Мелодия надежды

      Белый коридор, яркие лампы, что вызывают головную боль, и мои шаркающие шаги. В этом месте я всегда чувствую себя уставшей, что глаза непроизвольно закрываются, а в ушах слышится далёкий шум моря.       Здесь отсутствуют лавочки, да и людей нет. Место можно было бы принять за рай, если бы я не знала, что моё сердце до сих пор бьётся. Расписание у каждого пациента своё, оно сделано так чтобы мы не пересекались. Невольно касаюсь своего синего значка над сердцем, покручивая его пальцами.       Стучу в единственную дверь с номером, а тело всё тяжелее и тяжелее, чувствую, как горю, но руки такие ледяные. Я касаюсь ладонями шеи, прощупываю сонную артерию, желая почувствовать биение сердца. Не переведут ли меня на этаж выше? Я перейду на второй этап заражения или смогу ещё пожить. Когда моя плоть начнёт гнить? Страх, что когда-то коснусь кожи, а она начнёт отваливаться кусками, заставляет холодеть внутренности, подбираясь к сердцу. Каждое утро высматриваю не появилось ли на мне язв или покраснений. Надеваю как можно более открытую одежду, чтобы чувствовать, как можно меньше трение ткани о кожу. В кошмарах так и вижу, как моя плоть стекает с меня, а из разрывов оттуда выползают личинки, что не против съесть моё сгнившее тело.       Меня передёргивает, и я мотаю головой чтобы сбросить неприятное наваждение.       В двери открывается окошко, подаю пропуск, что выдают на входе. Десять секунд, щёлкают две щеколды и дверь открывается и начинается еженедельное обследования.       У меня берут кровь из вены, одну колбу, образец слюны, меряют давление, измеряют сердцебиение. Когда-то всё это казалось таким смущающим, то что приходилось оголяться раньше было невыносимо. До сих пор помню, как я сгорала от стыда, а часовое узи казалось извращённой пыткой. Первые недели пришлось заново собирать себя по кусочкам после бессонных ночей, слёз и истерик. Сейчас всё пусто.       Я утомлённая, вытираю гель с кожи. Последнее на сегодня - ответить на стандартные вопросы о: самочувствии, состоянии кожи, перепадов настроения и голоде.       И, наконец, вдыхая прохладный свежий воздух я снова смотрю как солнце опускается за горизонт, унося с собой последнее тепло. Ветерок приятно обдувает тело, а уголки глаз пощипывает. Запрокидываю голову, промаргиваюсь. В последнее время становится холоднее.       И темнее.

***

      Бар встречает спокойствием.       Потолок из тёмной плитки с выпуклой вырезкой и стены из грязно-коричневого дерева - вызывают чувство тесного пространства. А старые барные стулья и черно-белые картины - создавали бы зловещий эффект, если бы не жёлтый свет ламп, что так походили на маленькие солнца.       Привычно сажусь за пустой бар, киваю бармену. Оглядываю то малое количество людей, что бывает здесь в это время. Передо мной опускается стакан с соком, единственный напиток, который я могу пить здесь, если не считать простой воды.       Каждый вечер, после работы или обследований, я прихожу сюда чтобы увидеть Марса. Послушать как он играет, любоваться им издалека.       Но сейчас его не было.       Перевожу взгляд на часы. Без десяти девять. Тяжёлый вздох. Ну чтож, можно и подождать. Я подпираю щеку, закрываю глаза и усталость захватывает меня, облепливать паутиной, голова, чувствую, тяжелеет на пару кило и от беспокойного сна я отвлекаю себя стаканом в руке. Рельеф стекла и тяжесть заземляют, позволяют отстраниться от внешнего мира, но не забывать где я.       Не знаю сколько времени проходит, когда слышу знакомый скрежет табурета. Открываю глаза, делаю большой глоток неприятно тёплого сока, и, как только слышу знакомые первые аккорды, поворачиваю голову и слегка откидываюсь на низкую спинку стула.       Марс смотрел только на гитару во время игры, а как приходит и уходит не отводит глаз от пола. Я так и не смогла разглядеть его лицо в близи, но и издалека я вполне могу оценить его красоту. Узкий овал лица с высокими скулами, узкий нос с горбинкой, по которому так и хотелось провести кончиками пальцев. Марс постоянно закусывал тонкие губы, уверена на них есть ранки - дурная это привычка. И грубые пальцы, от постоянной игры на гитаре. Цвет волос был на пару тонов темнее загорелой кожи, с которой безумно хотелось снять водолазку, перчатки без бальцев и смотреть, запоминать, ловить мельчайшее движение кадыка, вздымающийся груди, трепетание ресниц и узнать его голос. Тот должен быть такой же прекрасный, как и всё в нём.       Но...       Поворачиваюсь за снова полным стаканом.       Я никогда не смогу притронуться к его телу.       Красный предупреждающий значок, прицепленный в районе сердца, так и кричит о его скорой кончине.

