он уставился на палочку, сосредоточившись так сильно, будто она не лежала прямо перед ним, а то появлялась, то исчезала из его восприятия или даже из этой вселенной. Поттер попытался нашарить её в траве, но всё время промахивался.       На первой стадии отравления реальность виделась Поттеру изменчивой, искажённой. Даже если б он каким-то чудом удержал палочку, то всё равно не смог бы направить её на Волдеморта. Поттер терял силу, а его разум — ясность. Пот заливал шрамированный лоб, его плечи, руки.       Наступил жар — худшая, просто невыносимая лихорадка, если верить учебнику по Травологии. Всего за минуту Поттер вымок как мышь, его футболка, вся в пятнах крови, стала просвечивать и облепила кожу, ясно очерчивая каждую жалкую, хилую, слаборазвитую мышцу его тощего тела. Поттер был как подбитый воробышек, беспорядочно хлопающий крыльями, завидев приближение хищника.       Впрочем, хищник и впрямь приближался — Волдеморт преследовал поражённого врага, так же неизбежно привлечённый слабостью Поттера, как акула — кровью в воде.       Волдеморт кружил вокруг Поттера, жадно разглядывая, восторженно впитывая его позор со всех ракурсов, чтобы лучше запомнить и ещё сильнее раздразнить мальчишку. Не говоря уж о том, что ранее ему не выпадало возможности как следует изучить Сердцелов в действии; это могло стать увлекательнейшим исследованием, да ещё с таким приятным подопытным.       Меж тем стоящий на коленях в траве Поттер уже был твёрд — демонстративно, непристойно твёрд, что было особенно заметно в его маггловских джинсах, хотя сам мальчишка, кажется, ещё этого не осознал.       — Гарри, — позвал Волдеморт с издевательской лаской, только чтобы задеть Поттера ещё больше: слышать своё имя в таких обстоятельствах, получать обещание близости, но не её саму…       Поттер дёрнулся, будто копьё пронзило его промеж лопаток. Потянулся за палочкой — но вместо этого оказался на четвереньках, дрожа всем телом, сгибаясь и сжимаясь в рвотных позывах. Но безуспешно: Сердцелов не позволял прогонять яд по естественным путям. Даже пот Поттера не был отравлен, и Волдеморт легко мог слизнуть его с кожи.       Яд Сердцелова будет надёжно заперт в лимбической системе Поттера, пока тот не достигнет... удовлетворения в том или ином виде. Желательно неоднократно и обязательно с партнёром. Дозировка, как правило, определяла лишь продолжительность и тяжесть состояния жертвы. Никто не умирал от действия Сердцелова, но выжившие нередко сообщали о желании умереть — настолько мучителен был этот зов плоти.       — Гарри, Гарри, Гарри, — довольно пропел Волдеморт, позволив жалости пропитать его голос. Поттер, несмотря на смущение, взглянул на него сердито. — Ты когда-нибудь слышал о Сердцелове?       Поттер побледнел и попытался отползти от Волдеморта, но его движения были слишком вялыми и несобранными.       — Слышал. Конечно, слышал — шестой курс Травологии, верно? — Волдеморт презрительно усмехнулся и нагнал Поттера, следуя за ним по пятам. — Тогда ты знаешь, что тебя ждёт. Дезориентация и лихорадка; затем резкий всплеск сексуального желания, сопровождаемый частичным магическим и мышечным параличом; и, наконец, полное восстановление физической и магической силы — но к тому моменту твоё желание станет настолько сильным и неконтролируемым, что всё, что ты сможешь делать, — это сношаться как уличная шавка.       Нетерпение Волдеморта усилилось, когда он встал точно над Поттером. Тот окончательно выдохся и валялся на траве, тяжело дыша и смотря на Волдеморта с ужасом.       Впрочем, в этом плане ему было нечего бояться: Волдеморт не собирался применять к нему насилие такого рода… хотя вполне рассматривал любые другие виды. Он бы предпочёл воспользоваться затишьем, чтобы похитить Поттера и убить его позже, когда выпадет свободное время, как только магическая лихорадка спадёт. Он даже даст мальчишке безоар, чтобы одолеть яд, — но, разумеется, лишь после того, как унижение Поттера перестанет так сильно его забавлять. До тех пор Волдеморт благосклонно примет возможность изучить действие Сердцелова и заодно понаблюдает за страданиями заклятого врага.       Вот и всё. Волдеморт никогда не был падок на низменные развлечения, которые нравились некоторым из его последователей. И даже если Поттер проведёт часы, пытаясь кончить от трения об траву и камни, всё больше теряя рассудок, Волдеморт не поддастся соблазну — по крайней мере, не такому. Изнасилование, как, в общем-то, и секс по согласию, никогда не интересовало его. Хотя в свои двадцать он занимался и этим — если было необходимо.       Нет, было множество куда более подходящих способов замучить Поттера, способов, которыми Волдеморт мог действительно насладиться... Например, понемногу срезать кожу с ног Поттера, миллиметр за миллиметром, пока на нём не окажется пара кровавых чулок. Или с помощью магии прорезать в его боках настоящие жабры и залепить ему нос, оставив мальчишку извиваться, будто вытащенная на берег рыба, пока его лёгкие схватываются от недостатка кислорода и он не отключится... только чтобы Волдеморт проделал это с ним вновь, бросив Поттера в ледяную ванну.       Десять лет, что Волдеморт провёл вне тела, — достаточно долгий срок, чтобы представить все замечательные, замечательные способы покончить с Мальчиком, Который Выжил. Учитывая, что ребёнок едва ли мог выдержать столько жестокости, Волдеморту весьма повезло: теперь в его распоряжении был почти взрослый Поттер, с которым можно делать всё, что заблагорассудится. Его тело было куда более выносливым, хоть и всё ещё незрелым. Но этого было достаточно.       Однако стоило Волдеморту шагнуть ближе к Поттеру, как лихорадка каким-то образом перекинулась на него. Тонкие струйки жара обвили его ступни, затем икры, проникая глубоко в поры. Воздух стал горьким, словно пропитанным мышьяком, по всему телу выступил пот.       Волдеморт нахмурился.       Он должен быть невосприимчив к Сердцелову. Как?..       Вспышка.       Он не мог...       Вспышка.       Он на земле. Колени на острых камнях, ладони опираются на грязь и траву. Сладкая как нектар желчь поднимается по горлу, но не выходит из рта, как бы желудок ни пытался её извергнуть.       Его обычное желание завладеть Поттером, причинить ему боль, вдруг обострилось и изменилось. Будто бритва вонзилась в мозг, взрезав скрытый, пульсирующий гордиев узел и пролив ядовитую похоть на всё, что осталось от разума.       Рядом с ним засмеялся Поттер.       — Ты... — его смех был злобным и восторженным — рваным, отрывистым, диким, как карканье стаи ворон. — Я, значит, шавка, да? Ну так ты теперь тоже о четырёх ногах, — немного адаптировавшись к яду, Поттер смог говорить без запинок, но всё ещё звучал развязно и пьяно. — Господин Тёмный лорд, Властелин Вселенной — и на коленях. Каково это?..       Волдеморт бросился на Поттера, обхватив его шею руками, прежде чем щенок успел откатиться.       Но Поттер даже не сопротивлялся. Он позволил повалить себя на землю и расхохотался, когда ослабевшие руки Волдеморта не смогли выдавить из него жизнь. Волдеморт не мог сжать его достаточно сильно и лишь оставил пару синяков.       — О, неужели малыш Волди так слаб, что не может эротично придушить тощего подростка? — выдавил Поттер, несмотря на сдавленное горло, и это было до безобразия похоже на издевательское сюсюканье Беллатрисы.       Это было общим у них, у Поттера и у Беллы: эта неистовость, безумное желание прыгнуть со скалы, наплевав на последствия... Вот только Белла была его верной последовательницей, и в ней безумие было терпимым. В Поттере оно пожирало Волдеморта как лесной пожар.       Волдеморт сжимал, и сжимал, и сжимал, но безрезультатно — губы Поттера так и не посинели. Люмос погас, когда его магию настиг паралич, но даже в бледном лунном свете змеиное зрение могло различить, что Поттер щеголял здоровым румянцем, который становился всё ярче по мере того, как Сердцелов брал над ним верх.       Волдеморт почувствовал разочарование и… страх. Противоестественная сила, которую он получил при воскрешении, пропала, оставив ужасающую лихорадочную слабость.       