Минусов нет

above the stars — in the field of blood      

      Это почти что смешно. А ещё очень грязно и далёко от чувства брезгливости так, как это только возможно: где это видано, чтобы сам Чон Чонгук хоть раз в жизни сосал чей-то член в кабинке толчка, будучи заляпанным кровью? Вонючий, пропахший всяким дерьмом, лишённый даже банальной возможности нормально подтереть свою задницу после того, как посрёт — и будет ловить с этого заоблачный кайф?       Но именно так происходит: когда пальцы с облупившимся лаком с силой сжимают его сальные патлы, а там, наверху, раздаётся ещё один гортанный стон, он себя чувствует во всех смыслах падшим. Из плюсов: они все здесь такие, но они двое чуть выше, потому что не прячутся за этими дурацкими масками ангелов. Ещё из плюсов: ему в моменте так хорошо сосать этот член, что он только что кончил на грязную плитку и теперь терпеливо работает ртом в ожидании, когда ему спустят в глотку. Ну, и так как Бог троицу любит: его всё устраивает. Более чем — в конце концов, он давненько привык себя не стесняться, а если хоть кто-то из тех святош в зале скажет ему, что он грязный ублюдок, то он без зазрения совести забьёт двуличную суку ногами.       Минусов нет.       Они все — все абсолютно — не понимают, что значит жить только моментом. Чонгуку, когда Ким Тэхён ему в рот кончает, плевать, сколько ртов уже побывали на этом члене; глубоко до пизды, умрёт ли он завтра — но было бы славно, чтоб нет. Потому что тогда этот безумный азарт всё же продолжится: они оба будут отчаянно жать на зелёную кнопку снова и снова в надежде дойти до конца — а каким будет этот конец, известно лишь этим уродам в комбинезонах. Кстати, тошнотворного цвета, совсем, как тошнотворна головка члена Тэхёна, когда он вжимает Чонгука носом в лобок и отстраняется, позволяя ему хорошенько прокашляться. Он бы такие никогда не надел — и вовсе не потому, что боится убить пару придурков. Просто не нравится цвет.       — Вау, — это то, что Тэхён говорит, пока Чонгук сплёвывает остатки спермы в толчок. — Не зашло?       — Не в то горло попало, — скалясь, отбрехивается. А затем садится на задницу и смотрит на то, как его старый знакомый съезжает на плитку по стенке кабинки и заливисто ржёт. — Думаешь, нас не застукают?       — Не похуй ли? — тянет Ким.       — Похуй.       Они снова смеются — как и всегда. А затем Тэхён достаёт из-за ворота крест на цепочке и происходит ещё один диалог, который у них всего за пару дней уже стал обыденным:       — Дай.       — Тебе будет много.       — Я нервничаю, — и таблетка ложится ему на ладонь, чтобы Чон смог её проглотить. Накрывает практически сразу: заставляет широко улыбаться, но вместе с тем успокаивает, парадоксально даруя много энергии — что-то похожее на кокаин, но только приятнее. Мягче. Галлюцинаций от этой херни не бывает, и это тоже бонус отличный. Но как тут иначе держать кукуху в порядке, Чонгук не имеет понятия.       Тэхён другой в принципе. Он, кажется, смерти совсем не боится: даже в моменты, когда Чон сам откровенно пытается в штаны наложить, этот фиолетовый чёрт заливисто ржёт и старается приложить все усилия, чтобы не сдохнуть. Не потому, что ему отчаянно хочется жить, а просто... будто по фану. Словно вся жизнь Тэхёна теперь — это один бесконечный виток из насилия и эйфории истеричного типа.       — Ты был хорош, — это то, что Танос ему говорит.       — Знаю. Я всегда так, — а это то, что Чонгук ему отвечает.       Там, на свободе, больше всего Чонгук боялся не дотянуть до очередного рассвета, но меньше всего ожидал хоть чего-то хорошего от нового дня. Если подумать, то здесь всё точно так же. Завтра снова будут новые Игры, кто-то умрёт. Возможно, Тэхён. Возможно, он сам. Возможно, они оба умрут. Такое тоже может случиться.       — Пойдём, Догук, — поднимаясь, он руку протягивает. — А то нас все потеряли.       На свободе было дерьмово. Но здесь всё же есть этот парень — ироничен тот факт, что там, в прошлой жизни, он тоже был в зоне доступа. Но никто даже подумать не мог, что они хоть когда-нибудь сблизятся.       — Я Чонгук, — на автомате выдаёт тот с усмешкой: кайф заставляет его улыбаться, но в душе странно пусто. Не потому, что Тэхён не может никак запомнить, как его точно зовут — на это тоже плевать.       — Да, — его глаза стекленеют от дозы. — Чонгук. Да. Ты Чонгук. Идём. Надо жить, чтобы получить ещё больше денег.

***

      Это почти что смешно. А ещё очень грязно и далёко от чувства брезгливости так, как это только возможно: где это видано, чтобы сам Чон Чонгук сидел, прижавшись к стене, и раз за разом шептал одно только имя? Имя того, кого близко знал от силы несколько дней, но они пару раз отсосали друг другу в грязном толчке и оттирали друг друга от человеческой крови со смехом, чтобы потом засунуть в рот по дозе.       Таблетка, таблетка, таблетка.       Спрятать тот самый крест за ворот грязной футболки.       Вытащить снова.       — Чёртов Тэхён, почему ты решил сдохнуть?! Твою мать же, а...       Люди вокруг о чём-то там спорят, ругаются. Просят остановить эти Игры, ссорятся снова, обвиняют друг друга. Танос погиб, в копилку упало ещё несколько стопок купюр.       Здесь больше никто не смеётся. Из плюсов: он всё ещё жив. Ещё из плюсов: ему больше не нужно будет разминать онемевшие от плитки колени после минета. Ну, и так как Бог троицу любит: теперь он независим и больше не нужно запариваться, выжил ли он.       Потому что не выжил.       Таблетка, таблетка, таблетка.       Спрятать тот самый крест за ворот грязной футболки.       — Почему ты решил сдохнуть и бросил меня?!       Вытащить снова.       Ощутить, как мерзко щиплет в глазах.       Завтра будет ещё один день.       Завтра снова будут новые Игры.       Кто-то умрёт. Возможно, тот блядский ютубер, который заколол его в туалете.       Возможно, будет и так, что умрёт сам Чонгук.       Таблетка, таблетка, таблетка.       Минусов нет.