***

      Всё тот же бар, тот же стул, сок другой.       Вишнёвая жидкость отблёскивает на свету, пока я кручу стакан. Нервно поглядываю на часы, но не прошло и двух минут. Прикусываю губу, но одёргиваю себя. Рука так и тянется дёрнуть за волосы, но я одёргиваю себя от этого который раз за вечер.       Вот мои руки лежат передо мной – чистые ухоженные, я всегда следила за своей кожей, не было у меня ни подростковых прыщей, ни растяжек, ни травм.       Боязливо кончиками пальцев дотрагиваюсь до центра ладони другой руки, но ничего не происходит – чувствую, разве что, лёгкое прикосновение, ни боли, ни слазившей кожи. Пытаюсь сглотнуть ком в горле, что не проходит с момента оглашения результатов врачей, но в который раз терплю поражение и, со всей аккуратностью, присущей мне, опираюсь о низкую спинку стула.       Скашиваю взгляд на бармена – зелёный, на поситителей у стены – зелёные. Единственная. Я здесь единственная кто не отказался от лечения, кто хочет продлить свою жизнь насколько это будет возможно.       Перевожу свой взгляд обратно на стакан сока. Красный. Нервный смешок вырывается непроизвольно, и я поспешно закусываю губу, сгибаясь над столом, смаргивая подступившие слёзы.       Они не проживут и полугода, а я смогу прожить минимум два! Как они могут так спокойно относится к своему здоровью? Они будут смотреть как за считанные месяцы кожа будет гноиться и постепенно отваливаться кусками, а внутренние органы со временем покрываться язвами. Ну почему они такие спокойные, когда я не могу и рук сжать, не думая о том, что моя кожа сейчас порвётся, что я умру, так как лекарства за двадцать лет, так и не появилось.       Смаргиваю слёзы и сжимаю челюсти, так как руки продолжают тянуться к лицу. Всё внутри так и рвётся кричать, реветь, спрашивать почему? Я потеряла свою жизнь из-за болезни. Каждый здесь. Это «Последний Город» откуда возвращаются разве что врачи с неудачными экспериментами.       В горле стоит ком, но я и не думаю притронуться к соку. Всхлип вырывается ненамеренно. Я не заметила, как сгорбилась над этим дурацким стаканом, что теперь сжимала в руках. Не видела, как слёзы градом капали на барный стол – перед глазами всё плыло. Не слышала всхлипов, потому что в ушах звенело. В моменте было всё равно что обо мне думали другие посетители. Хотелось вернуться домой, укутаться в плед, заварить сладкого чая, лечь и посмотреть сериал. Как раньше, когда над моей головой не висела табличка «смерть». Когда я не жила среди на половину мертвецов.       Скрипит табурет и, как по команде, тело замирает. Шмыгаю носом, утираю вялыми руками лицо. Знакомые аккорды тепло оплетают меня, позволяя расслабиться. В этот момент мне безумно хотелось подойти к Марсу, представиться, обменятся, наконец, номерами, а не узнавать от бармена о его жизни. Я всё время слушала и смотрела издалека.       Может быть.       Я крепче сжимаю стакан.       Если я подойду к нему.       Отставляю сок в сторону, решительнее чем когда-либо поворачиваюсь к сцене. Я должна познакомиться с ним пока не поздно пока ещё не поздно. Я не смогу простить себя если всё закончится так. Даже зная, что ему осталось недолго, не хочу упускать его.       Никогда не желала, чтобы выступление Марса заканчивалось. Но сейчас ёрзая на стуле, трогая ладони не могла дождаться конца. И как только стало тихо я совалась с места, поймала за рукав парня, неловко предложила отойти.       Стоя на тёмной улице, прямо перед ним, под фонарём, я заметила нашу незначительную разницу в росте, его завораживающие зелёные глаза и неловкую улыбку с милыми ямочками на щеках.       – Я Вера и я люблю тебя.       И мне было бы стыдно за поспешные слова, если бы я не видела такого смешного замешательство и смятении на лице Марса.