Яд в его венах заставил зрение раздвоиться. Затем растроиться. Поттер будто размножился, а затем вновь собрался воедино. Именно так Поттер, должно быть, чувствовал себя, когда не мог найти свою палочку; Волдеморт же не мог найти его самого.       Его палочка была... где-то. Неподалёку. Она, скорее всего, потерялась, как и палочка Поттера. Её необходимо было найти... однако это требовало куда большей концентрации, чем мог позволить себе Волдеморт. И даже если б у него была палочка, прямо сейчас использовать магию ​​было столь же затруднительно, как и физическую силу. Беспалочковая магия также была ему не по силам; он безуспешно пытался перерезать горло Поттеру — и потерпел крах. Он мог только рычать на Поттера и сотрясаться над ним; это началось с внезапной эрекции и распространилось по всему телу подобно толчкам, расходящимся из эпицентра землетрясения.       Стоило Поттеру почувствовать чужой твёрдый член, как его смех оборвался. По телу пробежала лёгкая дрожь — будто электрический разряд. Бёдра мальчишки непроизвольно дёрнулись вверх, и, как только они столкнулись с бёдрами Волдеморта, Поттер ахнул и замер.       Это… вот это заставило мелкого дьяволёнка присмиреть?       Впрочем, нет, не заставило. Застыв как кролик перед удавом, Поттер всё-таки выпалил:       — Мне всё равно, что я отравлен Сердцеловом. Я не стану трахаться с говорящей черепушкой.       Волдеморт ухмыльнулся, уродливый до отвращения, и ещё сильнее прижался бёдрами к Поттеру. Его речь была неразборчивой от возбуждения, смазанной, и всё же он смог сказать:       — Ты уверен, что у тебя есть выбор, Поттер? Ты ведь читал про Сердцелов и знаешь, что его эффект не сойдёт на нет, пока ты не эякулируешь достаточное количество раз в процессе полового акта.       — Эякулирую? — пробормотал Поттер, будто сам с собой. Хотя он твёрдо лежал на земле, казалось, у него кружится голова. — Половой акт? Поверить не могу, что ты учишь меня биологии в такой момент. Похоже, ты и правда хотел преподавать в Хогвартсе.       — Что ещё Дамблдор рассказал тебе? — Волдеморт переместил ладонь с шеи Поттера на его подбородок, фиксируя голову мальчишки поудобнее для легилименции.       — Да ничего такого, — дерзко ответил Поттер. — Только что тебе нравилось подвешивать кроликов на стропилах, а ещё что ты втайне тащишься по лавандовому нижнему белью и женским трусикам.       Каков наглец!..       — …что, по правде сказать, является одним из самых нормальных твоих фетишей. Куда нормальнее, чем душить маленьких мальчиков.       И вновь магия Волдеморта отказалась ему подчиняться. Попытка легилименции провалилась, не считая лёгкого прикосновения к сознанию Поттера.       Впрочем, этого оказалось достаточно: Поттер непрерывно думал о твёрдом внушительном члене Волдеморта и о том, что ему нужно-нужно-нужно потереться об него. Нестерпимое желание сделать это было похоже на сильный, не проходящий зуд, пробравшийся под кожу Поттера. И одновременно с этим желанием в его голове мелькали сбивающие с толку образы — нет, воспоминания — о молодом Томе Реддле. Его прекрасные черты накладывались на лицо Волдеморта: те же благородные скулы, та же сильная линия подбородка. Фантазии о бледных руках и изящных пальцах — в Поттере, вокруг Поттера, сжимающие его. Те же руки, что и у Волдеморта, не считая того, что теперь они были больше, намного больше, чем когда Тому было шестнадцать. И заканчивались острыми когтями. Они были достаточно большими, чтобы схватить оба запястья Поттера. Достаточно большими, чтобы не дать Поттеру пошевелиться…       — Убирайся. Нахрен. Из моей головы! — мальчишка ощерился. На его зубах была кровь — возможно, после крушения, — и это заставило нервы Волдеморта звенеть. Внезапно он захотел попробовать эту кровь на вкус, наклониться и провести раздвоенным языком по стиснутым зубам, по этим маленьким диким клычкам.       И он это сделал — грязно, вульгарно лизнул Поттера в зубы, заставив вздрогнуть, как от удара током, и укусить в ответ… правда, укус соскользнул с безгубого рта и в итоге пришёлся на подбородок. Волдеморт почувствовал крошечные, обжигающе приятные следы щенячьих зубов Поттера.       Волдеморт рассмеялся. Снова настала его очередь высмеивать и унижать.       — Но ты же хочешь, чтобы я был в тебе, Гарри, не так ли? — Поттер попытался отвернуться, но Волдеморт дёрнул его обратно за волосы. — Как долго ты хотел, чтобы я был в тебе? В твоём разуме, в твоём теле, в твоём сердце? Трахал тебя всеми возможными способами?       Поттер боролся всерьёз — и всё чтобы обнаружить, что, даже ослабленный, Волдеморт всё ещё гораздо сильнее его и вполне способен удерживать Поттера прижатым к себе. Сердцелов был сильнее Волдеморта, но не Поттер. С ним справиться было легко.       — Это был не ты, это был...       — Это определённо был я в том дневнике, дорогой Гарри. Я очаровал тебя, соблазнил, обманул, проник в твоё подсознание...       — Много на себя берёшь, — прервал его Поттер. — А ведь по меньшей мере девяносто процентов заслуг принадлежит моим гормонам. Ты что, уже не помнишь себя в моём возрасте? Или ты слишком стар и вял, чтобы сохранять стояк больше пяти се…       Волдеморт толкнулся в Поттера… лишь бы продемонстрировать, что его эрекция не только пережила всю эту бессмысленную болтовню, но и стала ещё больше.       Маленький член Поттера всё ещё был достаточно твёрдым, чтобы его можно было ощутить через джинсы. Волдеморт чувствовал его восхитительное давление — до отвращения восхитительное. Как короткие огненные вспышки, рисующие кровавые следы в его сознании и видении. Даже капилляры в глазах пульсировали с каждым ударом сердца, отбрасывая тонкие тени на область зрения. Тени, которые заставляли искажённые черты Поттера проявляться ещё ярче, как магический фотонегатив: живая гравюра на дереве, лицо ангела в момент падения. В момент ужаса и экстаза. В момент греха.       Бёдра Поттера дёрнулись вверх.       И снова.       И снова.       А затем они просто не смогли остановиться. Поттер всхлипнул, и нижняя часть его тела снова подкинулась вверх — но только нижняя, будто он отчаянно контролировал всё остальное и не мог сдержать только эту часть себя, эту предательскую, напряжённую часть.       Стоило ему двинуть бёдрами, как ноги сами раздвинулись, приняв между собой Волдеморта. И в тот же миг Волдеморт почувствовал, как Поттер пришпорил маггловскими кроссовками его икры — эдакое застенчивое приглашение толкнуться в ответ. Весьма удивительное, учитывая, как яростно двигался сам Поттер.       Такое застенчивое... будто Поттер никогда прежде такого не делал.       Волдеморт ослабил безжалостную хватку на волосах Поттера, и тому наконец удалось отвернуться. Он стыдился.       Мысль об этом — Гарри Поттер, зажатый под ним, беззащитный, довольный и пристыженный собственным удовольствием, — блеснула в голове Волдеморта словно молния в грозовой туче, осветив на мгновение ужасные образы во тьме его психики. Образы того, что он мог сделать с Поттером, как он мог заставить Поттера подчиниться...       Быть может, эти мысли всегда были в нём, и Волдеморт просто не замечал их, непривычный к плотским утехам? Или их туда вложил Сердцелов?       Не то чтобы это имело значение. Он просто сделает их реальностью.       — Посмотри на меня, — хотел приказать Волдеморт, но получился лишь хриплый шёпот. Он мог потребовать, чтобы Поттер умолял его о милости, и он бы сделал это — о, он бы сделал это! — но всё, что Волдеморт видел сейчас, — это уязвимая челюсть Поттера, отвёрнутая от него. И это не на шутку распалило его. — Смотри на меня, дитя, если хочешь, чтобы я двигался.       Поттер заскулил, ещё больше отворачивая лицо... но его бёдра не остановились. Джинсы — слишком широкие и свободные, скреплённые лишь потрёпанным ремнём, — сползли вниз, обнажив острые тазовые косточки и тёмные прядки лобковых волос. Мягкие чёрные вьющиеся волоски. Такие дразнящие.       Волдеморт уставился вниз.       Ещё один неконтролируемый рывок обнажил основание члена мальчишки, но остальная часть была скрыта мокрыми джинсами, пропитанными предэякулятом.       