Бинты

"Richter: Song/Echo — Grace Davidson, Max Ritcher Когда-то этими ладонями он играл на гитаре. Ловко перебирал длинными пальцами тонкие струны, вытягивая из деревянной коробочки с грифом музыку. Он почти забыл смысл этого слова. Сейчас это роскошь — одно её вспоминание. Когда-то большие ладони были мягкими и тёплыми. Но шершавая марля стёрла нежную кожу в мозоли, как наждачка, с особой жестокостью и необходимостью. Теперь его руки сухие, жёсткие. Ян на автомате перекидывает бинт, отрывая кусочек зубами. Они не щадят даже белую эмаль. Истощают стёртую выемку даже во рту. Он в них замурованная мумия, обмотанный в кокон труп бабочки, навсегда в них застрявший. Не греют и уж тем более не охлаждают. Не защищают, не привлекают, лишь отталкивают. Обволакивают с головы до пят, мешая порывам живого знойного ветра хлестать кожу. А Яну так хочется его ощутить. Но несмотря на это, белые ленты – единственные его друзья. С того самого дня. — Давай же, ещё чуть-чуть! — тащит парень друга, перекинув его руку через плечо. Ян сглатывает, видя чёрные, будто змеи, вены, проникшие в кожу. Но надежда горит в сердце огнём — он скоро будет дома, и они вместе придумают, как ему помочь. Дмитрий даже не слушает. Ян отшатывается, заваливаясь назад, вместе с выстрелом, выпуская из рук уже мёртвое тело друга. Он гремит в ушах до сих пор по ночам, как предвещание апокалипсиса, божья кара. Никогда не милость, всегда неминуемая погибель. Его бьёт крупной дрожью. Страх липкой паутиной селится в груди. Яну не становится лучше от дрогнувшей руки друга. Ян задыхается, глядя в дуло пистолета, так отчаянно нацеленного на него. Какая разница, дрожат ли его руки, если пуля безошибочно летит в его сторону. Левую щёку яростно обжигает боль. А затем Ян бежит, не разбирая дороги, пока не падает. Окончательно и бесповоротно. Бинтов тогда не было. Не кому было остановить тянущиеся струйки алой крови по подбородку, шее. И не кому было скрыть от болотных потухших глаз вены. Они чёрными нитками покрывают каждый дюйм кожи, сантиметр за сантиметром. Яну до безумия больно, из глаз текут слёзы, смешиваясь с кровью и тот час окрашиваясь в алый цвет. Он самолично скрепляет шрам простыми медицинскими скобами, вдавливает железо в плоть, как иглы, желая вогнать в себя нерушимую сталь, стать её частью. Хорошо, что теперь есть бинты. Пусть с ними он мумия, урод и фрик. Среди мира грязного и мрачного, серого и давящего, у Яна были только бинты. Они, признаться, иногда спасают от пыли. И, наверное, это не все их преимущества. Мама говорила в детстве, что оптимисты они и в Африке, и в Америке, и в Апокалипсис оптимисты. Следуя такой логике, Ян вполне оптимистично замечает, что рядом с ним ещё всегда есть одиночество. Чёрная тень. Стоит сейчас за спиной, отпугивает любого желающего приблизится к её территории. Оборачиваешься, — она там. Пустота. Так проходит слишком много времени. Ян успевает привыкнуть к этому. Как и стоящая за спиной тень. Она ревностно скалится, шипит из темноты, когда вдруг белокурая девушка смеет не то что робко стоять за спиной, а находится рядом. Ян впервые видит её во мраке ночного леса. Девушка сидит на крыше старой станции, поджав под себя колени. Должно быть, она мёрзнет. И пока весь отряд спит, она одна сидит в тишине, не отрываясь от книги. На один единственный миг Яну кажется, будто её глаза смотрят прямо на него. Её имя Лэйн. Ян считает, что оно ей очень подходит. Мягкая «Л» сопровождается скольжением языка по нёбу, смягчаясь со следующей буквой «Е». Но мягкой девушка не выглядит. Лэйн