Прах или жизнь.

Ци Жун не знает, сколько прошло времени с того момента, как он здесь уснул. Он проснулся с опухшим лицом и сонно потёр руками глаза. Костяшки пальцев были все в ссадинах и где-то даже проявлялись синяки. Рядом покоится побитое временем и погодой письмо, написанное несколько сотен лет назад, а прах валяется поодаль. Солнце неприятно светит в ебало — и это первое, о чем думает демон. Возможно, это даже хорошо, что после того состояния он возвращается в нужное русло. Встать получается с трудом и ноги вновь не оказывают должной поддержки, почему он опирается о стену и ещё немного держится за голову, которая отказывается работать вовсе. Пару секунд после того, как он пришел в себя, обдумывает свои дальнейшие действия. С такой жалостью смотрит на свой прах рядом с письмом, что хочется самому его развеять, но он держится и лишь берет его в руки. Ему теперь не так холодно. Он ещё помнит, что почувствовал тогда, 613 лет назад, когда вложил это кольцо в руки любимого человека. Он больше никогда не чувствовал такого тепла. Прах он прячет куда-то ближе к сердцу, которое ещё недавно будто бешено стучало, а сейчас вновь остановилось. Ещё раз осматривает это место, поднимает письмо, скользит по строчкам, написанным ровным, до боли знакомым почерком и так красноречиво, как он никогда бы не смог сказать. — Я ещё вернусь, — хрипит он и прокашливается, убирая письмо туда же, — а сейчас я очень хочу домой. То место, где его названная семья, давно стало домом. Будь он сейчас самим собой, ну, тем, кем был до прочтения этого письма, убил бы себя за то, что посмел так сказать, посмел поставить себя рядом со словом семья в целом. Он ненавидел свою семью всегда, маму, которая терпела весь пиздец от отца, самого отца, свою тетю, позже — вторую мать, своего двоюродного брата. Он бы никогда не захотел вернуться во времена, когда пытался закрыть маму от отца в той хижине, когда он бегал за "идеальным" братом, который его практически не замечал. Но он так хотел вернуться во дворец Тайхуа, поваляться на мягкой кровати, пойти подолбоебить на кухне и может даже чего-нибудь сварганить, позвать Гуцзы и пинками заставить сесть за стол Лан Цяньцю, после чего получить уйму комплиментов о том, как это вкусно даже от него. Хотелось почувствовать злость от того, что ему говорят что-то приятное, потому что это приятно, а как он реагирует — уже не важно. Хотелось обнять сына и ещё раз обматерить небожителя за что угодно, лишь бы за что-то, лишь бы увидеть его недовольную физиономию. И ночью не плакать возле чьей-то могилы, а прыгать по крышам, не боясь упасть. И не знать бы о письме. Ни о чем бы не знать, пойти дальше искать это прах, выброшенный человеком, который его предал, но не это все. Он определенно сможет жить дальше, пусть это будет и недолго, но что-то в нем, быть может, изменится? Он бы не хотел. Ци Жун слегка потянулся и, последний раз глянув на это странное место, покинул его, возвращаясь в руины Юнъаня. Теперь это место кажется другим. Тот самый друг, чью ленту он некогда рвал и заплетал ею волосы, это ведь и был Лань Нуаньхо. И он разрешал до нее дотрагиваться, разрешал так грубо с ней обращаться, а демон даже не знал, что она значит! Это все слишком давило изнутри и он решил подумать об этом какой-нибудь ночью, но не сейчас. Казалось бы, вокруг три сосны и руины трёх домов, однако искать небожителя пришлось достаточно долго. Проскользнула мысль: не съебал ли он без демона? Он ведь мог, это ведь ему сюда надо было, не он поперся за кем-то другим за компанию ненужным хвостиком. Да, было бы вполне очевидно, если бы он ушел один, однако сразу же после этих мыслей на горизонте показалась знакомая макушка. — Ци Жун, мать твою! — издалека начал бог, подходя ближе, — я тебя обыскался, все утро бегал, думал, куда ты делся. Названный посмотрел на него молча, свойственно самому себе прищурившись, но не улыбнувшись — нет сил. А ведь и правда, наверное, они дальние родственники через двадцать седьмую коленку. Лан Цяньцю так похож на него, такие же мягкие черты лица, такая же улыбка, такое же волнующееся выражение лица... Стоп, волнующееся? И правда, он выглядел и правда серьезным и даже слегка напуганным. Волновался за Гуцзы? Очевидно. Будет жаль расстраивать ребенка пропажей отца раньше времени, а