Поттер всё ещё не смотрел на него. Как он смел отказывать Волдеморту, когда сам так эгоистично брал у своего хозяина?! Впрочем, теперь — когда Волдеморт знал, что Поттер всегда хотел, чтобы Том Реддл овладел им, — его путь к овладению Поттером стал намного короче.       В наказание за строптивость Волдеморт начал отстраняться от Поттера, и это сразу произвело нужный эффект: Поттер резко повернул к нему лицо, искажённое смесью желания и ярости. Вцепился в мантию Волдеморта, удерживая его так близко, как позволяли ослабшие руки.       Волдеморт мог разорвать эту хватку... но не стал. Зачем? Поттер был там, где он и хотел. Его глаза захватили Волдеморта — непокорные, яростные, свирепые и полные такой ненависти, что это вызвало отклик внутри него. Однако ненависть Волдеморта была мягче, или даже нежнее, ведь Поттер был сейчас восхитительно диким, необузданным. Как вспыхнувшее пламя.       Волдеморт снова услышал мелодию, мелодию, что так напоминала певучий зов его крестражей, но исходила от Поттера; и, казалось, звенела всё громче с каждой секундой, пока они боролись взглядами. Это был нарастающий гул, вибрация между ними, которая усиливалась по амплитуде, пока не стала по-настоящему сокрушительной, проверяя пределы человеческого слуха, настолько громкой, что даже разум Волдеморта оказался оглушён ею. Он мог воспринимать лишь один раздражитель — только Поттера, каждая молекула которого, внутри и снаружи, что осязал, поглощал Волдеморт, молила: хочукончить-кончить-кончить… потрогай-потрогай-потрогайменя… Возможно, Поттер также воспринимал его, потому что он снова ахнул, затем ещё раз, его глаза распахнулись, рот смягчился, и ненависть во взгляде угасла — только чтобы смениться чем-то похожим на ужас, на замешательство...       Волдеморт извернулся и сорвал с Поттера джинсы.       …ну, точнее, стянул. Он правда думал, что сорвёт их, но, спасибо Сердцелову, смог сделать лишь это. Однако член Поттера наконец был обнажён: упрямая, поистине гриффиндорская штука, крепкая и твёрдая, подрагивающая от возбуждения, налитая кровью и блестящая от собственной смазки.       Стоило мантии Волдеморта коснуться его, как Поттер охнул — и пролился.       Сам Волдеморт его даже не тронул. Он лишь смотрел, поражённый, как Поттер приподнялся на пятках, извиваясь, сходя с ума. Руки мальчишки отпустили Волдеморта и тут же запутались в собственных волосах, а в уголках крепко зажмуренных глаз собрались слёзы.       Он не выглядел довольным. У Волдеморта не было ни одного соития уже четыре десятка лет, но даже он знал, что обычно кульминация приносит облегчение. Но не для Поттера — или, по крайней мере, не под влиянием Сердцелова. И уж если на то пошло, Поттер казался в худшем состоянии, чем раньше — более отчаянным, дёрганным и совершенно неспособным отвести взгляд от Волдеморта, как только открыл глаза.       Волдеморт улыбнулся — мерзкой, намеренно жестокой улыбкой, — заметив, что эрекция Поттера так и не спала, хотя теперь его член был весь в сперме, от головки до корня.       — Гарри, — мягко, насмешливо произнёс он. — Ты не удовлетворён?       — Нет, — ответил Поттер расстроенно. Сердито. А затем, к удивлению Волдеморта, толкнул его и одним слитным движением встал на колени. Должно быть, он перешёл к последней стадии отравления Сердцеловом: возвращение полной жизненной силы ценой рациональности. Теперь Поттеру хватило бы сил, чтобы сбежать, — но не воли.       — Сними его, — потребовал Поттер, будто у него была какая-то власть. — Поднимись на ноги и сними этот грёбаный хэллоуинский наряд.       Волдеморт не сомневался, что Нарциссу смертельно оскорбило бы такое пренебрежение усилиями портного, выписанного ею прямиком из Франции… однако к нему начало возвращаться собственное возбуждение, собственная неудовлетворённость — теперь, когда Поттер стоял перед ним на коленях. Эта ужасная пульсация внутри него вернулась — и сразу везде, вплоть до кончиков пальцев. Волдеморт поднялся, ужасно нетвёрдо держась на ногах, будучи не в силах поверить. Поттер что, предлагал?..       — Да, — рыкнул Поттер. — Это именно то, о чём ты думаешь. — Он лихорадочно копался в мантии Волдеморта, перебирая слои и складки. — Я собираюсь отсосать у тебя. Тогда, может быть, может быть, это проклятое ядовитое растение поверит, что мы трахались или что-то в этом роде, и позволит мне… позволит мне... кончить.       Итак, Поттер явно пересмотрел приоритеты: теперь его главной целью была не священная миссия и не друзья, а собственный оргазм. Мальчишка дошёл до той точки, где он не стал бы сбегать, даже если б ему в голову была направлена ​​палочка и Авада Кедавра уже летела в него; он просто не мог. Действие Сердцелова достигло своего пика.       Вопреки хамским требованиям Поттера и неприятной влажности собственной мантии, Волдеморт не стал раздеваться. Он расстегнул мантию на груди и спустил её ниже пояса, позволив ткани сползти и частично обнажить его тело — его внушительный, чётко вылепленный торс, такой же как у взрослого Тома Реддла, и его член… абсолютно, совершенно точно не такой же. Он тяжело покачивался, будто холодный бриз был ему нипочём.       — Чёртвозьми-чёртвозьми, — словно в бреду, пробормотал Поттер. — Так вот почему твоя палочка тринадцать с половиной дюймов, да? — он звучал испуганно-заинтригованно-ненасытно-потрясённо. Волдеморт не знал, что ответить, не мог найти слов, чтобы унизить Поттера, когда тот и так был готов унижаться. Аппетитный, спелый румянец на щеках Поттера казался сладким на вкус как яблочко, терпким на вкус как…       А затем Поттер пошарил у него между ног, и разум Волдеморта восхитительно опустел. Влажные ладони и робкие пальцы неловко обхватили его. Невинно. Эта робость — эта неловкость — и, чуть ранее, застенчивость — всё укрепило Волдеморта в мысли, что до сегодняшнего дня Поттер был девственником. И это он, лорд Волдеморт, получает самый драгоценный из даров Поттера: его магическую девственность. Что это могло для него значить — забрать невинность Поттера после того, как он забрал его кровь? Насколько неразрывнее Поттер будет связан с ним?       Волдеморта пробрала дрожь.       — Ты принимал кого-нибудь в рот, Гарри? — спросил он неожиданно грубо. — В своё тело?       Поттер вздрогнул и осуждающе впился ногтями в член Волдеморта; внезапная острота этого ощущения пронзила каждый его нерв.       — А то! Кучу раз! — выдавил Поттер столь раздражённо, будто жалел времени, потраченного на такую ерунду, когда он мог бы уже отсасывать у Волдеморта. — Только это и делал. Трахался со всей командой Слизерина по квиддичу, благослови их честные и абсолютно-не-обманчивые сердца.       Фальшивая бравада лишь подтвердила его правоту: мальчишка не был ни с кем другим.       Поттер принадлежал ему одному.       Это знание прожгло сознание Волдеморта как тавро, оставив неизгладимый след.       — Разумеется, — произнёс он поражённо. — Ты должен принадлежать мне даже в этом... Разумеется, тот, кто заявил права на твою первую кровь, должен получить и твоё первое совокупление.       Поттер застонал, как от боли... что вполне могло быть правдой, учитывая, как набух его член. Он липко мазнул по голым икрам Волдеморта, когда Поттер приблизился. Дикие, потемневшие от желания глаза мальчишки безошибочно устремились на член Волдеморта.       — О боже. Заткнись.       И тут Поттер просто оказался там, обхватив губами член Волдеморта. Он продвинулся всего на два дюйма, прежде чем задохнуться. И попытался снова, взяв на дюйм больше, прежде чем задохнуться ещё раз.       — Терпение, — прошипел Волдеморт на парселтанге.       Он и не понял, что отошёл от английского, пока Поттер не оторвался стремительно, чтобы бросить в ответ — тоже на парселтанге: «Нахрен терпение!» И этот звук... О, Мерлин, этот звук, исходящий от Поттера, когда он собирался обслужить Волдеморта своим ртом, этим хитрым маленьким змеиным язычком...       