молчалива, а на лице не играет ни одной эмоции… безэмоциональна. Но пока все смотрят волком, брюзжат презрением, как дорогой друг Дмитрий, она смотрит на него так, будто они с рождения знакомы. Она единственная, кто не обижает презрением его белые бинты. С самой первой встречи в поезде Ян различает в её ледяном и холодном взгляде что-то вроде понимания. Он часто видит за её спиной его же спутника — чёрную тень. Ян качает с непонимаем головой, глядя, как несмотря на всю значимость этой девушки, на всю её уникальность и незаменимость, отряд упорно оставляет Лэйн одну. Эгоистично скидывает на худые тонкие плечи всю надежду на спасение мира. И всё же Ян искренне удивляется, когда среди знакомых, живых и почти нормальных, Лэйн выбирает его компанию. Вместе с Лэйн к Яну всегда приходит рой мыслей. Он с задумчивостью рассматривает её тонкую, худую фигуру, совсем не приспособленную к жестокости Апокалипсиса, пока она сидит рядом и даже не пытается сделать вид, что ей смешно от просмотра старого тупого фильма. Он задаётся вопросом, почему же Бог выбрал на проклятую миссию именно её. Возможно, Всевышний отказался от неё также, как и от Яна. Мужчина кладёт в сердце ещё один пазл их схожести. Лэйн похожа на снежинку. Она кажется холодной, ледяной, очаровательно красивой. Она медленно кружит в воздухе, одиноко и самозабвенно. Но стоит кому-то её подцепить на ладонь — ювелирный узор безжалостно растворится и уничтожится. Поэтому она так одинока, закрыта, огорожена стеной из сосулек. Лэйн не подпускает к себе почти никого, чтобы не обжечься о чей-то жар. Ян затягивает бинт туже обычного, шипя себе под нос от вспыхнувшей боли. Должно быть, старые подруги-бинты настолько истощили, истёрли и содрали с него кожу, что Лэйн удалось пробраться сквозь неё. Вырезая на сердце каждый редкий момент её кривой, как у него, улыбки, прокручивая тысячный раз тихий, глухой смех и высекая под чернотой век чистый, святой образ, Ян со сладкой болезненностью понимает, что привязался к ней. Он на автомате наливает две кружки зелёного чая – ему и ей – когда привычно ждёт её в глубине ночи. Под покровом темноты они тихо шепчутся обо всём на свете. Его рука несёт её тяжёлый грязный рюкзак на заданиях, пока Лэйн бредёт рядом, шагая в одну ногу с ним, едва доходя до плеча. Ян не защёлкивает на ночь дверь, он знает — она придёт через час или два. Его сердце, перемотанное бинтами сердце истерично толкается в рёбра, грозясь разорвать в пыль бинты, потому что он ждёт её. А когда Лэйн заходит и тянет уголки губ вверх в слабой улыбке, бинты разлетаются в щепки. Ян думает, что друзьями могут быть лишь бинты. Это слишком забытое, потерянное когда-то чувство. Однако, что-то ему подсказывает, что друзья не сжимают кулаки так сильно, впиваясь ногтями в ладони, когда видят друга в сопровождение другого человека. Остатки слабо дышащего терпения к генералу Ян беспощадно заливает бензином и поджигает, когда Дмитрий смеет прикасаться своей клешнёй, грязной окровавленной смертью рукой к Лэйн. Она сжимает её плечо, и мужчине кажется, что хрустальная острая ключица рассыплется в пепел под её весом. Ян растерянно смотрит на порванные бинты на руках. Ревность — злая собака, брошенная однажды и теперь желающая искромсать любого, кто посмеет забрать брошенную ангелом кость. Ян сторожит её комнату на пороге, будто пёс. Кажется, что друзья обычно не лежат друг у друга на коленях. Но Ян не может себе в этом отказать. Ему нравится, до безумия нравится зарываться носом в её серую майку в районе пупка, и дышать, дышать, вздыхать