Один на один

      Нет ничего мучительнее ожидания. А в особенности того, против которого ты бессилен.       Тишина никогда ещё не была такой напряжённой. Обыкновенный вдох казался возможностью свыше, ведь кто они такие, чтобы разрушить безмолвие, в котором затерялось всё то, что не было сказано. Даже то самое ожидание, казалось, стало частью их существа, настойчиво буравя ребра и ломая устоявшиеся представления об этом глухом и однообразном мире. Отсюда выхода нет и не будет.       Глаза боязно смотрят вперед, хотя рядом не было никого, кого можно стыдиться. Но Зонтик пугался все равно. Не столько визита других, сколько самого времени, безвозвратно утекающего в никуда. И он бы попытался хотя бы чуть-чуть удержать его, но был бессилен; поэтому просто вглядывался в образ товарища.       Так мало возможностей просто вот так посидеть. Не говорить, не действовать — именно сидеть в тишине и в унисон дышать. Однако, признаться, этого хотелось ничуть не меньше: в их условиях прикосновение равносильно награде или какому-нибудь подарку на значимый праздник. Одним словом — редкость. Те приятные мгновенья, когда им все же удавалось встретиться вне съезда для того, чтобы банально подержаться за руки, требовали немалых усилий и, в первую очередь, возможности. Хотя… в любом случае оно того стоило. Даже невзирая на дела, которыми они ну просто вынуждены заниматься, им удалось найти общий язык и понять друг друга настолько, что в этом понимании жила сама надежда на освобождение. Когда-то треф даже трубку боялся поднять, а сейчас сидит… смотрит… мечтает… прямо как влюбленный школьник, коим приходилось обличаться в реальном мире. Нахмуренные брови уже не пугали — успокаивали.       И Пик тоже смотрит. Не грозно — непривычно спокойно. Будто никогда больше не хотел злиться. Особенно здесь.       Особенно при нем.       После всех этих взглядов чувствуется что-то большее, чем простое товарищество. Как бы это ни было страшно и неуместно, но уже, пожалуй, ничего не сможет изменить этот факт. В воздухе витала недосказанность. Она душила в невидимых объятьях и жажде сейчас же подойти и все рассказать. В других обстоятельствах он не сможет. Руки, спокойно лежавшие на столе, резко сжимаются в кулаки; восьмой встал, не желая упускать момент, когда еще смел.       Кажется, это пытка — быть запертыми здесь. Никто из них не в праве выбрать, как хочет жить: каждый как по сценарию должен связать свою жалкую жизнь с политикой и подобными вещами. И они в ущерб себе связывают, берут порой непосильную ответственность… И, пожалуй, единственное их отличие друг от друга в том, что кто-то справляется, а кто-то не совсем.       — Странно, что никого нет… — но голос трефа не звучал напряженно. Будто это просто предлог начать разговор. — мы, конечно, сегодня пораньше, но я не думал, что настолько.       Неизвестно, сколько ещё придется здесь просидеть, поэтому Зонтик поднимается со стула и встаёт напротив восьмого. Он выглядит как всегда сурово, но смотрит так, словно безнадежно пытался контролировать ситуацию. И шестой это чувствовал.       — Оно к лучшему. — треф не помнил, когда слышал его таким спокойным и неспокойным одновременно.       — Пожалуй...       Непродуктивные собрания, само собой, сомнительная затея, особенно в плане ожидания клонов. Но может тут они на миг становятся не такими влиятельными и ответственными, — может, хоть здесь превращаются в обычных людей? Ведь что, как не освобождение, делает их не просто клонами подростка, а кем-то человечным?       