Пальцы Волдеморта зарылись во влажные кудри, и он с запозданием понял, что тянет Поттера за волосы. Тот, надо отдать должное, только поморщился и продолжил, хотя не мог вобрать бо́льшую часть Волдеморта, не отступая, чтобы сделать вдох, снова и снова. Каждый раз, когда Поттер давился на члене, он отстранялся, выдыхая вперёд. Его дыхание было дразнящим, едва ощутимым и совершенно недостаточным. Единственное, что не давало Волдеморту вновь притянуть Поттера к паху, — это то, что мальчишка компенсировал перерывы скользящими, неуклюжими облизываниями, неумелыми, как у котёнка, в такой манере, что доводила Волдеморта до края.       Зрение Волдеморта опять раздвоилось, поделив Поттера надвое, как раз когда он пожелал разделить Поттера на своём члене — трахнуть этого нахального выскочку и заполнить собой каждую дырку Поттера, пока тот не будет знать ничего, кроме Волдеморта, не будет накачан семенем Волдеморта, магией Волдеморта, пока не станет собственностью Волдеморта.       Силки Сердцелова размотались вокруг магического ядра Волдеморта, и он почувствовал, что спускается в тёмную, мрачную пещеру внутри себя: зияющую пасть, полную сверкающих клыков и поглощающую его разум. Желание, которое он испытывал до сих пор, стало тяжёлым, как готовый лопнуть плод. И едва ли имело значение, что его физическая слабость прошла, что теперь он мог сломать шею Поттера, стоящего перед ним на коленях. Осознание собственной способности убивать было подобно далёкому шёпоту на противоположном берегу по ту сторону бушующего моря — моря винно-тёмного и бесконечно влажного, как рот Поттера. Возможно, это и был рот Поттера. Волдеморт не мог пересечь его, не утонув, не погибнув в этих бурных глубинах.       Впервые за всё время существования Волдеморт жаждал смерти — этой смерти, la petite mort, восхитительной неги, кульминации во рту Поттера.       Люмос, который он наложил ранее, вновь загорелся. То, что было размытым и тусклым, засияло всеми цветами, и внезапно Волдеморт смог увидеть всё. Всё.       Растянутые, покрасневшие губы Поттера, саднящие от трения и блестящие от сочащейся смазки. Кокетливо розовый язычок Поттера. Волшебная пыльца слёз, сверкающих на его щеках. И собственный член Волдеморта, бугром растягивающий левую щёку Поттера. Волдеморт, совершенно беспомощный, смог лишь скользнуть рукой вниз, погладив эту щёку большим пальцем в грубом подобии нежности — ибо, хоть он и считал своё прикосновение лёгким, оно всё же оставило на челюсти Поттера тёмное пятно, которое через день или два станет ярко-фиолетовым.       Поттер заскулил. Ощущение брызг на босых ногах привлекло внимание Волдеморта к тому факту, что Поттер кончил — опять — и что он всё ещё был твёрдым. Его член подрагивал, исторгая в воздух остатки семени, а руки дрожали, по-прежнему стискивая Волдеморта. В глазах мальчишки снова было это пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, горящее, дикое и полное слёз, и — о, как Волдеморт мог не дать ему этого, не дать этому ребёнку именно то, чего он хотел?       Волдеморт прошептал беспалочковое заклинание — модифицированное Аперио. Обычно он использовал его во время пыток, но теперь смягчил так, что оно просто расслабило горло Поттера, — и вошёл, плавно, без усилий, как в расплавленное масло — словно глотка Поттера была мягкой и тягучей, созданной для проникновения. Словно Поттер абсолютно не сопротивлялся. Наконец-то, наконец-то. Безупречное подчинение.       Мальчишка издал потрясённый, вопросительный звук вокруг члена Волдеморта, заставив схватиться за его голову, будто спасаясь от падения в пропасть, использовать его как опору и толкаться, толкаться, толкаться… ох, божественно, мягко-мягко-мягко… он должен быть осторожен, должен быть...       Он наблюдал, как погружается полностью. Невозможно. Лихорадочный сон.       Рот Поттера раскрылся, как тропическая орхидея — багровая, ядовитая, манящая, сочная, влажная, — и принял член Волдеморта так глубоко, что он тут же представил, как вторгается, словно варвар, врезается в глотку Поттера в безжалостной борьбе, пока его глаза не закатятся и он не задохнётся. Волдеморт представил, как руки Поттера безжизненно опадают на землю, как его последний вздох обхватывает Волдеморта. Представил, каким использованным выглядит Поттер, даже в смерти, — использованным по самую макушку — и как сперма Волдеморта затапливает его горло, когда свет в глазах гаснет.       Мысль о возможности убить Поттера таким образом пронеслась сквозь мозг Волдеморта подобно урагану, загорелась как вспышка на солнце и выстрелила прямо в пах.       Поттер забулькал. Он был в полном раздрае. Слёзы, сопли и слюни текли из него, и под всем этим был его проклятый румянец. Миндалевидные глаза были прикрыты в знак неземного блаженства, скорее присущего лику святого в момент посещения Богом. Его руки и вправду бесчувственно скользнули с бёдер Волдеморта, за которые он схватился после Аперио — наверное, от испуга, но сейчас страха не было, только славная потерянность Поттера, низведённого до простого сосуда, бархатных ножен для клинка удовольствия Волдеморта. Поттер не касался себя, словно это всё, что ему было нужно, — а ведь Волдеморт так терпеливо имел его, за что засранец даже не будет благодарен, когда всё закончится!..       Нет. Волдеморт не мог вынести, чтобы это закончилось.       Приглушённые, сдавленные, болезненные звуки Поттера окружали Волдеморта, пока он летел в бездну, как мотылёк — в центр раскалённого добела пламени, пожирающего его тело точно Адское пламя. Волдеморт смутно осознавал, как сгибается горло Поттера на пределе возможностей, как удовлетворение Поттера вновь обрызгивает пальцы его ног и траву между ними. Его ногти царапали кожу Поттера, пока он держал его голову неподвижно и кончал, кончал, кончал. Сперма пузырилась у основания члена, что означало: его семя, должно быть, уже течёт изо рта Поттера. Волдеморту пришло в голову, что Поттер действительно может быть мёртв к концу всего этого. Но это не имело значения.       Он достал член. Тёплая, быстро остывающая слюна связала его с расслабленным ртом Поттера как нити паучьего шёлка — тонкие и нежные, похожие на ожерелья с крошечными жемчужными пузырьками. Поттер качнулся вперёд, утыкаясь ему в ноги, кашляя и тяжело дыша, прерывисто сглатывая. И тогда Волдеморт упал на колени, взял лицо Поттера в свои руки — и начал вылизывать.       Вылизывать было много чего.       Он не мог объяснить это желание своему рациональному «Я». Тем не менее, он положил Поттера на грязную траву и позволил своему длинному раздвоенному языку провести по трепещущим ресницам Поттера, по дрожащим губам, солёным и липким от семени Волдеморта. Он провёл языком по шее Поттера, ключицам, груди — пропитанная спермой футболка сорвалась так же легко, как мокрая бумага, стоило только когтям Волдеморта зацепить её и порвать в клочья.       Поттер тихо мяукнул, оказавшись на холодном воздухе полностью обнажённым. Бедняжка. Должно быть, ему так больно — внутри и снаружи — после того, как его использовали подобным образом. Волдеморт был одержим лихорадочным обожанием, привязанностью, которая заставляла его успокаивать Поттера своим языком. Он щёлкал им по крошечным, шершавым розовым соскам Поттера в течение нескольких минут — часов? дней? — Волдеморт не знал, за исключением того, что обмытое слюной тело Поттера извивалось под ним, как моток горячего шёлка, и он сам сползал вниз, словно в бреду, лаская истекающий смазкой член Поттера. И сам Волдеморт тоже всё ещё был твёрд.       — Пожа… ста… — Руки Поттера судорожно сжались на плечах Волдеморта. Когда это случилось? — Нет, нет, нет…       Голос Поттера был тонким и хриплым из-за жестокого обращения Волдеморта, хоть тот и был, насколько мог, осторожен… не считая финала. Зверь внутри Волдеморта урчал от гордости. Именно так Поттер должен звучать, всегда будет звучать. Всё, что нужно сделать Волдеморту, — это отвезти его домой, связать и пить его каждую ночь.       — Н-нет…       Волдеморт прекратил бы, если б его это волновало. Поэтому он продолжил, пока брошенный наверх взгляд не показал, что Поттер не возражает против дальнейшего разврата, а, скорее, хочет сделать это снова. Ему нужно сделать это снова — и его похотливый, потемневший изумрудный взгляд сосредоточился на промежности Волдеморта, пока мальчишка кусал воспалённые, истерзанные губы и даже не морщился. Он был изящен — мерцающий подобно пикси, пропадающий, блуждающий в каком-то своём внутреннем мире, полном жажды и покоя — словно эти две эмоции вообще могли сосуществовать рядом.       