ведь он мог — вчера кольцо чудом выжило после столкновения с каменной стеной. — Что с тобой? — озадаченно спросил Тайхуа, складывая руки на груди. — Пойдем домой. И это было единственное, что сказал ему Ци Жун. Он больше не мог найти каких-то слов, не хотел объясняться, что с ним, он ничего не хотел, он хотел домой. Цяньцю не в силах противостоять: тяжело выдыхает и кивает, после чего ведёт в поиске подходящей местности для поднятия на Небеса. Сам периодически посматривает на слишком тихого и истощенного демона, но не говорит ничего. Эх, понимал бы что! Но пока что понять пытается Ци Жун, а за что ему вообще все это? Не в смысле "за что плохое", он знает, он и сам плохой, он это заслуживает, но тогда почему иногда ему так везёт? Повезло ведь однажды этому придурку не сдохнуть на Золотом пиру, потом ещё вознестись, повезло вознестись его невезучему двоюродному брату в третий раз, его найти повезло Хуа Чэну, после случайно раскрыть правду, повезло поссориться с Цяньцю и повезло же познакомиться с ребенком и привязаться к нему так, что жизнь пришлось отдать. И вот сейчас он здесь. Он бы сюда никогда не явился, не будь инициатором Лан Цяньцю, да и не обрел бы он вновь эту несчастную физическую оболочку, если бы не снова Лан Цяньцю. Итого выходит, что он десять раз спасал его жопу и двадцать раз направлял на тот путь, который следовал к этому письму и в итоге всё-таки нашел. Ситуация становится ещё страннее, Ци Жун все эти годы искренне ненавидел Юнъань, поспособствовал его уничтожению, ненавидел людей оттуда и вот оказывается, что его самый любимый некогда человек родом именно из того города, из той самой ненавистной нации. И оказывается это как никогда вовремя: именно когда он "путешествует" с единственным оставшимся юнъаньцем. Да уж, в голове демон знатно посмеялся от ироничности всей этой ситуации. Его и правда тянет на людей Юнъаня, иначе он сейчас бы не шел с одним из таких в их общий дом. Под предлогом усталости он сразу лег спать, как только они пришли, его настолько вымотала вчерашняя ночь, что ему бы отдохнуть ещё. Засыпал он мучительно долго, думая ни о чем и обо всем одновременно. В конце концов, побольше укутавшись в одеяло, чтобы не было так холодно, ему удалось уснуть. Он не может точно сказать, что ему снилось: что-то яркое и всепоглощающее, но не все вокруг, а всего его. Сон при пробуждении мигом забылся и все вернулось в свое русло. Да, просто пошла рутина. Ци Жун решил пока что не говорить о найденном прахе и держать его у себя, поэтому они ещё ходили по разным местам, ища что-то несуществующее. Они все так же ссорились по мелочам и устраивали сцены из ничего, все так же ненавидели друг друга, но от этого было так тепло, от этого чувствовалась жизнь. Жизнь, которой скоро не будет, но какая разница, что будет потом? Потом он уже не узнает, максимум, получит звездюлей от Лань Нуаньхо с того света за то, что не отдал этот прах тому, кто будет его защищать. Его и некому защищать, его ненавидят все, особенно в его окружении. Не так давно в окружение стала входить вся Небесная столица, ибо только демон выйдет из дома, так все глаза на него, а он ведь тоже не промах! Обычно такое "не промах" заканчивалось тем, что его за шкирку оттаскивали от прохожих и извинялись, а дальше отчитывали, словно дитя малое. Возможно, он все ещё дитя малое, но, наверное, так и должно быть. Почему нет? Пусть повеселится, это ведь когда-нибудь будет последний раз. Хорошо жить спокойно с мыслью о том, что можно творить что хочется, все равно сдохнет — думалось Ци Жуну, когда он в очередной раз стоял ночью на крыше. Здесь прохладно и вид достаточно красивый, почему нет? Наверное, это одна из нескольких вещей, о чем он будет жалеть, отдавая прах: больше не увидит ни Небеса, ни Землю, ничего. Кстати о прахе! Да, уже довольно долго он водит за нос всех вокруг, расследуя преступление, которое сам и совершил. Пора бы уже закончить с этим со всем, но жуть как не хочется. Каждый раз он говорит себе "ещё немного", "вот завтра точно", но завтра хочется только проснуться и увести Гуцзы на прогулку, попутно обматерив всех и вся вокруг. И услышать в очередной раз выговор хочется, и поссориться, что угодно, только не умирать. Почему же ему сейчас так не хочется? Ну и ссыкло он, хаха, и ему не