Проснись, это любовь

«Бред. Бред! Бред! Бред! Да и только! Всё, что происходит, полнейший бред, не бывает такого!» И без того спутанный комок мыслей прерывался воскликами птицы. Столь знакомым и в какой-то степени родным существом она успела стать за время своего существования в голове Разумовской. Уже давно она успела показаться в качестве галлюцинации, да и овладевала телом Софьи вполне успешно, оно ей, безусловно, нравилось. Высокая, худощавая фигура не могла не зацепить. А эти рыжие волосы? Ну сказка! Только чистые голубые глазки не совсем подходили к «зловещему» облику птицы, по крайней мере она сама так считала. Оттого во время своего пребывания птицы в полюбившейся форме глаза Разумовской приобретали янтарный отблеск, что выглядело необычно и весьма симпатично, хотя и особого страха не внушало. Простые линзы, купленные в ближайшем магазине на скопленные деньги, были причиной такого необычного цвета, хотя признавать этот факт птица не хотела. Два момента раздражали птицу. Первый – Ольга, подруга Софьи, которая взялась из неоткуда и уйдёт в никуда, на это, по крайней мере, надеялась сама птица. А второй – мысли и чувства, испытываемые Соней к этой самой Оле. Благо, Разумовская их ещё не успела полностью осознать и принять, оттого и убедить в отсутствии или ненормальности всего происходящего было намного проще, чем, собственно, и занималась птица. Птица вообще была личностью гомофобной. Она не переносила всю вот эту «толерантность» и хоть какое-то упоминание гомосексуалов. И ей уж точно не хотелось, чтобы её любимое тело оскверняла какая-то там девушка татарской национальности, а коли произойдёт такое, так будет проще повеситься в душевой детдома, чтоб про тебя потом страшилки и легенды слагали. Мол, жила была Софья Разумовская, и повесилась она в душевой, и теперь съест любого, кто её по имени в 3 часа ночи позовёт. После того как Софье исполнилось 15 лет, птица всерьёз рассматривала этот план, хотя и от своих лозунгов «ЛГБТ – яд! Берегите ребят!» она не отказывалась и активно пропагандировала свою позицию. Внушить свои мысли ребёнку, что не имел поддержки и рос в крайне гомофобной стране, было задачей несложной. Слава богу, что Софья не смела обратиться ни к кому за помощью и поддержкой, дабы совсем с ума не сойти, пытаясь разобраться в себе. Птице это было только на руку. - Бред. Это всё сплошной бред. Больше думаешь – хуже спишь, как говорится. Тем более если думать о всяких Олях! – имя подруги было произнесено с крайним неуважением, не оставалось сомнений, что птица её терпеть не может. - Понимаешь, ты девушка красивая, такого мужика себе найдешь, что жить мы будем припеваючи и горя не знать, – мечтательно рассуждала птица, пока Софья активно расхаживала по комнате, постоянно натыкаясь на кровать, стоящую в метре от собственной. В комнате их было двое, и соседка почти всегда сбегала на этаж к мальчикам, так что Разумовской была предоставлена полная свобода и возможность разговаривать с птицей вслух, хотя это было не самым приятным занятием. При посторонних Софья старалась не показывать, что с ней не всё в порядке, а то заиметь ещё прозвища типа «сумасшедшая», «поехавшая» и т. д. она явно не желала, хотя Оля в любом случае не дала бы подругу в обиду, но рисковать не хотелось. - Да какой мужик? Не надо мне никого.., Олю только. Будем как настоящие подруги жить вместе, как только выпустимся отсюда, – Софья заулыбалась, замечтавшись о своём. Долго мечтать ей не позволил недовольный возглас птицы. - Хватит!! Мне надоело слушать этот бред!! Вы – девушки! Как же ты не понимаешь?! – возникала нечисть. Голос замолчал на время. Обиделась, кажись. - Вот и молчи, дура пернатая! - Заметь, не я первая начала хамить и обзываться, – прервала своё молчание птица. Разумовская же завалилась на кровать, прижав к себе игрушку в виде чёрной вороны, она была с ней начиная с детства, взялась не пойми откуда в один деть и всё, сидит теперь и утешает получше, чем эта пернатая скотина, хотя, вроде как, они делят один разум и тело на двоих и должны жить в мире и согласии, но, видимо, всё это работает не так, как раньше думала Софья. Тварь заткнулась, позволив Разумовской попытаться самой разобраться в своих мыслях и отдохнуть. Но недолго музыка играла, спор птицы и тряпки, больше походивший на унижение второй, прервал весь покой, возвращая жизнь в прежнее русло. Привычное, но при этом такое раздражающе. Софья никогда не любила ругань, а в особенности ту, что происходила в её собственной голове. Было желание спрятаться где-нибудь, к примеру, в шкафу. В