Перспектива вернуться обратно к себе не сильно радовала: шестой был одним из тех, у кого дела шли…плохо. Множество тайн, бунтов, восстаний, противоречий — Зонтик с ума сходит от накопившихся проблем! Даже там, где он, казалось бы, почитаемое божество, треф бессилен перед лицом народа и законов. Даже с помощью в лице Алебарда он так же боится.       С Пиком он тоже боялся, да ещë больше. Его грозный взгляд пробирал до костей каждый раз, когда обращал на себя внимание. Что уж там: нормально дышать рядом с ним казалось трудной задачей… а может и сейчас кажется, но только не из-за страха. Он и не заметил, как начал держать его руку. Сам. Без испуга. В присутствии восьмого Зонтик чувствовал, как к нему подступала смелость, будто Пик делился с ним своей — до сего момента — безграничной. Тогда и любимая им, но такая редкая безопасность зарождалась в душе. Всë это необъяснимо, и странно, и хорошо…       ...и тревожно, и незнакомо, и вроде бы даже неправильно…но, признаться, дела до напыщенной правильности им не было. Хотя бы тут. Хотя бы друг с другом.       Воздух разбавляло напряжение. Оно же морозило пальцы в неготовности. Вроде еще недавно он считал Зонтика слабаком, ни на что не годным нюней…лишним в конце концов. Лишним, которым и он — такой непонятый, яростный и разочарованный — по сути своей всегда являлся. Они оба являлись.       В этой отчуждённости жило что-то сильное, новое и страшное; для Пика так точно. Он не привык делить тишину с кем-то, да еще и с тем, от кого сразу теряет свой гнев. И эта неправильная уязвимость, казалось бы, абсолютного зла, только подпитывала убеждения о нарастающем парадоксе… который вот-вот убьет всех к чёрту. Будто прояви хоть каплю слабости — и вселенная схлопнется.       — Зонт, — окликает восьмой с наигранной уверенностью.       — Что? Уже идут? Мы слишком долго тут простояли?.. — тараторил треф, взволнованный серьезной интонацией собеседника, — А вдруг они вообще решили устроить собрание в другом месте?!       — Нет, нет и нет! Брось эту ересь придумывать! — он говорил грубо, нервно, бесконтрольно — этого не отнять, — но в этот момент жалел о каждой букве, сказанной на тон выше. Он выдохнул, — сказать надо.       И треф ведь смирно ждет, пока он скажет. Он вообще не знал, что император мог ему изречь, но судя по напряжению в голосе это… как минимум не что-то, о чем они обычно разговаривают. Зонтик был бы не Зонтиком, если бы думал в позитивном ключе: естественно голову одолели страхи. Как бы не стать для Пика обузой, как бы не убить нажитое доверие! Это, наверное, будет очень больно…       — Остальные не торопятся, я так понял… Не важно, впрочем! — восьмой всё не знал, с какого края подойти. Везде небезопасно. — В них сейчас нет смысла. Просто… главное ты останься. В тебе по крайней мере он есть… да в тебе всё есть! — Пик резко воскликнул, а потом затих: осознал, что уже ничего не контролирует, — всё, что мне надо.       Он замолчал и стиснул зубы так, будто после съезда обязательно пойдет на эшафот. Или зашьëт себе рот за эти слащавые сопли, даже если они — самая что ни на есть правда.       В ответ его руку прижимают почти к сердцу. Видимо, шестой действительно что-то из этого понял, да так, что с особенной нежностью смотрел ему в глаза. И, кажется, видел там целый мир. Такой холодный, резкий, но свой, безопасный мир.

«Но можно ли хранить его в себе, будучи не человеком?»

