Эхо родника

***

Четыре часа. Четыре часа с момента, как тревожный свист прорезал ночь. Четыре часа с момента, когда рухнул последний оплот иллюзий о безопасности. Роллмар больше не спал. Он умирал и сражался в одной и той же кромешной тьме. Стоны, сдавленные молитвами, лязг железа, треск ломаемой древесины и тот самый, леденящий душу рев, который приходил то с одной, то с другой улицы, будто сама ночь издыхала в муках. Темнота была их главным союзником и палачом. Факелы были мишенями, а без них — ты слеп, и идешь на ощупь прямо в пасть кошмару. Люди дрались в кромешной тьме, замирая по команде, когда из черноты возникали алые четырехугольники глаз, и снова бросаясь в бой, когда тварь, не обнаружив движения, отступала. Они уже поняли — беда не пришла одна. Из проклятого подкопа выползло несколько. И они все лезли и лезли. Кузница Дариана превратилась в импровизированный лазарет. Здесь было относительно безопасно — каменные стены, одна дверь. В углу, у потухшего горна, на разостланных попонах лежали первые раненые. Воздух пах кровью и едкими травами. Знахарь Варий метался между ними. Его деревяшка громко стучала по каменному полу. — Держи его! Крепче! — он хрипел, зашивая рваную рану на плече одного из молодых бет. Тот стиснул в зубах свернутую ткань, чтобы не кричать, или не откусить себе язык. — Марта, жгуты! Где я тебе говорил жгуты складывать, глухая?! Щас все сдохнут! Марта молча подавала ему инструменты, прижимая окровавленные тряпки к очередной ране. Ирена была тут же. Она отбросила все мысли о совете и власти. Ее сильные руки перевязывали, прижимали, утешали. Она говорила с ранеными тихим, ровным голосом, пытаясь отвлечь их от боли и ужаса. Но в ее глазах стояло леденящее знание. Кто-то тихо доложил ей о первых погибших. Эрен стоял у входа в кузницу, опираясь на длинное, тяжелое копье с широким наконечником, которое он взял из общего арсенала. Он смотрел на это варево из боли и его лицо было каменным. Герт эффективно командовал обороной, но цена была чудовищной. И его, Эрена, здесь больше не хотели. Взгляды, полные упрека, говорили красноречивее слов: "Это твоя вина. Иди туда, откуда пришла беда. К своему проклятому дому.” Он развернулся и вышел в ночь. Его Дом. Его дети. Айден. Они были там, в эпицентре этого ада, пока он здесь бесполезно простаивал. Раз тут его не желали, он сделает то, что должен был сделать с самого начала. Улицы были полем боя. Где-то уже горел сарай, отбрасывая зловещие оранжевые блики на бегущие фигуры. Мимо него пронеслись двое, волоча между собой третьего с окровавленным лицом. — Как там? — бросил им Эрен, хватая одного за плечо. — Хреново! — крикнул тот, вырываясь. — Их, сволочей, все больше! Кажется, они из-под земли лезут! Целыми выводками! Эрен стиснул зубы и двинулся дальше, прижимаясь к стенам домов. Он видел, как на дороге группа из пяти человек, сомкнувшись щитами и копьями, пыталась окружить одну из мелких тварей. Та металась, шипела, бросалась на древки, добралась до ближайшего и вгрызлась в него — тот с криком упал, а сосед добил мелочь в шею. Бойня. Он бежал к своему дому, сердце колотилось, приливая к вискам тяжелыми, неровными ударами. Забор и калитка были повалены, будто на них упал великан. Он переступил через них и ринулся к двери. Толкнул — заперто. С проклятием он обогнул дом, и его взгляд упал на зияющую дыру в окне — то самое разбитое стекло, откуда все и началось. Осколки хрустели под ногами. Он подтянулся на руках и, не раздумывая, пролез внутрь, в кромешную тьму кухни. И первое, что он там увидел, заставило его