детстве она так делала, думая, что тем самым уйдёт от голосов, возникавших непонятно откуда, но, увы, это ни капельки не помогало, если не делало хуже. Птица не любила тесные замкнутые пространства, ровно как и тряпка. Они в этом были похожи. Тряпка страдала клаустрофобией, а чтобы она завладела телом, никто уж точно не хотел. Птица не любила тряпку и старалась минимизировать её контроль над телом. Получалось не всегда, но она стремилась к наилучшему результату. Тряпку в целом не любил никто, в том числе и Софья. «Уж лучше птица, чем она», – решила сама для себя Разумовская. Пернатая может дать сдачи и в обиду себя не даст, в отличие от тряпки. Это была бессильная и трусливая личность, не умеющая за себя постоять, оттого её и не любили. А тем временем вся эта ругань стихла, вновь позволив отдохнуть. Думать ни о чём не хотелось, а вот спать очень даже. *** На кровати лежала Разумовская в позе «эмбриона», прижав колени и голову к телу. Ворона была крепко стиснута в объятиях. В комнате было слышно лишь тихое сопение и завывания ветра с улицы. Именно такую картину наблюдала Оля, зайдя в комнату и убедившись, что с Софьей всё в порядке и волноваться нет повода. Тихо, стараясь не разбудить, высокая девушка татарской наружности прошла к кровати и аккуратно села на самый край. Кровать и пол предательски скрипели, но сон Разумовской был крепче обычного, и девушка даже ухом не повела, только сильнее сжала мягкую игрушку в объятиях. Чёрная ворона смотрела своим глазом-пуговкой, что проглядывался меж пальцев Софьи, прямо в душу. Безжизненные глаза напрягали, вызывая лёгкую тревогу. В них было что-то не то. В эту игрушку будто всю душу вложили, а душа эта была измотана. Казалось, что сердца нет у того, кем была сделана эта ворона. Может ли существовать душа без сердца? Вероятно, всё-таки может. Невооружённым глазом было видно, что игрушку делал ребёнок, от чего становилось ещё тревожнее. Хотя в этом месте все частично не в себе. А уж мастера-рукодельники подавно. Говорят, что всё творческие люди не в себе, не от мира сего. Так и эта птица была не от мира сего. Взялась неоткуда, непонятно кем сделана и с какими намерениями. Наверное, это было не так уж и важно, раз Разумовская её всё равно ценит. Хоть одна радость есть у человека, пусть это и старая игрушка, которая даже не от родителей осталась. Несмотря на всё негативные эмоции, вызываемые этим творением, глаз от неё отвести было практически невозможно. Взгляд сам стремился смотреть в чёрные пуговичные глаза и видимый кусок крыла, чёрное как ночь и сделанное из мягкой, пушистой ткани. Будто на эту игрушку ушла чья-то шуба, что в процессе была подстрижена, местами неаккуратно, и нагло испорчена. Может, это и была правда, ведь ровно на момент появления этой игрушки пропала шуба у одной воспитательницы. Как раз такая же чёрная, будто нефть. Так эту воспитательницу в народе и прозвали. Из-за шубы на уши встал весь детдом, но так и не выяснили, кто виноват и куда делась дорогущая вещь. Оля давно думала об этом совпадении, даже с Софьей поделилась своими наблюдениями, на что та лишь многозначительно помотала головой, видимо, не совсем соглашаясь с этой теорией. Теория в скором времени была известна и птице с тряпкой. Обе культурно промолчали. На этом цепочка замкнулась, может оно и к лучшему, а то там и до воспитателя недалеко. *** Помимо вороны, взгляд привлекала и сама Разумовская. Рыжие волосы были раскиданы по подушке растрёпанными волнами. Такие же рыжие ресницы обрамляли замкнутые глаза, а веснушками было усыпано всё: от лица до щиколоток. Завораживало и плечо, что оголилось из-за слишком большой футболки, спадавшей с плеч почти всегда. Когда Разумовская чуть поменяла позу, ворона оказалась полностью закрыта тонкими, бледными руками и огненными прядями. Это явно было к лучшему. Всё внимание стало приковано к плечам, волосам и миловидному, но в какой-то степени суровому лицу. Стоило Оле только подумать и аккуратно протянуться к волосам Софьи, как та начала потихоньку открывать глаза. Чужая рука сразу же вернулась на простынь, а взгляд серых глаз отведён куда-то в окно. Заспанные очи мельком глянули на Олю, после чего хозяйка этих чудесных глаз встрепенулась и быстро села, отбросив игрушку, в голове это отозвалось недовольной репликой птицы, где-то далеко это слышалось, Соня почти не обратила на это внимания, по крайней мере сделала вид, что не обратила внимания. Полнейшая тишина настигла маленькую комнату, даже в коридоре никто не смел шуметь. Обе смотрели в разные стороны и обеим было неловко.