Волдеморт чувствовал, что его собственные глаза вот-вот засияют, как фосфор.       — Что тебе нужно, дитя моё? — великодушно спросил он, заворожённый Поттером, который был живым воплощением греха. — Скажи мне, и я дам тебе это.       Поттер молча взял руку Волдеморта за запястье и направил вниз, мимо своего, несомненно, ноющего члена и яиц, к...       Ах.       — Идеально, — пробормотал Волдеморт, изумлённый. — Можешь ли ты быть ещё совершеннее?       Поттер отдёрнул руку и спрятал глаза в изгибе руки, словно пытаясь скрыть выражение лица, но румянец, заливший шею, выдал его. Волдеморт хмыкнул и потянулся, чтобы оторвать руку Поттера. Поттер какое-то время сопротивлялся, прежде чем сдаться.       — Покажи мне, какой ты, Гарри. Ничего не прячь от меня. Ни это, — Волдеморт провёл кончиком пальца под каждым из драгоценно-зелёных глаз Поттера. — Ни это, — он постучал по розовым губам. — Ни это, — он провёл ногтем по обоим соскам, которые были уже не розовыми, а ягодно-красными от внимания, которое Волдеморт им только что уделил, воспалёнными, опухшими и твёрдыми, как жемчуг.       Поттер выгнулся, пытаясь отстраниться. Стимуляция сосков была для него, очевидно, невыносимой, но это лишь заставило Волдеморта тихо рассмеяться.       — Я мог бы просто наложить на тебя Аперио, как раньше, — что мне, к слову, придётся сделать, рано или поздно. Но я должен, по крайней мере, оказать тебе честь и растянуть тебя пальцами. В конце концов, ты ведь столько о них фантазировал.       Поттер посмотрел на него несобранным, затуманенным взглядом и прохрипел, не жалея саднящее горло:       — Не... не о твоих пальцах. Тома.       Он что, никогда не сдаётся?       Волдеморт схватил Поттера за лодыжку и резко перевернул его — потому что мог. Поттер взвизгнул, неожиданно уткнувшись лицом в жёсткую траву, и Волдеморт вздёрнул его бёдра вверх в грубом подобии животного спаривания в брачный сезон. Хотя было жаль упускать выражение лица Поттера, это больше подходило его натуре. Лучше так, чем встречать ужасный влюблённый взгляд, подстрекающий Волдеморта к проявлению его вспыльчивого характера, заставляющий вести себя с Поттером грубее, чем он мог бы. Возможно, это была хитрая уловка, чтобы спровоцировать Волдеморта на жёсткий звериный секс, которого Поттер так явно жаждал. Дурачок просто не понимал всех масштабов чудовищности Волдеморта. И что если Волдеморт спустит её на Поттера, тот, вероятней всего, погибнет.       — Значит, ты утверждаешь, — лениво протянул Волдеморт, обводя дырочку Поттера пальцем, скользким от наколдованной смазки, — что не хочешь почувствовать эти пальцы в тебе?       — Я… — начал было Поттер, но вновь замолк.       Волдеморт вскинул бровь.       — Да?       — Я боюсь, — еле слышно признался Поттер. И — о, он дрожал. Трепетно, сладко, так, что член подпрыгивал меж его ног. И он тёк. Капли семени, будто воск, усеивали листья под ним. — Т-твои ногти — они…       — И только-то? — Волдеморт наложил на Поттера ещё одно очищающее заклинание — и толкнулся средним пальцем внутрь, вставляя сразу до первой костяшки. Поттер издал стон, полный то ли благоговения, то ли ужаса. — Я могу притупить их магией. Маленький мой, ты забыл, что мы волшебники?       — …я не маленький, это ты ебать здоровенный…       — Что ж, спасибо за комплимент. — Волдеморт ухмыльнулся, игнорируя возмущённый писк Поттера. Каждая его клеточка зажглась восторгом, жадностью, как не случалось уже десятилетиями — со времён его юности и первых попыток в Тёмную магию, в запугивания и пытки, которые давно наскучили ему. Поттер же… Поттер никогда не был скучным. Даже сейчас, несмотря на его наглость, тело мальчишки было восхитительно, требовательно нуждающимся — подаваясь, насаживаясь на палец Волдеморта, до второй фаланги, до третьей, Поттер с каждым рывком задыхался. Будто каждый взятый порог был для него откровением.       Волдеморт осторожно согнул палец. Ноготь нежно царапнул Поттера изнутри, прямо там, где простата, и Поттера охватила дрожь настолько сильная, что она сотрясла всё его худощавое тело. Волдеморт услышал, как Поттер клацнул зубами.       — Смотри, не прикуси язык, — забавляясь, предостерёг Волдеморт, но Поттер лишь покаянно мотнул головой, и капли пота с его вечно спутанных волос осыпали траву. Даже Круциатусу никогда не удавалось настолько его вымотать, и Волдеморт на миг пожалел, что не опробовал этот способ мучений раньше. Поттер так идеально для этого подходил.       — Ох… ах... — Поттер попытался схватить Волдеморта за ногу, но сумел лишь стянуть с него мантию, которая наконец полностью сползла с Волдеморта и собралась у его колен. Поттер явно хотел пойти дальше, однако вместо этого Волдеморт добавил большой палец и начал выводить дразнящие круги вокруг того пальца, что уже был в мальчике. Туда-сюда, снова и снова, так, чтобы мозолистый палец, натёртый палочкой, задевал чувствительный анус Поттера. Волдеморт следил, чтобы так и было, раз за разом.       Спина Поттера изогнулась волной, светящаяся в лунном свете как ртуть — волнующееся живое серебро. Он судорожно, тяжело вздыхал, жалостливо и невпопад всхлипывая, словно у него иссяк кислород, словно он умирал. Его стоны захлёбывались под давлением, слишком огромным, чтобы его вынести, слишком подавляющим, чтобы что-то сказать. Но он продолжал насаживаться на палец Волдеморта. Его бёдра блестели от пота и предэякулята, стекающих по внутренней стороне, и резко напрягались при каждой волне дрожи, что выворачивала его насквозь и заставляла скулить. Он выглядел развратным, бесстыдным, очаровательным. Жалким.       Волдеморт не мог не наградить его за это. Поэтому он, как и обещал, бросил Аперио, почувствовав, как Поттер тут же расслабился внутри. Как этот карающий, скручивающий жар становится мягким и податливым, соблазнительным, словно геенна огненная для дьявола. О, как Волдеморт хотел сгореть в ней заживо…       Поттер глотнул воздуха, раскрываясь… раскрываясь… раскрываясь — и по мере того, как он раскрывался, его всхлипы становились тоньше, острее, резче, звуча всё выше и выше, как удары ножом по стеклу, готовому брызнуть осколками.       Волдеморт вытащил палец.       Всхлип Поттера взмыл вверх...       ...и оборвался, когда Волдеморт покрыл его. Вторгся в него. Дюйм за дюймом — за каждым прекрасным, убийственным дюймом, — теряя способность говорить вслед за Поттером, пока они не стали единым животным воплощением пульсирующей потребности — бессловесным, онемевшим от своей целостности, единства, безумия…       Волдеморт схватил Поттера за плечо и развернул, не снимая со своего члена. Поттер позволил ему и это, покорный, каким никогда не был. Его глаза сверкали словно два полумесяца, потерянные как душа в чужом теле, собранные как жар, поглощающий Волдеморта, обжигающие как пламя внутри него… и, о, живот Поттера распирал бугор, прямо над лобком, всё больше и больше по мере того, как Волдеморт погружался всё глубже. Волдеморт смотрел на эту выпуклость, чувствуя себя бестелесным, распадающимся, будто Поттер поймал затёртый конец какой-то жизненно важной нити внутри него и потянул за него, отменяя всё, чем был и что есть Волдеморт.       Он даже не двигался — просто позволил гравитации утащить его вниз и внутрь. Но где-то на полпути Поттер проявился, словно мираж, возникающий и исчезающий из поля зрения Волдеморта. Сверкающий по́том, Поттер был как сирена, только вышедшая из моря: покрытое пеной, кровожадное существо с глазами цвета терновника и кораллово-красным ртом — такое невинное, как может быть лишь дикое существо, не тронутое людской жадностью и корыстью. Кровь и жилы — вот всё, что они знают. Поттер пожирал его, а не наоборот; это было в магии Поттера, вспыхивавшей вокруг и оплетавшей Волдеморта как прекрасный Смертофалд, готовый поглотить его целиком. И Волдеморт, вопреки себе, вопреки всему, за что он боролся, не сопротивлялся.       