её запах морозной рябины, до того холодной, что жжёт ноздри. А её тонкие ледяные пальцы привычно ложатся в чёрные волосы, роются пятернёй так по-родному, будто им всегда там было место. А Ян чувствует себя котом, который вот-вот замурлычет. Возможно, друзья — это не всегда те люди, о которых думаешь перед смертью. Раньше Ян сожалел бы о том, что умер в грязных бинтах, не успев поменять, но теперь, лёжа в луже крови, заботливо укрытый чёрным пальто какой-то мрази, чтобы никто не заметил, под закрытыми веками стоит иконой её лицо. Бледное, будто на фарфоровой кукле, с впалыми щеками, на острых, подобно лезвиям, скулах которых никогда не появляется румянец, с единственной шоколадной родинкой под глазом. Ян жалеет, что ничего ей не говорил, что ни разу не касался её лица, что позволял себе лишь думать о её бледных, потрескавшихся розовых губах, но никогда не пробовал их вкус. Неужели, никогда не почувствует? Никогда не ощутит гладкость кожи под сухими шершавыми пальцами? Он бы позволил ей сорвать с себя бинты, откинуть их и забыть навсегда, если бы Лэйн только пожелала. Но темнота неумолимо и настойчиво закрывает его глаза и утягивает в беспамятство. Открывает их с трудом, моргая и сосредоточивая взгляд. — Неужели чаша весов бракованная… Я в раю? — хрипло выдавливает из горевшего горла Ян, не веря в то, что видит её лицо. — Тихо, — шепчет с придыханием Лэйн, очаровательно хмуря бровки и прикрываясь тихой злобой и раздражением. Но Ян без труда находит ошмётки склизкой паники в двух озёрах напротив. — Не напрягай связки. — Лэйн… — её имя шепчет язык сам, раз за разом проходится по небу, чтобы выгравировать так же, как выемку на зубе от бинтов. — Лэйн, Лэйн… — Я здесь. Всё в порядке. Её голос почти дрожит, как на морозе. Она выглядит устало и вымотано, и Яна колет иглой вины за то, что послужил причиной возникновения тревожной морщинки меж бровей. — Снежная королева замёрзла? — привычно для неё ухмыляется Ян. «Я в порядке, видишь? Так же шучу, так же улыбаюсь. Всё хорошо!» — Дурак, — выдыхает она, сжимая пальцами переносицу. Всё тело болит и перемалывает боль, но Ян совсем этого не чувствует. Он наблюдает за Лэйн, что всё ещё сердито зыркает на него. — Сколько… — Неделю. — Неужели, столько времени без чая? Как ты выжила? — Ян смеётся и тут же охает, хватаясь за бок. — Что такое? – Лэйн материализуется рядом за секунду, сканируя взглядом его голый торс, перевязанный подругами-бинтами. — Всё отлично. Я как огурчик. —Ты можешь не ёрничать, хотя бы сейчас, — недовольно бурчит девушка, хотя теплота всё же разливается в глазах. — Тебе было б слишком скучно без этого, Лэ… Эй, что ты делаешь? — Ищу обезболивающее. Ян расширяет глаза и спешит её остановить, но из горла вырывается кашель. — Нет, Лэйн…кха… не нужно… — Конечно, нужно. У тебя жар, — строго изображает врача девушка, мечась по палате. — А ещё мучает боль. У тебя сломано три ребра. — Меня ничего не мучает. — Очевидно, ты не прав. Сейчас я вколю тебе. Ян ворочается на простыне, не желая возвращаться в сон ни на минуту. Ему хочется говорить, смотреть, прикасаться сейчас, к ней одной. — Лэйн, нет, — прибавляет твёрдости в голосе Ян, но Лэйн и бровью не ведёт. — Почему? Это облегчит боль. — Я же сказал, не нужно! Убери от меня этот шприц. — Перестань противиться. Тебе будет лучше, вот увидишь. — Да мне не больно. Лэйн, стой… Лэйн… Лэйн! Через три минуты усталость ударяет в мозг, а темнота возвращается, утягивая его в омут. Ян сонно смотрит на неё, пытаясь сосредоточиться на образе. Она мягко смахивает чёлку с его лба, сидя