Особенности

      — Если бы хоть кто-то из них сказал мне: «Я хочу превзойти тебя», я бы его нанял и соперничал до самого конца.       Спуститься с четвертого места на пятнадцатое за все восемь лет лишь ради сбора денег для костюма — та цена, которую Кацуки мог заплатить ради Изуку и даже больше. Геройствовать и быть на первом месте, не соперничая с Мидорией — несправедливый акт вранья собственным чувствам, предательство своих принципов и мечт. Будто бы он правда мог отвернуться от дитя, вынашиваемого и выращиваемого многими годами упорного труда и принятия истинного.       — Ты всё ещё продолжишь преподавать?       Одно единственное слово не может разрушить всё, что ты строил годами — это было глупо. Особенно, когда это касалось Изуку, самого воплощения созидания.       — Ага. Броня сделала меня очень счастливым… Но мои чувства остались прежними.       И... Бакуго оказался истинным дураком. Это не то, к чему Кацуки был готов.       Картина в лобовом стекле застыла и начала разворачиваться в медленной съемке, сделав движения механическими; руки, обхватившие руль, налились свинцом и одновременно стали невесомыми. Перед глазами поплыло, а в ушах застрекотало, забились привычные колокола.       Кацуки всю его жизнь, с чёртовых четырех лет, называли особенным.       Тогда почему он не может стать им для Изуку?       — Бакубро, тебя только что отвергли! — Дерьмоголовый захохотал, сминая в руках упаковку от батончика. — Он только что пригласил тебя на работу в своё агенство, Мидория.       Киришима смеялся, высмеивал его, словно это был обычный, ничего не значащий разговор, будто шутки были здесь и вправду уместны. Якобы Киришима не один из тех немногих, кто знает о его истинных чувствах.       — А? Что? — использовав одно из своих самых удивленно-тупых лиц в арсенале, Изуку улыбнулся. — О, извини, но этого не случится.       Вдох. Задержка пять секунд. Выдох. Киришима не смеялся над ним.       Кацуки не позволит какому-то тупому и абсолютно не неожиданному повороту события накренить его чашу весов в сторону инфантильного: "Они дышат и разговаривают, лишь бы унизить меня"       Тем не менее, чувство уязвимости наполнило его тело до краев: желание оскалиться, укусить сильнее стало настолько явным, столько и раздражительным.       Бакуго должен был перерасти это.       — Мидория играет сегодня в тормознутого гандониуса, а?       Но он не перерос.       Почему сейчас он чувствует себя таким чертовски брошенным?       — Заткнись, я понял уже.       Таким преданным.       Его мечтания превратились в обычный детский трепет, нелепые попытки, через которые безразлично переступили, словно не заметив просто от того, что это были какие-то странные иллюзии, в которые, как Бакуго думал, они верили оба. Как будто Кацуки — единственный, кто всеми силами за них хватался.       — Ты… Черт. — его язык был ватным, приклеившись к нёбу и даже осознание проговорённых слов не доходили до конца. — Я даже не знаю, что сказать.       Даже если бы у меня был Один-за-всех, я бы стал учителем, да?       Как же нелепо.       Какой же Бакуго нелепый.       — Возможно, я не самый подходящий человек, что бы сказать тебе это, но… — Кацуки надел маску пренебрежения, как он делал всю свою жизнь. — Я думаю, пришло время тебе начать лучше и больше думать о себе, потому что иначе ты не заметишь очевидные вещи перед тобой.       Мидория глянул своими огромными глазами прямо на него и на Бакуго это повлияло выстрелом в голову: всё это не шутка, правда. Правда про упущение своего шанса, счастливого билета в один конец.       — Давая особенное отношение к каждому человеку означает, что для тебя никто не особенный. И никогда не станет.       Это его истинное наказание, не так ли? У хвалённой справедливости такое лицо?       