кровь отхлынуть в ноги. На полу, в луже темной, почти черной слизи, лежало нечто. Мелкая тварь, размером с крупного борова, с перебитым позвоночником. Из ее бока торчала знакомую рукоять большого разделочного ножа. Рядом валялась кочерга. На полу лужи крови. — "Кайл…” — мелькнула у Эрена единственная мысль, и он, перепрыгнув через тушу, бросился к лестнице, не чуя под собой ног. — Экки! Нари! — от набежавшего страха крикнул Эрен, дергая ручки каждой двери вдоль коридора. Комната Ноя была заперта. — Отец? — послышался звук отодвигаемой щеколды. Дверь приоткрылась, и в щели показалось бледное, испуганное личико Экки. Увидев отца, он распахнул дверь и вцепился в его ноги, не в силах вымолвить ни слова. Эрен вошел внутрь. Картина была безрадостной. Айден лежал на кровати, бледный, как полотно, без сознания. Нари сидела рядом, ее ладонь лежала на его животе. Воздух пах терпкой, горьковатой травой — асобой. В углу, прислонившись к стене, сидел Кайл. Бедро его было туго перетянуто окровавленной тряпкой, из-под которой проступали страшные, рваные, алые полосы. Кровь залила пол. — Что здесь произошло? — выдохнул Эрен, опускаясь на колени перед Кайлом, положив копье рядом. — Он ее… он ее прикончил, — тихо, с гордостью и неподдельным ужасом, прошептал Экки, встав рядышком. — Она в окно полезла… на кухне… Кайл ее кочергой… но она его цапнула… Кайл с трудом поднял голову и только кивнул. — Ага… жить буду, наверное. Эта мелочь… — он сглотнул. — С большой... не справился бы. Потом Эрен повернулся к Нари, и в его взгляде был немой вопрос. — Спит. Вернее, без сознания, — сказала она, и ее голос дрогнул. — Спазм… был сильный. Дали ему асобы. Сейчас вроде отпустило, — она убрала руку с его живота. — Но ему нужен Варий, отец. И Кайлу тоже… Срочно. Эрен молча снял импровизированную повязку на бедре беты. Рана под ней была страшной: глубокой, рваной, с неровными краями. Когти пробили мышцы. Кровь сочилась упрямо. "Надо зашивать. И быстро, иначе кровопотеря, или гангрена…”. — Варий и Ирена по уши в раненых в кузне. Тащить их туда сейчас — смерти подобно. Или от когтей, или от… "людей”. — Эрен сжал кулаки, не сказав вслух последнее. Он имел в виду озлобленную толпу, для которой его Дом стал символом беды. Он снял свой кожаный ремень и туго, со всей силы перетянул им ногу Кайла выше раны, делая из него жгут. Кайл вскрикнул и закусил губу. — Я принесу все что нужно. Вы, — он посмотрел на Нари, а потом на Экки, — Остаетесь тут. Ни звука, — он поднялся, на мгновение положил тяжелую руку на голову младшего сына. — Ты молодец. Настоящий страж. Экки быстро, испуганно закивал, прижимая свой деревянный меч к груди, как реликвию. Дверь за отцом закрылась, и в комнате снова воцарилась давящая тишина. Нари несколько секунд сидела неподвижно, прислушиваясь к ровному дыханию Айдена. Потом она подползла к Кайлу. Его глаза были закрыты, дышал тяжело, и она почувствовала, как от его тела начинает исходить опасный жар. Его начинала бить лихорадка. — Кайл… — прошептала она, и ее голос сорвался. Он открыл глаза. Смотрел на нее через пелену боли, с той самой щемящей, безнадежной нежностью, которую он носил в себе все эти годы. Смотрел, как на самое дорогое, что у него было. Она не нашла слов. Никаких. Только протянула руку и очень нежно, ладонью провела по его щеке. Потом обняла его голову и прижала к своей груди. — Дурак… — выдохнула она, зарываясь лицом в его светлые волосы. И в этом слове не было упрека, а была вся ее боль, вся ее благодарность и та самая, спрятанная любовь. — Мой храбрый, безумный дурак…