у кровати. — Я подсыплю тебе снотворного в чай в следующий раз, — еле двигая языком, бормочет Ян. —Обязательно. — Какая же ты… — Какая? — мягко спрашивает, сверкнув глазами. Ответа не следует. Вместо него Ян с трудом распознает её фигуру глазами, медленно поднимает руку и невесомо скользит большим пальцем по её фарфоровой щеке, едва касаясь костяшками дрогнувших губ. Через мгновение он засыпает. Слово «друзья» рушится, когда Ян осознаёт — он не может отвести глаз от её кожи. Он лежит на её коленях и руки сумасшедше чешутся сомкнуться у неё за спиной и медленно-медленно пробираться сквозь майку. Он делает это невесомо, мягко и осторожно, скользя пальцами по её рёбрами, поднимаясь выше. Ян не сводит взгляда с её лица. Он тихо ухмыляется, наслаждаясь удачностью его положения. Лэйн сосредоточена на книге. Озёрные глаза бегают по строкам, но как только она ощущает его пальцы на голой коже, вздрагивает. Яну кажется, будто он снова там, где когда-то играл пальцами на гитаре, только вместо гитары – Лэйн, а вместо струн – её рёбра. Там, где не было шершавых бинтов, там, где были люди. Он изучает её реакцию, ловит непонимающий взгляд, чувствует пальцами мурашки и молчит. Как и она. Ян впервые ненавидит своих друзей — бинтов. Во-первых, шершавая ткань мешает чувствовать под собой её руки, касается её костяшек вместо него, и Ян ревниво скалится. А во-вторых, накладывать их на Лэйн оказывается слишком больно. Старые друзья вдруг покрываются шипами, наказывая его, вымещая на Яна злость за то, что начал забывать. Они тут же красятся в красный, впиваясь шершавыми зубцами в рану на животе девушки. Кажется, руки никогда больше не смогут взять нож, думает Ян, роняя острый предмет на пол. Он вдруг ощущает себя так же, как в тот далёкий день, когда Дмитрий прострелил его щеку. Только в этот раз оружие держит он. Лэйн сжимает челюсти от боли, ненавистно смахивает сорвавшиеся жемчужины с глаз, но смотрит на Яна с отчаянным беспокойством. Яну хочется убить себя снова, она не должна так смотреть на того, кто только что попытался пырнуть её ножом. Он оказывается на коленях рядом с ней, склоняет голову над раной и бинтует, бинтует и бинтует. Глаза жжёт ярость на самого себя, пожирает изнутри, вливая в вены на руках ещё больше чёрной крови. Ян сжимает челюсти до скрипа скоб, но остывает только когда Лэйн тихо шипит. Ян слишком туго перевязывает ей бок. Он хочет уйти, убежать, отойти на безопасное расстояние. Наивный. «С чего взял, что рядом с тобой ей будет хорошо?» — скалятся окровавленные бинты на её коже, саморучно им наложенные. Ведь он больной. Больной яростью, местью охотник, больной кровью, оставленной отродьями и больной ревнивый эгоист. Ян почти срывается с места, но его останавливает её ледяная ладонь. — Стой. Не уходи, — хрипит Лэйн и глядит прямо в душу, раздвигая взглядом все бинты, мышцы и ребра. До самого сердца. — Останься… Её голос почти молит, Ян с ужасом осознаёт, что никогда не видел её такой. — Всё хорошо, – теперь уже врёт она, как и он в палате. — Мне очень жаль…прости, прости, я не видел, кто передо мной, — сквозь зубы говорит Ян. — Я в порядке Ян раздражённо бросает: — Не в порядке. Я мог тебя убить! Лэйн сражает его наповал, выстреливая прямо в сердце ухмылкой. Кривой, так редко появляющейся на её розовых искусанных губах, такой же как у него. Не хватает только скрипа скоб. — Ты бы не смог. Пить чай в одиночестве ты уже не можешь. Она права. Она чертовски права. Он не сможет пить чай без неё, не сможет спать без неё, не сможет без неё есть. Жить. Лэйн зеркалит