Поттер подмахивал, едва заметно подкидывая бёдра навстречу члену Волдеморта, неудовлетворённый его размеренным, неторопливым темпом. Он снова начал издавать звуки — недовольные, возмущённые звуки, словно ему было больно, но… недостаточно.       Этот жалобный скулёж продолжался до тех пор, пока бёдра Волдеморта не упёрлись в его зад, а член Волдеморта не оказался полностью внутри него. Выпуклость внизу живота Поттера была порнографичной, отталкивающей — слишком большой для такого мелкого Поттера. Тем не менее, сквозь тихий напев связи Волдеморт услышал, будто прямо над ухом: наконецнаконецнаконец и дадада. Он задумался, что Поттер слышит от него и слышит ли вообще, но тут их глаза встретились, и пение вновь переросло в гул, вибрацию, которая грозила разорвать мозг Волдеморта на части.       Бёдра Волдеморта качнулись. Пальцы Поттера вспарывали борозды в почве по обе стороны от него, под его ногтями скопилась грязь. Он выгнулся, запрокинув голову так, что вены выступили на шее, — и закричал. Потеря зрительного контакта ослабила связь, но гул продолжался, неземной, настигающий, раскалывающий психику Волдеморта и каждый аспект его сущности. Он менялся. Преображался. Ломался. Бронзовая фигурка, закалённая в Адском пламени и вырвавшаяся из литьевой формы.       Единственное, что его утешало, — это то, что Поттер тоже ломался; растягивался вокруг его члена так сильно, что, когда Волдеморт толкнулся, глаза Поттера закатились и показались белки.       Он хотел убить Поттера. Он всё ещё хотел убить Поттера. Разрушить его, опустошить его. Покрыть Поттера на глазах у всех Пожирателей смерти — яростное торжество альфа-самца, пирующего, пока остальная часть стаи голодает; чувство власти и силы от осознания, что никто, никто не посмеет посягнуть на его добычу. А затем он убьёт Поттера, как всегда и планировал… нет, он трахнет Поттера, чёрт бы его побрал, затрахает до смерти...       Ноги Поттера взлетели, смыкаясь вокруг талии Волдеморта; на них всё ещё болтались кроссовки, и они впивались в спину Волдеморта. Примитивная маггловская резина тёрлась об него. Волдеморт кинулся вперёд, упав на локти, и начал толкаться так сильно и глубоко, как позволяла неизбежная теснота Поттера — в нём было головокружительно тесно, даже после Аперио, — уступая хриплым, умоляющим стонам Поттера, которые почти сразу растянулись в невнятные, ноющие гласные, неспособные сложиться в слова. А Волдеморт продолжал двигаться: неумолимо, неудержимо. У него не было выбора. Лазейка в Поттера была такой же узкой, как и лазейка в смерть, и только дух мог пройти через неё. А потому сам Волдеморт становился духом; его плоть, казалось, плавилась и стекала с него, как жир на погребальном костре.       Огненные линии расцвели вдоль его голых плеч и груди, когда Поттер вцепился в него вместо земли — по-кошачьи, распутно; тот самый вид испорченности, который магглы пытались выжечь из ведьм. Поттер сам был как холст, покрытый синяками и царапинами. Синева на горле и вдоль скулы, там, где Волдеморт коснулся его раньше; красные царапины по бокам, за которые Волдеморт цеплялся как за опору; слабые следы зубов вокруг сосков. Но сияние Поттера каким-то образом преобладало, затмевая все следы, которые оставил на нём Волдеморт, словно это были лишь разводы пепла на мраморе: Поттер оставался потрясающе чистым; его кожа белая как алебастр, не считая капель алого на губах и сосках, а член такой мучительно багровый и покрытый его же засохшими выделениями, что это, должно быть, причиняло Поттеру боль не меньшую, чем присутствие Волдеморта внутри.       Хорошо. Хорошо. Поттер должен страдать, потому что он заслуживал страдать, потому что он был завораживающим, когда страдал, потому что он хотел страдать...       В голове Волдеморта замелькали пылающие образы: Поттер, абсолютно нагой, в клетке из костей, с тусклыми глазами, отчаявшийся, окружённый выбеленными костями, бедренными и берцовыми, костями своих друзей, своей семьи, Дамблдора; Поттер, извивающийся, как бледная змейка, в траве, пригвождённый к земле серебряным кинжалом, пронзившим его сердце, и его кровь — красный пион, распускающийся из груди; Поттер, идущий голым по поместью Реддла, его худые бёдра покачиваются, подсвеченные золотом факелов на стенах, на нём только изумрудное ожерелье-ошейник и звенящие браслеты, что возвещают о каждом шаге; Поттер, раздетый и обвитый спящей Нагайной, на зелёных атласных простынях, его блестящая кожа сияет, когда чешуя Нагайны отражает свет из камина, и гора бриллиантов усыпает Поттера, как драгоценности куртизанку; Поттер, раздвигающий ноги вокруг Нагайны, будто шлюха — каковой он и был, — и томно, волнообразно извивающийся на этих гладких, тёплых чешуйках, ублажая себя, не сводя полуприкрытых глаз с Волдеморта, пока тот наблюдает из кресла через всю комнату...       Поттер, каким он был сейчас, затраханный до полного изничтожения и обожающий это, обожающий всё, что Волдеморт делает с ним...       Волдеморт зашипел. Его спина выгнулась, а бёдра яростно рванули вперёд, снова, снова и снова. Поттер закричал — неистово, экстатично — и впился ногтями в Волдеморта, когда тот толкнул Поттера вниз, на землю; листья и ветки запутались в его волосах. Поттер был похож на дриаду, лесную нимфу, духа природы с прозрачными крыльями. Крыльями, которые Волдеморт желал оторвать, по одному за раз, просто чтобы увидеть, как Поттер кричит и плачет. Увидеть, как он бьётся.       Волдеморт наклонился и провёл зубами по шее Поттера — прямо к его губам. Резкие крики Поттера оборвались и затихли. Они целовались — или, может, ели друг друга, — открыв рты, борясь и соскальзывая. Змеиный язык Волдеморта глубоко погрузился в Поттера, трахая его рот и горло в том же жёстком ритме, с которым совокуплялись их тела. Стоило Волдеморту укусить распухшую нижнюю губу Поттера и почувствовать привкус железа, как Поттер содрогнулся и излился меж ними — исторгая семя волна за волной, пока аромат секса не пропитал воздух вокруг них, точно запах влажной земли после дождя. Поттер всхлипнул и застонал, как от глубокой потери, как от глубокой радости.       В тот же миг Волдеморт сам достиг пика — выжатый спазмами Поттера, неумолимыми как судьба. Колючее, мучительное удовольствие поднялось по его позвоночнику, как плетистая чёрная роза. Эти шипы жалили там, где впивались в него, пробирая до самых мышц, до костей. Терновая лоза в его венах. Яд кипел в нём, поднимаясь по лёгким и затуманивая зрение. И эта агония оборвалась лишь тогда, когда он кончил — милосердие, милосердие, ослепляющее облегчение, — оставив после себя удовольствие как успокаивающий бальзам для внутренних травм, медовый нектар для рваных ран. Благодаря этому раскалённому удовольствию Волдеморт преобразился, прошёл трансмутацию, став цельным и золотым. Алхимия. Гул между ним и Поттером наконец стих, и благословенная тишина, как небесный свет на заре, заполнила разум Волдеморта.       Никакая другая тишина не была столь умиротворяющей с тех пор, как он начал рвать свою душу на куски.       Он растянулся на Поттере, растекаясь на нём как бескостная масса и, возможно, сминая его. Но Поттер не протестовал, сжав Волдеморта прямо так, как он лежал. Хотя его руки и ноги вновь охватила слабость, Поттер не отпустил его.       Волдеморт лениво провёл пальцами вокруг того места, где он всё ещё был внутри Поттера, снова обводя его дырочку. Край был красным, опухшим и нежным на вид, несомненно, чувствительным к прикосновениям.       Лишь когда Поттер дёрнулся прочь от него, Волдеморт понял, что мальчишка наконец пресытился — они оба пресытились. Эффект Сердцелова сходил на нет. Член Волдеморта обмяк, но был слишком большим сам по себе, чтобы выскользнуть. Поэтому Волдеморт качнул бёдрами и медленно, осторожно вышел, от чего Поттер схватился за него и заскулил. Семя Волдеморта вытекло из него, обильное, как и всегда, и Волдеморт собрал его пальцами, только чтобы затолкнуть обратно в сонного, невнятно ноющего Поттера. Волдеморт отстранённо размышлял, не заткнуть ли попку Поттера, чтобы тот носил в себе семя Волдеморта повсюду — на встречи с Дамблдором, с Орденом, с друзьями, — изнемогая от ощущения, что он влажный внизу как девчонка, и краснея всякий раз, когда его спрашивают о причинах дискомфорта.       