жаль. Позориться — так по полной, скоро все равно умирать. Ладно, хватит строить мямлю, и правда. Все, завтра он точ—.. — Ци Жун, — слышится знакомый голос, но уже не того, кто почтил его своим визитом в прошлый раз. Названный дёргается и чуть не падает вниз, но его ловят за руку и притягивают к себе. — Ты охуел что ли так пугать! — громко возмущается тот и отходит от края. Не хватало ещё сдохнуть полудохлым, куда хуже. — Извини, я не знал, что ты такой невнимательный, — поддразнил Цяньцю и усмехнулся, чуть не получив по лицу за это, — не кричи. Чего ты опять по ночам шляешься то? — В смысле опять, откуда ты знаешь, что я делал это и до этого? — недовольно уточняет Ци Жун, демонстративно складывая руки на груди. — Птичка напела, — ехидно улыбается, словно ничего и не сделал вовсе. — Тогда передай своей птичке, чтобы шла нахуй. Пока что я держу свою жизнь в своих руках, так что имею полное право делать что захочу и когда захочу, и между прочим, я Лазурный Фонарь, блуждающий в ночи, вот и блуждаю, и ещё я свирепый демон, сон мне в целом... — договорить ему не дали, что совсем не удивительно. — Ци Жун, ты и правда невыносим, — в очередной раз повторяется бог войны Востока и для таких грубых слов слишком мило улыбается, что кажется подозрительным, почему вскоре приходится уворачиваться от очередного удара: все уже знают нрав Лазурного Фонаря, чуть что не так, пощечину точно влепит, но не в этот раз, — иди спать давай, поздно уже, а то потом опять никакой ходить будешь. Демон немного потупился, после чего стал ещё более недовольно смотреть на небожителя. Что это? Попытки заботы? Да брось, к чему это все. Ты сам знаешь, кто стоит перед тобой, и ладно ещё обычный свирепый демон (некогда каннибал), так он ещё и уничтожил весь твой род, как минимум поспособствовал этому. Не надо сейчас пытаться казаться кем-то другим, кем-то, кем ты... Являешься? Если подумать, Лан Цяньцю всегда так себя ведёт со всеми, но это не утешает: либо пусть ни с кем, либо пусть только с демоном. Почему? Потому. Ему так хочется. Хочется, чтобы все внимание было ему, чтобы заботились о нем, даже если он и посылает после этого нахуй. Он не привык принимать заботу и не привык к ней в целом, но он и не знал доселе, как она бывает приятна, успел позабыть. И даже зная, что он ее не заслуживает, он хочет получить ее больше. Нахмурившись, смотрит в глаза собеседнику, а тот стоит, будто ничего необычного и не сказал вовсе. Под светом луны блестят янтарные глаза, почти такие же, как у него, но одновременно и другие. У него свой взгляд, свой внешний вид, свой характер, одновременно похож на его дальнего предка (предка ли?), а одновременно нет, но все равно так тянет к себе. Как там говорил Лань Нуаньхо? "Не вместо него, а вместе с ним"? Ладно, это уже полный бред сивой кобылы, не стоит опять сходить с ума, пока есть возможность. Ци Жун все ещё продолжает смотреть в чужое лицо в ночном свете, но уже спокойно, как-то устало, одновременно восхищаясь и ненавидя, у него все по глазам можно прочитать. А он не знает, что у него в глазах, видит только чужие напротив: в них едва заметна тошнотворная нежность и искренняя забота, будто он пытается этим извиниться за "ты невыносим", хотя это давно перестало быть оскорблением. Прошла минута, быть может, две, а они молча стоят и смотрят друг на друга, будто хотят сказать что-то очень важное, но не могут. Никто так и не смог этого сделать и они оба решили забыть это, неловко отведя взгляд. — Ладно, — соглашается демон, только вспоминая, о чем был их разговор. Мысленно проклинает себя на следующие слова, но он ничего не может сделать: они так и рвутся наружу, хотят быть услышанными, — можно поспать с тобой? Просьба наглая, как и сам Лазурный Фонарь. Просьба неуместная — в случае того, кто просит, должно быть утверждение. Просьба необычная, странная и какая-то режущая, жутко неприятная на слух и глупая со стороны, но никакой плохой реакции не поступает, Тайхуа однозначно удивляется, но как-то не настолько, насколько мог бы, что в определенной мере печалит. Хотя после его ответа уже ничего ничего не сможет расстроить: — Хорошо, — выдыхает Цяньцю и слишком аккуратно берет чужое запястье. Так осторожно, будто до этого это было строго-настрого запрещено, будто перед ним ценный фарфоровый