***

Эрен ввалился в комнату, сбив дыхание. Он сбросил на пол тряпичный узел. Содержимое было собрано с поспешностью: пузатая бутылка крепкой яблочной браги из погреба, моток грубых льняных ниток, которыми сшивали мешки, пара иголок разного размера из швейного набора, ножницы, связка сухих чистых тряпок и огарок сальной свечи. — Пей. — Эрен без предисловий сунул бутыль Кайлу, уже опускаясь на колени рядом. Тот взял ее дрожащими руками, сделал пару жадных глотков. Крепкий алкоголь хлынул через край, залив ему подбородок и воротник. Он закашлялся. — Еще, — указал альфа. — Сейчас нужно, чтобы ты почти ничего не чувствовал. Насколько это возможно. Кайл послушно осушил еще несколько глотков. — Кипятка нет. Некогда, — констатировал Глава Дома, зажигая огарок свечи от другой. Пламя затрепетало. Света едва хватало, чтобы видеть рану, но большего позволить себе было нельзя. — Нари, положи его. Стиснув зубы, Нари осторожно помогла Кайлу лечь на спину прямо на половицы. Прижала его плечи к полу, пока Эрен быстрым движением ножниц разрезал и сдернул окровавленную ткань штанины, обнажая ужасную рану во всей ее полноте. Парень смотрел на нее снизу вверх, и в его глазах, помутневших от боли, хмеля и лихорадки, читался животный, немой страх, который он пытался прогнать бравадой. — Эй, Нари… — он попытался ухмыльнуться, — Б-буду… как Варий… С протезом… буду стучать… по всему дому, — он сглотнул, всерьез испуганный. — Будешь… меня… такого любить?.. Эрен взял иглу и поднес ее к пламени. Металл раскалился докрасна, на кончике выступила крошечная черная точка нагара. Он дунул на нее, остужая. Нари не засмеялась. Она лишь сильнее вжала его плечи в шершавые доски пола, и по ее щеке скатилась единственная, быстрая, горячая слеза. Она упала ему на щеку, когда она прошептала, почти неслышно: — Дурак. Просто… не умирай. — Мышцы порваны сильно, — сказал Эрен, не глядя на них. Его руки не дрожали. Он передал Нари свернутый в плотный валик кожаный ремешок. Та, не отпуская Кайла, сунула ему его в рот, — Сухожилия, может, задеты. Можешь остаться хромым, — без прикрас, честно выложил он, — Это в лучшем случае. Если начнет гноиться, если рана почернеет и станет вонять… — он не договорил, но все и так поняли. Ногу придется отнять. Или лишиться жизни вовсе. Кайл, с кожей во рту, смотрел на него поверх плеча Нари. Его глаза были полны боли и страха, но он резко кивнул, давая понять. — Да п-плевать, — прошепелявил он. — Я жить хочу. — Будет больно. Держи его. — кивнул Эрен дочери. Он плеснул брагой прямо в зияющую рану. Кайл со сдавленным стоном всем телом дернулся вверх. Пальцы впились в предплечья Нари так, что на белой коже выступили кровоподтеки. Когда первый укол иглы вошел глубоко под