Волдеморт ухмыльнулся.       По мере освобождения от Сердцелова его разум пробуждался, и Волдеморт наконец осознал то, что подозревал глубоко внутри, вероятно, с тех пор, как их с Поттером соединил этот сводящий с ума гул связи.       Поттер был его крестражем. Это было единственным логичным объяснением их таинственной ментальной связи — связи, из-за которой они делили сны, делили парселтанг и разделили отравление Сердцеловом; связи, которая заставляла Волдеморта чувствовать себя рядом с Поттером полным, как никогда прежде.       Это было очевидно.       Очевидно и волнующе, потому что Поттер теперь был связан с ним. Сильнее, чем когда-либо. Неразрывно. Крестраж, который вмещал его душу, чью кровь он заполучил в свои жилы и чью девственность только что забрал.       Подумать только, он хотел убить Поттера. Он так неправильно понял пророчество; конечно, он отметил Поттера как равного, ибо Поттер был его крестражем; и, конечно, Волдеморт не мог жить, не по-настоящему, когда Поттер лишь выживал... и наоборот. Поттер — Гарри — ещё не признал это, но когда-нибудь признает, вернувшись к Волдеморту, как прилив к берегу. Неизбежно.       Знать, что Гарри принадлежит ему — не только, чтобы убить его, но и чтобы лелеять, оберегать, — было мучительным голодом, не похожим ни на какой другой, восторгом, который вспыхнул внутри него. Наглость Гарри, кипение Гарри, упорство Гарри, неукротимая храбрость Гарри... они все были его, Волдеморта, чтобы владеть ими и формировать, точить как клинок, а затем провести лезвием по его собственному горлу в дразнящем кровавом поцелуе.       Волдеморт никогда раньше не играл со смертью. Но теперь... теперь, как он мог устоять? С Гарри, таким пылающе живым рядом с ним, достаточно живым для них обоих?       О, больше Гарри никогда, никогда не сбежит.       Но Волдеморт позволит ему иллюзию выбора, для начала. Ведь детям нужны иллюзии, чтобы жить. Вроде доброжелательных директоров, и заботливых друзей, и злодеев, которых им никогда не придётся любить.       Гарри был таким милым в своей сонной покорности. Волдеморт ласкал его, как голубку: легко, осторожно. Он скользнул рукой по бедру Гарри, чтобы погладить обмякший липкий член, такой маленький в огромной ладони Волдеморта. Что-то драгоценное. Уязвимое. Только его и всегда его.       Гарри втянул носом воздух, возвращаясь к бодрствованию, и вяло оттолкнул руку Волдеморта; после стольких оргазмов даже эти нежные прикосновения, вероятно, были невыносимы.       Но вместе с этим действием к Гарри, должно быть, вернулись все чувства. Потому что он застыл, всем телом, — а затем толкнул Волдеморта и пополз прочь от него, будучи в абсолютном ужасе.       Волдеморт позволил себя оттолкнуть. В конце концов, они снова были врагами, готовыми убить друг друга, — насколько было известно Гарри.       — Гарри, — заговорил Волдеморт; его голос звучал хрипло, неузнаваемо — возможно, он тоже стонал или выкрикивал имя Гарри, когда кончал. Его голосовые связки определённо были напряжены. — Прежде чем ты уйдёшь, знай, что ты вернёшься. Ты мой. Ты вернёшься ко мне.       — Нет, — прохрипел Гарри измученным горлом; его взгляд метался по сторонам, пытаясь найти палочку. — Нет, я почти уверен, что не вернусь. Ох, что... — вставая, он споткнулся и поморщился — его использованное тело явно дало о себе знать.       Волдеморт улыбнулся.       Гарри уставился на него.       — Что за… — слабым голосом начал он, но затряс головой. — Если, чтобы заставить тебя прекратить меня убивать, достаточно просто дать тебе пару оргазмов, я, наверное, должен делать это всё время.       Волдеморт тоже поднялся, как обычно нависая над Гарри.       — Великолепная идея.       Гарри снова уставился на него.       — Это же шутка, — произнёс он без всякого выражения. — Знаешь, слова, сказанные не всерьёз? Шутка. Посмотри в словаре.       — Нет нужды, — ответил Волдеморт низким довольным тоном. —Ты оставил их на мне, Гарри. — Он позволил рукам скользнуть по себе, по жгущим царапинам, оставленным Гарри; хотя они уже заживали под действием его Тёмной магии. — Помнишь?       Взгляд Гарри скользнул по мощному торсу Волдеморта, словно против его воли, только чтобы снова метнуться вверх. Он покраснел. Его руки задрожали. Возможно, он ещё не осознал, что только что произошло — что он только что потерял девственность, да ещё и с величайшим врагом. Волдеморт пожалел бы его, если бы был способен на жалость; а так он мог только сделать жадный шаг вперёд.       Гарри отпрянул, испуганный.       — Ради бога, оденься... — Тут Гарри заметил собственную наготу. — Я голый, — пробормотал он, запаниковав. — Г-голый... не считая... кроссовок?.. Что? Я понимаю, что мы... но ты порвал мою майку… Кто вообще так делает, кроме героев из крайне нездоровых любовных романов тёти Петуньи?       Гарри нашёл свои джинсы, но и те были в плачевном состоянии. Он поднял их, держа большим и указательным пальцами, как будто они были отвратительны — что, честно сказать, было правдой; джинсы печально свисали, влажные, изодранные осколками двигателя и совершенно запачканные.       — Что мне надеть?       В ответ Волдеморт набросил Гарри на плечи свою мантию, и та полностью обняла его. Из-за того, что Гарри был существенно ниже, ткань чёрной лужицей собралась у его ног.       — Нет, — тут же твёрдо отказался Гарри, хотя его румянец стал ещё ярче. — Нет, я не стану носить твою мантию, как какую-то огромную куртку бойфренда. И потом, как я объясню остальным, какого хрена я в мантии Пожирателя смерти, а под ней вообще голый?       Гарри поспешно скинул мантию и отшвырнул её прочь, словно она была заразной.       Неблагодарный засранец.       В равной степени раздражённый и очарованный, Волдеморт призвал мантию обратно и надел на себя, а затем принялся без палочки восстанавливать одежду Гарри. Когда вещи стали выглядеть более-менее прилично, без следов крови и спермы, Волдеморт отлевитировал их к Гарри и склонил голову. Подношение.       — Почему... почему ты мне помогаешь? — Гарри запутался, пытаясь влезть в джинсы, затем надел футболку задом наперёд, перевернул её серией резких спонтанных движений, которые заставили Волдеморта всерьёз задуматься, откуда вообще бралась ловкость Гарри во время всех их сражений. — И не... не убиваешь меня, или... или не достаёшь мои органы из горла, как обещал, или...?       — Подумай, Гарри. Ты знаешь ответ. Где-то глубоко внутри ты уже знаешь.       Гарри фыркнул, и его встрёпанная голова показалась из ворота майки.       — Слушай, мне достаточно загадочного дерьма от пророчеств, деканов и Ордена, ясно? Просто скажи прямо. Ты не убил меня, потому что ты всё ещё под влиянием Сердцелова?       — Нет, — ответил Волдеморт.       — Ты не убил меня, потому что я такой лакомый кусочек, что моя смерть будет трагедией для всего человечества?       Рот Волдеморта дёрнулся в странном подобии улыбки.       — Да... — сказал он. — И нет.       Гарри, каким-то чудом наконец одевшись, упёр руки в бока. Удивительно властный для такой мелюзги.       — Что это вообще значит? «Да… и нет»?       — Не для всего человечества, Гарри. Любой, кто посягнёт на тебя, погибнет. Ты только для меня.       — Ага, — теперь Гарри выглядел не на шутку встревоженным. — Погибнет, потому что я так хорош, или погибнет, потому что ты убьёшь каждого, кто «посягнёт» на меня?       — Последнее.       — Ладно, — с натужной весёлостью сказал Гарри. — Во-первых, ой-ой, не очень-то это и комплимент. А во-вторых, мне определённо видится здесь сюжет одного из любовных романов тёти Петунии. Серьёзно, тебе семьдесят лет, а ты хуже меня, ты буквально подросток.       В этот момент он наконец заметил в траве свою палочку и схватил её, направив на Волдеморта. Что иронично напоминало начало этой поистине выдающейся ночи. Однако в следующее мгновение слева послышалось движение, и Гарри отскочил в сторону и не глядя выстрелил туда Конфринго.       Это был Сердцелов.       