его жест. Тянется к щеке, но Ян не сразу понимает траекторию. А когда ощущает холод тонких пальцев там, на уродливой полосе, глухо выдыхает. Её глаза – растаявший в марте лёд. Она ведёт мизинцем по шраму, прямо к скобам. Очерчивает их границы осторожно и невесомо. А потом кладёт всю ладонь, охлаждая его горячую ярость. Он прижимается к ней, прикрывая глаза. Из вагона они уходят живые и почти счастливые. Ночь. Тёмная, мрачная, скрывающая грязных отродий в своих карманах. Но им двоим не страшно. Они сидят на отшибе судна, на самом его краю. Рядом ярко горит керосиновая лампа, а в руках горячая кружка чая. Тепло и светло. Тишина окутывает их мягким одеялом. Ян меняет бинты, с умиротворением чувствуя тепло девушки, сидящей рядом. Он усмехается, видя заинтересованный взгляд, нацеленный на бинты. — Хочешь их съесть? — спрашивает он, бинтуя пальцы. Лэйн качает головой, продолжая наблюдать. Её озёрные глаза блестят в темноте загоревшейся идеей. Она приближается к Яну, вставая перед ним и заставляя поднять на неё взгляд. Стоя, она может на сантиметр быть выше его, и Лэйн прекрасно это знает. Пользуется моментом, окидывая взглядом сверху вниз Яна, покорно ожидающего её действий. — Ты смотришь на меня, как на свою долбанную книжку. Изучаешь? — улыбается мужчина. Его сердце толчком таранит ребро, когда она выговаривает: — Хочу помочь. — Забинтовать? — прищурившись, уточняет. — Нет. Снять бинты. Позволишь? Ян пораженно моргает несколько раз. Он знает – она давно догадалась, что скрывают бинты. Сама подолгу рассматривала его мышцы, пока он самозабвенно дремал на её коленях. Но снять их, значит полностью обнажиться. Перед глазами проносятся все потаённые кошмары, начиная со смерти Павла. Бинты. Что-то слишком привычное, сопровождавшее каждый миг, что-то, без чего он не может обойтись. То, отчего он зависим. Пришитое к коже, отодрать которое больно. Но глядя в такие же родные глаза Лэйн, такие теперь тёплые, открытые только лишь ему, Ян не боится боли. Его пронзает мысль предвкушения. Жить без бинтов. Чувствовать ветер, дождь, снег. Ощущать под пальцами её ладони, шею, кожу. Яну хочется, чтобы она их сняла. Ян медленно отклоняется назад и протягивает ей руки. Лэйн одаривает его благодарным взглядом и мягко перехватывает его ладонь. Она такая большая в сравнении с её маленькой. Лэйн коготками щекочет сердцевину кисти, пробегает по костяшкам пальцев и дёргает за узелок. Её лицо излучает всю степень умиротворения: ресницы трепещут, бровки с предвкушением двигаются вверх, а уголки губ приподняты. Это как открывать любимую книгу и вдыхать её запах. Как втыкать в уши наушники и слушать до мурашек красивую песню. Как пить холодную воду в жару. Как снимать бинты после долгой раны. Так выглядит её гармония. Ян с замиранием сердца смотрит как медленно, не торопясь, Лэйн раскручивает белую марлю, освобождая заточённые в ней чёрные вены. Бинты поддаются не сразу, держась и цепляясь за него, за запёкшуюся кровь, не желая покидать. Девушка поддевает их ногтем, медленно тянет, безболезненно отрывает, безжалостно отбрасывая ленты в сторону. Ян внимательно вглядывается в неё в попытке считать, распознать реакцию. Он сглатывает, понимая, что если это будет страх, — он покроет себя бинтами полностью и замурует в пирамиду под зыбучими песками. Но Лэйн продолжает методично освобождать его сантиметр за сантиметром. Тревожно моргает керосиновая лампа, потрескивая огнём. Последняя белая лента падает вниз, их глаза встречаются. Его грязное, зелёное болото, отравленное тиной и сгнившей зеленью, и