кожу, чтобы захватить разорванные мышечные волокна, Кайл издал нечто среднее между хриплым воем и удушьем. Эрен работал быстро, с мрачной концентрацией. Грубые, сильные пальцы сейчас были удивительно точны. Он стягивал окровавленные, рваные края раны, продевая толстую нить сквозь живую плоть, затягивая тугие, надежные узлы. Кровь проступала, сочилась, но уже не хлестала так интенсивно. Брага служила жалким, жгучим подобием антисептика, обжигая ткани и заставляя Кайла снова и снова скулить и биться в немой агонии. Экки сидел на кровати рядом с бесчувственным Айденом. Не плакал. Он машинально, маленькой теплой ладошкой гладил руку Айдена по одеялу. Тот же самый успокаивающий жест, что делала Нари. Он не успокаивал омегу — тот был далеко, в забытьи. Он пытался успокоить сам себя, найти хоть какую-то точку опоры в этом рушащемся мире. Экки смотрел на эту кустарную операцию, и в его детской психике быстро и необратимо ложились глубокие трещины. Такие трещины, которые не должен нести ребенок. — Терпи, боец, — процедил Эрен, делая очередной болезненный стежок. Рана была ужасающе глубокой, и ему приходилось буквально ковыряться в ней пальцами, чтобы нащупать и сшить мышечные волокна. — Осталось немного. Кайл уже не шутил. Он лежал, закатив глаза, тяжело и хрипло дыша, весь мокрый от пота, слез и браги. Он посмотрел на окровавленные, уверенные руки Эрена, на перекошенное от горя и усилия лицо Нари над собой. Его губы шевельнулись, чтобы соткать новую жалкую шутку, новую браваду... но не вышло. Глаза закатились под лоб, веки сомкнулись. Его тело обмякло, наконец-то милосердно отпуская его в забытье. Эрен сделал последний стежок, с силой затянул последний узел и откусил нить зубами. Он откинулся назад, вытер лоб окровавленным рукавом. Дело было сделано. На бедре красовался неровный, зияющий багровый шов, похожий на многоножку, но кровотечение из глубоких слоев прекратилось. Эрен плеснул на рану остатками браги — единственного дезинфектора, что был под рукой. Он аккуратно развязал жгут, наблюдая, не хлынет ли кровь снова. Наложил свежую тряпку на страшный шов и начал бинтовать ногу длинными полосами ткани, обматывая ее плотно, но не пережимая. На ней тут же проступили розовые подтеки. Нари осторожно подобрала его бесчувственную голову и положила себе на колени. Она не могла ничего сказать. Просто сидела, гладя его спутанные, мокрые волосы, и смотрела в пустоту. Эрен откинулся спиной на шкаф, вытирая окровавленные руки о штаны. Слушал… доносящийся с улицы отдаленный гул его умирающей деревни: приглушенные крики, тот самый рев и треск пожаров. Война была там. И здесь, в этой комнате, они только что выиграли свою маленькую, кровавую битву. Ценой, которую еще предстояло осознать.