И всё равно Бакуго пытался оставаться счастливым. Если Мидория решил, что ему будет так лучше — Кацуки остается лишь уважать его выбор и поддерживать всеми силами. Изуку заслуживал кого-то лучше него да и Бакуго знал, ведь знал и помнил всё проведённое вместе время об оном и вперекор боролся с прописанной судьбой реалией.       К сожалению, одна борьба не может изменить неизменное.       Они болтали и дурачились, веселились и выпивали — то, что Бакуго так не хватало все эти годы, ведь Мидории так мало-мало-мало, а он никогда не отличался качеством довольствоваться малым.       Однако катастрофы сами по себе внезапны, а предупредительными сиренами в реальности не пользуются. Изуку смотрел на нее.       Ни на Половинчатого, в честь которого они все здесь собрались; ни на Очкастого, который был его лучшим другом; ни на самого Кацуки.       Изуку смотрел на Урараку. Смотрел своими тупыми, зачарованными, ярко-зелёными глазами на Очако Урараку так, как когда-то, словно в самом прекрасном сне, смотрел на него, Каччана из семьи Бакуго.       Что-то внутри трескалось слишком бесповоротно и болезненно. Его сердце болело также лишь восемь лет назад на чертовом поле боя.       Очевидно, из этой войны ему не посчастливится выбраться живым. Люди не могут возродиться дважды, оного не бывает даже в самых детских сказках.       Словно насмехаясь, Мидория аккуратно наклонился к Бакуго и обворожёно зашептал:       — Я хотел бы поговорить с Ураракой, знаешь. Ещё давно.       «Ты мне почти ни слова не сказал, ты…»       Остановиться. Сделать глубокий вдох. Посчитать до десяти. Выдохнуть.       Кацуки не заслужил думать так. Неважно, что он делал и не делал. Очевидно, он никогда не заслужит кого-то в роде Изуку.       «Нет. — схватившись за стопку саке, тот вылил все содержимое в рот, не почувствовав вкуса. — Не бывает «кого-то в роде Изуку». Изуку такой, какой он есть, лишь один. Особенный. — от иронии усмешка сама отразилась на его лице.»       Прямо сейчас Бакуго хотелось, чтобы Изуку чувствовал то же, что и он: хоть искорку того урагана, бушевавшего в его сердце, ощущения безвыходной несправедливости или невысказанной обиды. И это было непозволительной ценой, слишком эгоистично для его положения. Слишком, слишком, слишком.       Ведь глупый Мидория всё это чувствовал, теперь уже в совсем далеком прошлом, и со смиренной улыбкой пошёл дальше.       Кацуки оказался не из тех, кто может продолжать ступать своей собственной дорогой.       Ему казалось, он искупил свой грех.       — Почему бы и нет? Вы же друзья. — он флегматично пожал плечом и превратил безудержное, ядовитое нечто в улыбку, отдалённо напоминающую акт поддержки. — Подойди и заговори с ней. Думаю, она будет счастлива. У тебя еще есть время.       Чёрт возьми, это оказалось бесконечной пыткой.       Однако Небо решило над ним смиловаться.       Во всём хаосе, творящимся снаружи и внутри, Бакуго так и не понял, кто сказал про срочный созыв героев для очередного угона машины. Созыв всех двадцать одного героев на простой угон — нелепо, тем не менее, как будто это было единственным намеком на сюрреализм сегодняшним вечером.       Затёкшим, расслабленным от алкоголя мышцам наконец дали свободу и они взлетели. Сумбур, происходивший при приземлении, не остался в его памяти. Лишь единственное, что давало ему повод для дальнейших вдохов:       — Я первый пришёл!       — Зато мне кажется, Каччан, я одного роста с тобой. — захихикав, Изуку в два шага сократил расстояние между ними и поднес ладонь к их головам. — Ты глянь!       — Нет, глупый задрот, я всё также выше тебя. — Бакуго отпихнул чужую руку, отходя дальше и победоносно оскаливаясь.       — Встань рядом со мной, давай померяемся!       — Мне совсем нечем заняться? Я же сказал, что выше тебя.       — Каччан боится, что я выше него, ой-ой...       Невинные глаза, смотрящие в самую душу, подлили масла в огонь и разогнали любую опешанность.       — Забери свои слова назад! — стремительно сократив расстояние, Кацуки прижался к нему спиной и подозвал Половинчатого, потому что "Я не потерплю жульничества" и "Твои друзья точно добавят тебе пару сантиметров".       После вердикта "на один сантиметр выше" в пользу Бакуго, он лишь показал язык и выиграл полу-улыбку, полу-насмешку:       — Я рад, что ты не меняешься.       Да, он и вправду не изменился. Бакуго был всё ещё так сильно безнадежен.       Ноги Изуку пришли в движение, двигались прочь от него.       — До встречи, Каччан.       Кацуки, очевидно, было суждено всегда наблюдать только его спину.       То, что Бакуго показывал Мидории пятнадцать лет. Лишь собственную спину.       Кацуки чувствовал, как задыхается.       — Увидимся.       Это было смехотворно.       Кацуки был сам себе противен. Оставаться на одном и том же месте, истоптав траву до земли в ожидании чуда — то, чем он занимался восемь лет, дотянув лишь до пятнадцатого места в геройском рейтинге. Ничего так и не сдвинулось, а сожжённая трава оказалась его мёртвой точкой.       Собственная особенность была всегда столь шаткой: казалось, одно дуновение осеннего ветра и листва полетит к земле, к самому низу, к огромному болоту. Но теперь…       Впервые не хотелось бороться за первое место.       Тратить восемь лет на активное ожидание, борьбу — то, что было глупо продолжать. В геройстве Кацуки мог достичь первого места, потому что в этом соревновании своя конечная точка.       Никто не особенный, ведь так?

***

      — Особое отношение ко всем — значит, что для тебя никто не является особенным.       Что это значит? Казалось, они с Каччаном прошли тот период замудренных фраз.       Хотя... Хах, Изуку и сам не был особенным.       Когда его тело наполнила сила; сила, о которой  грезил все четырнадцать лет, Мидория был особенным. Когда он спасал столько людей, отдавая кровь и пот, Изуку был особенным. Когда он стал величайшим героем мира, его особенность превысила все лимиты.       Когда он стал учителем… Что ж, он был значимым, но не так, как был до этого. Не для Каччана. Не для себя самого. И все же Изуку научился со временем быть счастлив.       Да, возможно, вся его жизнь крутилась лишь вокруг причуд, вокруг геройства, но Мидория, лишь год прожив в своей самой сокровенной мечте, тут же её лишился.       Жизнь напомнила об особенной к нему ненависти, непереносимости к его счастью, и поэтому Мидория вспомнил какого это — подставлять другую щеку. Одну за другой на протяжении всех девяти лет и тут ему подсовывают чемодан с костюмом, говоря, что он может вновь стать особенным? Чушь. Полная несуразица. Очередная насмешка со стороны жестокой судьбы и он не собирается принимать ее, смеяться в унисон, прикрываясь и убегая от страха       Шрамы имели свойство болеть, когда их сильно задевали.       Каччан пришел и разрушил его выстроенную по кирпичику идиллию самовнушения и да, ему больно. Больно, потому что Изуку не может лишиться своей мечты снова, он просто не сможет пережить все эти страдания, не излившиеся слезы и молчаливые, не имеющие смысла обиды снова. Изуку был сильным, но он был человеком.       Броня сделала меня очень счастливым… Но мои чувства остались прежними.       Прежними, потому что он устал подставляться и делать вид, будто такова и должна быть его жизнь. Мидория устал так чертовски, так почему бы им не оставить его в покое, оставить там, где они оставили его захлебываться горем с громогласными ухмылками?       Ему было хорошо, ему было нормально на своем месте. Геройствовать можно, являясь не только героем, не так ли?       Так почему все, даже Всемогущий, даже Каччан пытаются убедить, что проигрыш можно обойти мухлежом?       Если бы Изуку ещё раз окунулся в оный омут, вдохнул запах пота и услышал лёгкое потрёскивание собственных причуд... Это бы уничтожило его.       