её озера с кристально чистой водой, в бликах которых играет солнце, лёд которых растаял. Они долго вглядываются друг в друга, глубоко дышат. Кажется, Ян на секунду забывает, как это делать, ведь Лэйн поражает его до глубины души. Она обхватывает его запястья и тянет к своим губам, оставляет мягкое прикосновение между третьей и четвёртой костяшкой. Двигается вниз, добираясь до сетки чёрных вен и целует вновь. — Сухие, — бормочет она между поцелуями. — Но такие же тёплые. К чёрту бинты. К чёрту всех друзей. Ему никто больше не нужен. Ян перехватывает её ладошку в свои большие. Осторожно тянет на себя, пока Лэйн медленно не усаживается на его колено. Глаза в глаза. Они не разорвали бы контакт, даже если поверх лиц были надеты толстые чёрные маски. Его пальцы уже привычно забираются под майку, вырисовывая на худой спине большие круги. А её руки уже хозяйничают в его волосах, спускаясь к шее. Сантиметр на встречу. Мучительно медленно, шаг за шагом. Искрится воздух, вспыхивает лампа. Или это горячее дыхание Лэйн у него на щеке? Он глухо выдыхает, чувствуя её губы на своих скобах. Он обклеит ими всё лицо, если она будет делать это каждый раз при виде его. Нос к носу, обжигающе горячее дыхание. И его шершавые губы ласково накрывают её. Лэйн требуется секунда, чтобы ответить. Она не усиливает напор, лишь поддаётся в ответ лёгкому касанию. Сердце щемит в груди, воздух наполняется эфемерным трепетом, мягко покалывая кончики пальцев. Они отстраняются, чтобы оглядеть друг друга по новому, вздохнуть и коснуться губами вновь. На этот раз его руки сжимают её талию, скользят вверх быстрее и сильнее, неосознанно притягивают ближе к себе. А она охватывает руками его щёки, проходясь по едва заметной щетине. В этот раз соприкосновения их губ ближе, жарче и алчнее. Яну будто ударяет что-то в голову. Что-то, что спускается внутрь к сердцу, что растекается по венам, разбавляя всю черноту крови. Ян сжимает её в руках крепче, отчего Лэйн охает ему в губы и вновь целует и целует. Яну жарко и в этот раз её холод тает, поддаваясь их жару, когда их языки сплетаются вместе. На губах её привкус, её горечь, как у рябины, терпкость и пряность. В носу её запах, здесь под кожей. Яну хочется вдавить её в себя, раствориться в ней, чтобы она была в сердце. Это хорошо, до безумия приятно, как восходящее солнце в дождь, как пушистый снег, как летний ветер. Они отстраняются, задыхаясь. Ян неотрывно всматривается в неё, принимая и осознавая, что теперь он полностью перед ней открыт. Без бинтов, без тайн. А она открыта ему. Без льда и холода. Мужчина берёт её всё ещё ледяные руки в свои. — Холодная. Красивая. Как снежинка, Лэйн, — шепчет мужчина, скользя носом по тонкой шее. — Не боишься растаять? Лэйн, прикрыв глаза, мотает головой, доказывая ему обратно. Если она снежинка, то она хочет, хочет упасть на его рваную щёку, обжечься его жаром, лизнуть его своим холодом и растаять на его щеке навсегда. — Пусть, — так тихо, глухо и лишь для него. Её голос — его личная музыка, любимая песня. — Растаю. Лишь на тебе. Они стоят, прижавшись друг к другу на краю борта. Лэйн зарывается носом в его широкое чёрное пальто, а Ян целует её макушку, вдыхая запах белоснежных волос. Ветер дует в лицо, бьёт по щекам, и Ян ощущает его каждой клеточкой тела. Его пальцы рисуют на гладкой коже узоры, чувствуя под собой фарфор, а её медленно очерчивают линию чёрных вен. Без барьеров, свободно, не останавливаясь. Никто из них не провожает взглядом старые белые ленты, что навсегда уносит ветер туда, где о них никогда не вспомнят.