***

Кузница погрузилась в кромешный ад. Сюда волокли сраженных, отсюда выносили мертвых. Люди, получавшие от Герта приказы, брали оружие, смотрели ему в глаза и не знали, увидят ли его снова. Из обрывочных донесений складывалась жуткая картина. В деревне орудовали две большие особи. Одну, ценой невероятных потерь — десять человек — все же удалось завалить у мельницы. Гораздо больше хлопот доставляли полчища мелких тварей. Хотя многие из них были недоразвиты и уязвимы, их было не сосчитать — они кишели повсюду, выскакивая на все живое из засад. То их видели пять, то пятнадцать, и понять истинные масштабы нашествия не представлялось возможным. Подкоп у южной стены, через который все и началось, удалось засыпать. Второй, у старой мельницы, заблокировали. Но чудовища уже внутри. И самый страшный вопрос висел в воздухе: сколько еще таких лазов они проглядели? Герт стоял на импровизированном командном пункте — огромном дубовом столе, с которого сгребли всю кузнечную утварь. Перед ним на грубой карте, начертанной углем на широкой доске, он передвигал деревянные фишки, отмечая позиции и потери. Дверь с грохотом распахнулась, впуская нового гонца. В кузницу вбежал запыхавшийся молодой бета. — С западной башни донесли! — он выпалил, едва переводя дух, обращаясь прямо к Герту. — Одна из больших… та что скрылась... она сейчас у большого амбара! Весь скот… она его… она его просто перебила! Дерек и его четверо попытались отогнать… она их… она их просто разорвала! Всех! Идет сюда! В кузнице на мгновение воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь хрипом раненых. Пять человек. За раз. Но ни один мускул не дрогнул на лице Герта. Он лишь резко, почти с яростью, провел рукой по карте, стирая несколько фишек. — Нужен человек. Один. Быстрый и безумный. Выманить ее на площадь, привести к центральному колодцу. Там уже установлены капканы и сети. Нужно завести ее в ловушку. Лучники на крышах амбара и таверны — добивают, — он поднял взгляд на собравшихся вокруг изможденных бойцов. В его глазах не было просьбы. Был приказ. — Кто вызовется? Найдется ли доброволец на верную смерть? Варий в углу грубо вправил кость молодому охотнику. Тот зарычал в кожаную прокладку, вцепившись в нее зубами. — Молитесь, дитятки, молитесь, прахом предков подавись! — язвительно крикнул знахарь, не отрываясь от работы. — Деревьям молитесь, камням святым, как деды-прадеды завещали! Авось, дуб-батюшка отмахает от вас эту нечисть! Триста лет молились — и вот, дожили! Герт повернул голову в его сторону. — Ругать прошлое — легкое дело, Варий, — сказал он ровно, без злобы. Затем он снова обратился ко всем, кто был способен его слушать: — Когда эта война закончится, и я встану во главе деревни, я даю вам клятву — мы с корнем вырвем старые ошибки. Мы не допустим, чтобы этот ужас повторился. Мы станем сильными. Мы будем знать врага в лицо. Мы выжжем эту заразу каленым железом. До последней споры. И не забудем. Люди слушали, ловя каждое слово. В его холодности они сейчас видели единственную надежду. Ирена стояла чуть поодаль, на коленях перед мальчиком. Ему было всего четыре года. Маленького омегу принесли сюда полчаса назад — единственного выжившего из Дома Совы. В тот Дом вползла одна из больших тварей. Видимо та, что только что перебила их скот. Не спасся больше никто. Мальчик сидел на скамейке, вцепившись в край сиденья крошечными, побелевшими пальцами. Он не плакал, не шевелился, просто смотрел в одну точку на полу, глубоко уйдя в себя, в ту тишину, откуда, возможно, уже не вернется. Ирена положила руку ему на голову, и ее собственное сердце разрывалось от беспомощной скорби. К ней подошел один из помощников Герта, тихо доложив о новых потерях. Список все рос и рос. Она лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Такой войны Роллмар не видывал никогда. Даже в самых кошмарных легендах не было такого тотального, беспощадного уничтожения, такой плотности ужаса на каждый клочок родной земли. Потом ее взгляд упал на Вария. Она подошла к нему, когда тот оторвался от очередного раненого, вытирая липкие, красные руки о грязный фартук. — Варий, — тихо начала она, стараясь, чтобы их не слышали лишние уши, но Герт был достаточно близко и насторожился, повернув голову. — Когда ты изучал… Мурзика. Может, понял что-то еще? Что-то, что может помочь сейчас? Любая мелочь. Мы теряем слишком много. Варий хрипло, беззвучно рассмеялся, но в его глазах не было и тени веселья — лишь горькая, старая как мир, язва презрения. — Что понял-то? Понял, что тот щенок был слабенький. Мурзик мой бедный. — он плюнул на окровавленный пол, — А почему? А потому что не убил ни единой души. Силу они, видите ли, из смерти черпают. Из крика последнего. Из страха, что в воздухе висит. — он ткнул грязным пальцем в сторону, будто Айден мог быть здесь, — Его племя, — он хрипло выдохнул. — Оно их откормило, так что на полгода хватило, а то и больше. А теперя... теперя они снова голодные. Дичь вокруг всю сожрали, вот и полезли целым выводком за новой поживой. Нажраться хотят. Плотно. Надолго. Герт, стоявший в двух шагах, медленно, очень медленно выдохнул, и на его обычно непроницаемом лице на миг промелькнуло холодное, вселенское сомнение в самой возможности их победы. — То есть... — прошептала Ирена. — Чем больше они убивают... тем сильнее становятся? — А вы что думали? — Варий безрадостно оскалился. — Цветочки они рвать созданы? Они — оружие. Коса, что сама точится, чем больше жнет. В кузнице воцарилась гробовая, абсолютная тишина. Каждая их смерть, каждая потеря делала врага сильнее, сытее, неуязвимее. Они сражались не просто с тварями. Они сражались против тени, которая росла и крепла на их же крови.