артефакт, который не позволяется даже запачкать, не то что сломать. Настолько осторожно, что так сразу и не понять, что они враги. Непозволительно мягко для врагов и враги ли они до сих пор? Невозможно не ненавидеть друг друга, а даже если Ци Жун может (он, конечно, исключал этот вариант полностью, просто предполагал), то его уж точно нет. На это действие он слегка дёргается и снова хмурится, но послушно уходит с крыши и впоследствии ложится спать, чего так давно не делал. Рядом с человеком, оказывается, тепло, тепло так, как не бывает под одеялом. Одеяло само по себе никогда не нагреется, если под ним не будет чего-то теплого, оно только сохраняет внешнюю температуру. А демон холодный, даже если не холодный — прохладный. Он и мёрзнуть то не может особо, чувствует только, тепло или холодно. Тепло. Утром они сделали вид, словно ничего не случилось, будто никто ни к кому не просился в ночи и спали они в разных комнатах, взглядом пообещали больше не вспоминать об этом. Но вот незадача: Ци Жун умеет обещать и выполнять обещания. Ночью он твердо решил: сегодня. Сегодня он наконец отдаст свой прах и упокоится. Он не собирается прощаться с кем-то, напоследок максимум послал бы венценосного братца с его подсосником, обнял бы Гуцзы и, была бы возможность, Лан Цяньцю. В последнее время его убивает желание дотронуться до него как угодно, хотя он чёртовых 600 лет ненавидел любые прикосновения. В голове возникает мысль: сможет ли он жить? Он вполне может скрывать свой прах хоть вечно, ему верят, но ведь ему верят и он не может поступать так бесчестно. Странно слышать такое от демона, странно слышать это от самого себя, но ведь ему никогда так не верили, не доверяли, так зачем разочаровывать кого-то под конец жизни? Опозорился — да будет так. Сказать об этом он должен и все что было у них с этим небожителем рассеется, как и его прах. И это к лучшему? Наконец демона не будет заботить желание прикоснуться хотя бы немного, желание посмотреть в это ебаное юнъаньское лицо ещё хотя бы раз, он больше не будет винить себя за какие-то странные чувства и ощущения, больше, блять, не захочет чужих глупых, ненужных улыбок. И Цяньцю станет легче без груза в виде такого ужасного демона, который вырезал всю его семью, пусть и не саморучно. Все в плюсе? Все в плюсе. Вечер. Ци Жун целый день ходит как на иголках и наконец решается: сейчас или никогда. И кто бы сомневался, что он выберет неподходящий момент и придется отрывать его от какого-то очень важного разговора с сыном! Это ведь теперь их сын, прям общий? Звучит бредово, как и вся каша в голове демона. — Лан Цяньцю, — обращается он и названный аж дёргается от неожиданности, всё-таки его так редко называют, по крайней мере дома, — надо поговорить. Небожитель кивает и что-то объясняет ребенку, но Лазурный Фонарь на нервах вспыхивает: — Да блять, давай быстрее, я же сказал надо! В ответ ему только усмехаются, треплют сына по волосам и отправляют его в комнату. Взрослые вышли в коридор, хотя скорее застыли где-то возле кухни. Тут темно и свет падает лишь на некоторые части, самое то для такого момента. Ци Жун ещё раз обдумывает, вспоминает блядскую демоническую традицию доверять свой прах тому, кого любишь. Вспоминает письмо, дословно строки о том, кому отдавать прах. И всё-таки он выполнит наставление его некогда любимого человека: передаст это кольцо тому, кто смог растопить его ненависть к миру хотя бы ненадолго. А надолго и не выйдет. Очевидно ведь, что первое, что делает Тайхуа, окажись жизнь его врага в его руках — убьет его. Молча они стоят недолго, но секунды тянутся как минуты, а минуты — как часы. И всё-таки он решается. Он не готовил пламенную речь, даже не думал о том, что сказать, да и изначально признанием в какой-никакой любви это не должно было быть, он просто сейчас так резко решил, быть может, это и неправильно, но ему все равно. — Лан Цяньцю, — последний раз зовёт его по имени Лазурный Фонарь и судорожно выдыхает. Лучше бы он не дышал вообще, — это тебе от твоего дальнего предка, хаха. Он подрагивающими пальцами вкладывает кольцо со своей жизнью в чужие руки и моментально чувствует прилив тепла, такой, какой чувствовал последний раз более 600 лет назад. Его прах снова в теплых руках. Пусть и ненадолго, он готов умереть в этом тепле.