Гарри уставился на лозу. Сердцелов — который ранее находился в дюжине ярдов от них, в заброшенном саду, — каким-то образом подкрался ближе, волоча корни по земле. При этом он стал больше раза в три, напитавшись стихийной магией, полученной от невольно пожертвованной девственности Гарри.       Волдеморт восхищался этим растением, как и всеми монстрами, столь похожими на него самого — прожорливыми, злобными, жестокими. Он щёлкнул пальцами, чтобы отрезать часть корня, и убрал его в карман.       Гарри недоумённо посмотрел на него.       — Что ты... — но прежде чем Гарри успел закончить, Сердцелов скрипнул, как старинная мебель, на которую сели. Извивающееся, хватающее добычу щупальце, отрезанное заклятьем Конфринго, вновь отросло у них на глазах, прямо на месте отрезанного корня.       Глаза Гарри расширились от ужаса. Он отшатнулся от растения, наткнулся на Волдеморта и вздрогнул, сообразив, кто именно удержал его от падения. Враг, не союзник.       Но Волдеморт был его союзником par excellence; и Гарри в конце концов научится это ценить.       — Его уничтожит только Адское пламя, — заметил Волдеморт, и его волшебная палочка спряталась в рукаве. — Не бойся, Гарри. Я избавлюсь от него, теперь, когда взял образец для моей коллекции.       Гарри повернулся, чтобы окинуть его подозрительным взглядом.       — Твоей коллекции… чего?       — Моей коллекции, — невозмутимо повторил Волдеморт.       — О. Ясно. Совсем не зловеще. Я ухожу…       Волдеморт схватил Гарри за плечо. Удержал.       Гарри замер, часто и глубоко дыша, отказываясь встречаться глазами с Волдемортом. Вместо этого он сосредоточился на его правом плече.       Волдеморт усмехнулся. С его сверхъестественным слухом он мог слышать пульс Гарри — быстрый, испуганный, взволнованный. Гарри также не мог скрыть свой запах, сложный, богатый, с лёгким шлейфом невольного желания. Волдеморт глубоко вдохнул. Он будет скучать по этому запаху, когда Гарри уйдёт.       — Если ты закончил... обнюхивать меня как извращенец, могу я уйти?       — Ещё нет. — Волдеморт положил большой палец на подбородок Гарри и заставил его поднять голову. — Мы ещё не попрощались.       — Э-э… Пока-пока? Теперь счастлив? Что ещё...       Волдеморт поцеловал его. Он хотел, чтобы это было целомудренно — или относительно целомудренно, — но резкий вздох Гарри разрушил его. Волдеморт засунул в него язык, украв дыхание Гарри и обвив его собственный язык: шелковистый, бархатистый, бесподобный. О, вкус Гарри был неотразим — искра магии, сплошное сияние и жжёная карамель. Волдеморт не мог сосредоточиться на этом раньше, сведённый Сердцеловом с ума. Теперь же он наклонился вперёд, вкушая эту сладость, пока губы Гарри не задрожали. Его рот был горячим и тягучим, опьяняя не меньше, чем магический афродизиак, и Волдеморт прервал поцелуй лишь тогда, когда доказательство возбуждения рисковало стать слишком заметным. Не стоит пугать Гарри слишком рано, это испортит игру.       Когда они оторвались друг от друга, скользкие от слюны, тяжело дышащие, Гарри качнулся на цыпочках, только в этот момент осознав, что он, должно быть, сам потянулся вверх, чтобы встретить поцелуй Волдеморта.       Смущённый, он прочистил горло и неуверенно шагнул назад.       Волдеморт позволил ему. Тезис, который Волдеморт хотел доказать, был очевиден: Гарри тоже хотел этого.       — Я тут заметил, — пробормотал Гарри, — что ты ранее исцелил моё зрение и мои раны, но ты так и не исцелил мои... — он сбился, но продолжил, хотя его щёки порозовели: — …мои синяки. Ты... ты оставил довольно много. Внутри... внутри и... и снаружи. — Он стукнул Волдеморта кулаком в грудь. — Они болят, ты, ублюдок.       Волдеморт проигнорировал оскорбление; оно абсолютно не относилось к делу.       — Разумеется, я не стал их исцелять, — ответил он, и, когда Гарри нахмурился, Волдеморт наклонился, чтобы пояснить, с триумфальным самодовольным видом: — Потому что ты хочешь сохранить их, Гарри. Ты хочешь сохранить их все. Снаружи и внутри, вверху и внизу, на шее, на щеке, вокруг сосков, на бёдрах... Ты хочешь чувствовать эти синяки, когда сидишь, идёшь, спишь, говоришь — хочешь чувствовать тяжесть моего члена, долбившегося в твоё горло, отчего тебе будет трудно есть. Каждый раз, когда ты обедаешь, каждый раз, когда садишься на стул, каждый раз, когда принимаешь душ, каждый раз, когда прикасаешься к себе... Ты хочешь, чтобы тебе напоминали обо мне — в тебе и на тебе. Ты хочешь помнить. И кто я такой, чтобы отказывать тебе, Гарри, когда я ни в чём не могу тебе отказать?       Гарри стоял и молча слушал, с широко раскрытыми, потемневшими глазами. Он громко сглотнул, и на мгновение Волдеморт увидел в нём того же зверя, которого видел раньше, зверя, которым они были вместе.       Волдеморт тоже тяжело дышал, снова горя желанием. Но теперь это был контролируемый огонь. Сдерживаемый. Сдерживаемый лишь потому, что у него был план, у него была кровать, на которой он мог должным образом лишить Гарри девственности, тысячью способов, каждый раз по-новому — связанным, с завязанными глазами, стреноженным — почитаемым, распробованным, разбитым надвое...       Гарри прикрыл рукой рот, как будто, если он этого не сделает, Волдеморт опять поцелует его и обречёт их обоих на тот же ад, из которого они только что сбежали. Он наверняка был напуган, так напуган чудовищностью всего этого и тем, как он, казалось, исчезал, становясь чужим для себя — но никогда для Волдеморта. Никогда для своего хозяина, защитника, суженого.       Гарри был так молод. Неудивительно, что он боялся. Но Волдеморт не мог его утешить — Гарри был не готов к тому, чтобы он его утешал. Гарри всё ещё думал, что Волдеморт — его смерть. Вместо этого Волдеморт был бессмертным... но это секрет для другого раза, который можно прошипеть на парселтанге Гарри на ушко, мягко его покусывая.       — Ступай. Сейчас, — вкрадчивым тоном велел Волдеморт. — Возвращайся к тем, кто думает, что знает тебя, но не знает, что ты — мой. Со временем ты поймёшь, почему я не могу, не буду больше причинять тебе вред. А когда поймёшь, просто позови меня во сне, и я приду.       Гарри потёр глаза предплечьем, как ребёнок. Его ресницы были влажными.       — Это не должен быть ты, — прошептал он. — Это не должен...       — Но это я, — неуклонно ответил Волдеморт. — Это было предопределено магией. Разве ты не видишь? — Он положил руку на грудь Гарри. — Ты знаешь, что ты чувствовал. И чтобы помочь тебе, намекнуть на то, кто ты есть, я могу только сказать: ты — то, что ты ищешь.       Волдеморт держал свою ладонь там, прямо напротив бешено стучащего сердца Гарри, пока тот не исчез.       Хлопок аппарации эхом разнёсся по поляне. Волдеморт заметил, что горизонт начал светлеть, едва заметные проблески рассвета окрасили вершины холмов в серебристый цвет. Мир ждал — его последователи, его дело, его ярость, — но здесь его сердце было полно, и всё было так просто. Просто храбрый и упрямый мальчик, хранящий в себе душу Волдеморта, держащий её в объятиях более близких и интимных, чем любые, что когда-либо получал осиротевший с рождения Том Реддл.       Сердцелов зашуршал в траве позади него. Волдеморт обернулся, и заклятье Адского пламени сорвалось с его губ.       Примечания переводчика:       [1] la petite mort (франц.) — «маленькая смерть», старый французский эвфемизм, обозначающий оргазм       [2] Аперио — отсылка к заклинанию «Систем Аперио», которое Том использует в сцене с сундуком Хагрида и Арагогом. Примерный перевод с латыни — «раскройся»       [3] Смертофалд, он же смеркут или живой саван, — опасное магическое создание, внешне напоминающее летающий чёрный плащ. Чаще всего нападает на жертву во сне, душит и пожирает. Возможно, является родственным с дементорами. Защититься от него также можно при помощи заклинания Патронуса       [4] Трансмутация — превращение из одного в другое, так традиционно именовали действие Философского камня и прочие алхимические реакции       [5] Конфринго — взрывающее заклятье, у «Росмэн» переведено как «Вспыхни»       [6] par excellence (франц.) — по большей части, преимущественно