***

Рассвет заставал их в седлах, изможденных и молчаливых. Серое, белесое небо не сулило ничего хорошего, лишь подчеркивая мертвенную бледность лиц. Ной провел в дреме от силы два часа, и то — сидя, прислонившись к стволу дерева, и каждый шорох будил его острым, болезненным вздрагиванием. Теперь его тошнило. Не от голода — есть он не мог, — а от усталости, от нервного истощения, от тягучего, липкого предчувствия, что сидело под ложечкой. Они двигались быстрым, почти безостановочным шагом, заставляя уставших лошадей выжимать последние силы. Ной пришпорил Альбу, заставив белоснежную кобылу рысью поравняться с мощным вороным жеребцом Главы Дома Огня. — Дариан, — голос Ноя звучал хрипло, продираясь сквозь сухость в горле. Он сглотнул, чтобы прочистить его, — В шахте... мы видели только одну. Ту, взрослую. Но Айден говорил... их было шесть. И из яиц... — он замолчал, снова почувствовав приступ тошноты при воспоминании о том инкубаторе. — …Кто-то должен был вылупиться. Куда они все делись? Дариан не поворачивался, смотрел прямо перед собой. Его лицо сейчас было усталым и напряженным. — Надеюсь, что сгинули, — пробурчал он в ответ, не глядя на Ноя. — Сдохли с голоду. Или передрались между собой. Такое бывает. — Сгинули? — Ной не отступал. Внутри него все кричало, что это неправда, что что-то не так. — За все время мы не видели никаких следов. Не встретили никого. Ничего. Куда они все уползли? — В глубины шахты, может. — пожал плечами Дариан, но в его тоне не было никакой уверенности. — Они питаются чужой жизнью, — тихо, но настойчиво продолжал Ной, выстраивая логическую цепь, — Им нужно убийство, чтобы двигаться. А здесь... — он обвел рукой безжизненный, молчаливый лес. — ...Здесь уже давно ничего нет. И вдруг Дариан замер. Его лицо резко изменилось, осунулось. Он так резко натянул поводья, что его жеребец встал на дыбы, фыркая от неожиданности. Его глаза, широко раскрытые, видели карту. Пустые леса. Пустые земли. — Здесь… здесь же больше нечего есть. Ни поселений. Ни дичи. Ничего. Кроме… До него дошло. — Кроме нас. — с ужасом выдохнул Ной. — ВСЕ! — крикнул Дариан, разворачивая коня к отряду, — РЕЗВЫМ ГАЛОПОМ! НА ДЕРЕВНЮ! НЕ СБАВЛЯЯ ХОДА! ВЫЖИМАЙТЕ ИЗ КОНЕЙ ВСЕ! — он вонзил шпоры в бока жеребца, и тот рванул с места. Сердце Ноя упало, а потом заколотилось с такой силой, что стало трудно дышать. "Айден.” Он пришпорил Альбу, и белая кобыла, почуяв неистовство хозяина, помчалась. Ной пригнулся к гриве, чувствуя, как ветер бьет в лицо и срывает слезы из глаз. Он уже не думал об усталости, о тошноте. Он думал только об одном — о стенах Роллмара, за которыми остались все, ради кого он был готов умереть. "Опоздать. Мы можем опоздать…” — била его мысль, стучала в висках в такт бешеным ударам копыт.

***

Айден лежал в кровати, в комнате Ноя. Было холодно, он укутан в тяжелые одеяла, слышно, как за стенами воет зимняя вьюга. Он повернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку, что пахла альфой, и вдруг… стало тепло. Он открыл глаза. Он лежал на боку, в степи. Высокая, выгоревшая на солнце трава колыхалась вокруг него, упираясь в синее, бездонное небо. Айден сел. Вдалеке, у подножия знакомых, зубчатых гор, стояли низкие кожаные палатки его племени. Оттуда доносился смешанный гул голосов, смех, лай — обычная, мирная жизнь. Сердце Айдена сжалось от щемящей, болезненной нежности. Дом. Он дома. Только… всегда ли в небе был этот обод? Гигантское, идеальное кольцо света. Оно опоясывало весь небосвод, как нимб вокруг головы божества. Свет был мягким, не слепящим, но всеобъемлющим. Он не грел, не жег, не сулил ничего. Он просто был. Наблюдал. Без осуждения, без жалости, без любви. Он был всем, и все было им. От этого зрелища, одновременно величественного и пугающего, заходилось сердце. Он обернулся, и сердце его провалилось. Прямо перед ним, в двух шагах, стоял человек. Из его племени — по одежде из шкур, по стану. Но лица Айден не видел. Оно было смазано, как размытое пятно на старой картине, будто тот, кто создал этот мир, забыл прорисовать детали или намеренно стер их. — Кто ты? — выдохнул Айден, и его голос пропал в тишине, не вызвав ни эха, ни ответа. Человек не ответил. Он просто стоял. Не дышал, не шевелился. Ничто вокруг не двигалось. Трава не колыхалась от ветра, который должен был быть в степи. Дымок от костров замер в воздухе, как нарисованный. Не пели птицы, не стрекотали кузнечики. Становилось жутко. Легкий ознок сменился леденящим, пронизывающим до костей ужасом. Это была не просто тишина. Это была мертвая, абсолютная статика. Картинка. Бутафория. Ловушка. — "Мне сюда нельзя…” — ужас накатил внезапно, волной, смывая все остальные чувства. Это все давно ушло в Поток. Это место не настоящее. Он попытался вскочить, бежать, но ноги не слушались. Он был пригвожден к этому месту, к этому ужасающему, прекрасному, бездушному миру под вечным, всевидящим нимбом. Все застыло. И он вместе со всем.

