Nowhere [Love is always You]

Иван не может закрыть глаза и перестать смотреть. Он чувствует тугой, сжимающий всю его грудную клетку холодный спазм, уходящий волной нервной тошноты в живот. В его памяти останется только мёртвый поцелуй. И это воспоминание скорее анатомическое, чем эмоциональное. Как легко открываются челюсти, которые раньше могли укусить. Какие твёрдые у него зубы. Какие округленные клыки. Какой странно текстурный, мягко-шершавый и безвольный язык. Этот рот почти такой же, как его собственный, но находиться в нем трепещуще страшно. Иван гладит языком чужое нёбо, он так удивительно даже для самого себя ласков, осторожен, как будто прикасается к уже сорванному и растоптанному цветку. Как будто одного его внимания будет достаточно, чтобы он расцвел снова, чтобы алые лепестки больше не лежали сигнальными кровавыми каплями. Cheer up, cheer up И это не работает. Нет никакого привычного, дорогого, нежно-важного, характерного сопротивления. Просто часть холодного тела, через которую больше не проходит дыхание. Которая остается бездушно открытой и сухой по корочке губ, когда Иван отрывается. Которая больше не оформляет звуки в осмысленную форму. Которая больше не говорит его имя. Пустой и безголосый стоматологический слепок. Неправильный и жестоко, несправедливо, невовремя, неоправданно больно безответный. И вот это это его итог. Финал мечтательной близости, кульминация всего бьющегося, трепыхающегося в сердце, обозначающего, что сердце у него вообще есть. Напоминающего, что он сам вообще был, когда Тилл был рядом, давал чувствовать. Вызывал в нем каждую выученную у зеркала улыбку, пока они с ним не таяли до искренних и настоящих. Реагировал. Отвлекал. Спрашивал, отвечал, рассказывал, молчал, сопел, ругался, кусался, толкал и бил, держал за руку, успокаивал. Смешил. Раздражал. Волновал. Озадачивал. Просто был. Оглушающе живым и до абсурда агрессивным. Маленьким несдающимся воином, заранее проигравшим, но таким бессмысленно упорным и восхитительно сильным. И каждый раз, когда ему захочется воскресить в себе этот момент, когда захочется пережить его ещё раз, воспоминание будет оставлять этот сладко-кислый привкус тошноты на языке и непривычно прохладно-скользкое ощущение чужого рта. Боже. Зачем небу нужны звезды? И ему так обидно, что он знает только этот вкус и никогда не попробует другого, тёплого, правильного. Отвечающего. Недовольством или непониманием, злостью, неприязнью, отвращением или любопытством. Согласием. Интересом. Желанием. Риском. Тилл ещё тут, лежит с ним, обманчиво неизменный, спокойный, как будто тот же самый, что был полчаса назад, что был почти всю его, Ивана, жизнь. Тилл физически ещё тут, но Иван чувствует его уже не руками, а телесным, густым, неправильным ощущением в слюне, в горле, в желудке. Ему болезненно, давящей глотку сухой петлёй горько и жаль, так сильно жаль, Боже, так жаль, почему почему почему почему почему почему почему. Боже. В этом вообще был смысл? Когда кометы падали над его головой, ему показалось, что как-то так ощущалась человеческая жизнь раньше. Неровно бьющимся сердцем и собранными в глазах слезами благоговения. Иван ложится на спину рядом, прижимается лбом к неподвижной голове в когда-то теплом местечке над ухом, чтобы убаюкать себя прикосновением. Он чувствует, как пустеет внутри клетка ребер, в которой ещё полчаса назад что-то было. Жило. Как тот украденный венок. Как зажатая в руке чужая рука, освещаемая жарким огнём комет. Как драка со вкусом крови и запахом травы. Как первая песня. Как одобрение. Как смазанное прикосновение губ к виску. Иван смотрит в темный потолок и выученно улыбается. Этого поцелуя не должно было быть, потому что он ничего не поменял. Потому что ни один поворот по веткам их жизненного цикла по-настоящему не вёл их друг к другу. Когда Тилл поднимался с земли, побитым и грязным, жалким, Ивану показалось, что как-то так ощущается человеческая любовь. Необъятным шипучим под кожей счастьем и желанием узнать человека до его костей. И эти чувства бесполезно хранились в нем консервными банками. И ни к чему не привели. Кажется, смерть случилась с ними обоими. И Иван думает, что жаль, конечно, что он появился на свет. Потому что звёздам некуда падать. И он опять один.