Кацуки выглядел так, словно Мидория его предал.       Но от Изуку отвернулся мир, отвернулась сокровеннейшая мечта и он готов был поиграть в злодея в родных алых глазах, построить непробиваемую стену, но ухватиться за нависающую над зыбучими песками ветку. Потому что Мидория был эгоистом, не заслуживающим и доли полученного.       Ведь если бы заслуживал — потерял бы юноша причуду? Провёл бы все года в одиночестве, отстраивая себя по кусочкам; наблюдая, как его друзья исполняют их мечту? Не смог бы спасти Шигараки Томуру?       Я работаю, делая то, что люблю и теперь я снова геройствую с вами, ребята. Я живу своей мечтой, и нет ничего лучше этого.       Убедись в том, что ты делаешь всё, что в твоих силах.       "Я пока не осознал самого себя, но…"       Стакан застывает на пол пути, когда его глаза встречаются со светящимся лицом Очако.       Я думаю, пришло время тебе начать лучше думать о себе, потому что иначе ты не заметишь очевидные вещи.       Может это и имел ввиду Каччан?       Изуку думал, пришло время закончить думать о себе в этом плане, перестать жалеть себя, потому что иначе он потеряет самого дорогого человека его сердцу. Осознание того, что шанс нулевой, одолевал его давно и делать лишь хуже не было в списке желаний.       И все же он не мог остановиться. Это была стремительно накрывающая лавина, закрадывающаяся в каждый уголок холод, без возможности выжить, спасти хоть кого-то.       Я первый пришел! — как глоток свежего воздуха, однако ни одно правило вселенной неблагосклонно к нему. Хотелось болтать, разговаривать с ним без умолку, но Каччан сделал слишком много, как делал всегда.       Ведь Изуку тоже не хочет меняться.       Слишком быстро, слишком стремительно, не хватает, не хватает…       — До встречи, Каччан.       Не уходи, не уходи, не уходи, не уходи, не ух       — Увидимся. — Бакуго легко махнул рукой, с абсолютной расслабленностью и Изуку понял: нужно было уйти самостоятельно.       Нет, Мидория точно перестанет. Это его обязанность перед Кацуки.       Если Бакуго останется особенным для Изуку хоть на минуту, это станет напоминанием, что не всё потеряно. Вот же костюм — одно движение руки и вернутся мечты всей жизни, окупится прожитое — он держит его в руках, страшась отпустить хоть на секунду.       Только вот небо уже давным давно упало.       И вопреки Изуку убегает от обломков, убегает от хаоса, видя знакомый силуэт впереди, не в силах сдержать радость. Урарака, как и он, странная. Она поймет, как когда-то, поймет и улыбнётся и от этой мысли все нутро трепещет, просится наружу и Мидория дает чему-то выбраться наружу.       — Я.. Я уважаю всех… И я люблю всех. Каждый человек особенный. — губы растянулись, как только перед глазами высветилось лицо Кацуки. — Но.. сегодня я… Я хотел бы поговорить с тобой… Больше, чем с остальными. И не только сегодня.       Застыв, Мидория неловко, вымученно улыбнулся, лишь бы скрыть трясущиеся руки. Нет, нет, нет, он опять поступает неправильно, опять…       Перекладывать на кого-то вновь обязанности... Ответственность нужно взять давным давно в свои руки, как бы трудно не было, как бы слезы не были близки к извержению, как бы не было по-человечески больно.       Никто не должен его понимать, потому что он в этом не нуждался, он больше не был Деку. Потому что тогда нужно было спасать нуждающихся в спасении. Изуку же не нужно было спасать. Он был в полном порядке.       Жизнь не просто забрала его причуду, она забрала его самого. Мысли, тело, слова не были частью настоящего Изуку Мидории. Он умер, исчах вместе с Шигараки Томурой.       Однако Мидория свыкся, как и мир вокруг него. Мир забыл и Изуку тоже забудет.       — Я уверена, сейчас мы думаем об одном и том же.       Иногда ему просто хотелось перестать думать.