***

Айден очнулся от ощущения падения. Он резко вздохнул, глаза сами собой открылись, натыкаясь на знакомые очертания комнаты в сером, утреннем свете. От сна не осталось ничего, кроме смутного, тягостного ощущения чего-то невероятно важного и ужасного, что уплыло, стоило ему открыть глаза. В теле была странная, приятная ватность и легкая тошнота от асобы. За окном война не прекращалась. Слышались уже не отдельные выкрики, а ровный, непрерывный гул — лязг, приглушенные команды, отдаленные, хриплые крики. Битва продолжалась, просто теперь она была виднее. Рядом на краю кровати сидел Экки. Он вертел в руках флягу с водой, которую дал ему отец. Детское личико было не по-детски серьезным и уставшим, глаза смотрели в одну точку на полу. В углу комнаты, на полу, сидела Нари. Голова Кайла лежала у нее на коленях. Она выглядела совершенно опустошенной, ее обычно живое, выразительное лицо было серым и застывшим. Она тихо гладила его по волосам, пока парень что-то шептал. — Они должны прибыть завтра… — он говорил о отряде Дариана, — И Ной… с ними. Надеюсь он… — горло сжал ком. — Тихо, Кайл, тихо, — беззвучно шептала Нари, продолжая гладить его. — Надо потерпеть. Еще немного потерпеть… Айден медленно, с трудом приподнялся на локте. Все тело было ватным, непослушным, язык прилип к небу. Простое движение потребовало невероятных усилий. — Айден? — первой встрепенулась Нари. — Как ты? — просипел Кайл, приподнимая голову. Экки тут же вскочил и поднес ему флягу с водой. — Пей. Отец велел, чтобы пил. — сказал он, и его детский голосок звучал не по-детски серьезно. Айден сделал несколько маленьких глотков. Вода была прохладной и невероятно вкусной. — А с малюткой… все хорошо? — озабоченно-серьезно спросил Экки, уставившись на его живот. Айден приложил ладонь к животу, прислушиваясь к себе. Спазма не было. Тела почти не чувствовалось, оно было чужим и ватным от снадобья. — Вроде... да, — тихо ответил он. — Ничего не болит. В этот момент дверь открылась, и в комнату вошел Эрен. Он нес деревянную миску с ломтями черного, черствого хлеба, пару плиток твердого сыра, небольшой мешочек с орехами. Сверху лежал завернутый в тряпицу кусок копченой, жесткой рыбы — скудные остатки вчерашних запасов. — Ешьте, — он поставил миску на пол рядом с Нари, голос лишенный всяких интонаций. — Всем нужны силы. Никто не потянулся к еде. Нари лишь покосилась на миску с пустым взглядом. Кайл с трудом повернул голову и с отвращением отвернулся. Айдену от одной мысли о еде стало дурно. Эрен видя это, сжал челюсти. Он взял ломоть хлеба, отломил от сыра кусок и сунул это Нари прямо в руку. — Ешь, — приказал он не допускающим возражений тоном. Потом проделал то же самое с Кайлом, почти силой вложив еду ему в пальцы, — Ты тем более. Крови потерял. Восстанавливай. — затем он дал хлеб Экки и Айдену. — Снаружи… тише? — тихо спросила Нари, наконец сделав над собой усилие и откусив хлеба. Эрен сам взял кусок рыбы и принялся жевать его с каменным лицом. — Видимость лучше. Это нам на руку. — он замолчал, и по его сжатым челюстям было видно, какую борьбу он ведет внутри себя. Он должен быть там. С ними. Драться, закрывать бреши. Но его выбор был сделан. Он посмотрел на них — на перевязанного Кайла, бледного Айдена, испуганного Экки, опустошенную Нари. Защищать их было некому. Только он. Его долг был здесь. Он выбрал семью. За стеной все еще слышались звуки боя, и в любой момент этот хрупкий, вымученный покой мог взорваться новым ревом, ударом в дверь, треском ломаемого дерева…

***