      Пик так не думал, но очень хотел. Ведь неоднократно ночами корёжило душу осознание того, что выше себя ему никогда не подняться… И выше того, что он чувствует, ему никогда не почувствовать.       Оказывается это не так. И оттого страшно до безумия.       Под его пальцами колотится чужое сердце, и это настолько приятно, что пугающе. Поистине пугающе. И может из-за этого, может из-за гнëта глупых принципов Пик таки отдергивает руку и в панике отстраняется. Нет. Никогда. Бред!       —… И вообще! Ты себя видел?! Да, ты... ты же!..       Время застыло в голубых глазах. Застыл и Пик на одном месте, конкретно теряясь. «Я не человек, — думает он, — но тогда почему мне хочется того же, что и людям, черт бы их побрал?!». В нем будто разрушались все прошлые устои, пока на лице смешивалась злоба, растерянность и… беспомощность перед сбитым с толку Зонтиком. Он так красив сейчас.       Да и этого хватает, чтобы предать себя, сорваться с места и крепко-крепко прижаться к его губам. Хватает, чтобы сильно обнять руками и держать как кого-то своего! Все это заставляет трефа громко промычать, вздрогнуть и выпасть из реальности, но ни в коем случае не отстраниться. Просто стоять в ступоре и чувствовать Пика совсем близко: так, как доселе он еще не был. И, казалось, до этого момента вовсе не сможет быть… или не захочет. Но теперь они как две влюбленные нежити замерли в глуши пустого сьезда, будто целую вечность этого ждали и боялись. Будто захоронили прочие сомнения, давая наконец себе зеленый свет.       Восьмой забыл свою никчёмную сущность императора и целовал его, пусть даже не умел никогда. Ладонь его тоже не умела так бережно гладить трефовы плечи, так робко спускаться к сердцу, где и должна была быть изначально. Пик отдаст многое за то, чтобы хоть на миг стать его частью.       Но он уже ею стал.       Ведь поэтому им обоим сейчас так спокойно, хорошо, приятно и даже не страшно. Зонтик не знал, сколько хотел так простоять: пожалуй, целую вечность… а может и еë мало будет. Единственное, что тут не вечно — кислород, про который оба забыли да и не хотели вспоминать до момента, когда не дышать уже стало трудно. Они отстраняются нехотя, медленно; смотрят друг на друга по новому, словно смогли перешагнуть нещадные установки. Теперь шестой может провести по его щеке и не опрянуть от страха, может нежно еë погладить, может коснуться жестких фиолетовых волос. Не верится, что стало так спокойно. Хотя бы на миг.       Пик рад объясниться, но, пожалуй, не сейчас. Поцеловать любимое лицо еще раз хочется до изнеможения; и он готов, отныне всегда готов, однако, смотря на взболомученного шестого, император понимает, что…       — Они, кажется, идут сюда… — голос дрожит, а рукой Зонтик показывает куда-то вдаль.       В воздухе чувствовался стресс. Уютная тишина начала звучать совсем по-другому — по-чужому истощающе. Не успев опомнится, восьмой слышит приближающийся гул клонов, а потом злиться на один только факт их существования. «Эти идиоты всегда не вовремя!» — он свёл брови к переносице. Как же, черт возьми, досадно. Не то чтобы это было огромной проблемой, но дискомфорт бы принесло, да ещё какой… они точно не поймут. Все-таки не каждый день им видеть двух по-детски влюбленных правителей. Это что-то не для их глаз.       Через секунду расстояние между ними увеличивается: оба отпрыгнули друг от друга, оставив множество недосказанностей при себе. Всё, что они могли сделать напоследок — немного подержаться за руки, смакуя последние мгновения счастья. С виду будто ничего не поменялось, но в прикосновении рук читалась куда большая нежность и печаль от вынужденного расставания. Они расцепляются так же быстро, как и сцепились.       Садиться обратно за злополучный стол — та еще зараза. Зонтик уставился в пол, когда вновь оказался тут, на стуле, где думал о коварном ожидании. Даже сейчас думает и ожидает, когда клоны придут и развеят глупое тепло, коим пропиталась атмосфера. И Пик — треф уверен — ждëт того же. Но все равно смотрит на него по-особенному, как бы ни на кого не посмотрел, и молча прощается с ним взглядом минимум до конца съезда. Шестой робеет, но щурится в ответ — по доброму, без преследующей его тревожности, без беспокойства. Только с сопутствующей меланхолией.       А потом они одновременно поворачиваются, различают силуэты собратьев и, кажется, вновь становятся собой. Пик безразлично отвëл взгляд от всего живого, а у Зонтика нервно задергался глаз, стоило услышать ехидный смех на стороне. Всë вновь привычно, банально, обычно — так здесь и должно быть. И когда пленники нудных разглагольствований расселись полным составом, началось собрание… но для них обоих самое важное уже случилось.