Положи меня, как печать, на сердце твое

      Ты дуешь на воду, бурлящую на огне, и в кипяток, как во сне, с головой ныряешь. Тебе ли не знать, что царь Иудеи рожден, чтобы смотреть на твой танец? Забери пять чувств его, не чурайся — по праву они твои, приколи цветком на своей груди. Обведи дивный сад глазами, своим бешеным, пылким взором, — да распустятся красные розы, да прольется на них вино краснее, по губам твоим стекшее, Саломея.       Вкуси его плоть, как он должен был у Спасителя, лишь тебе теперь он принадлежит, о Властительница. Пусть пророк он, предтеча, мученик, ты — предвестница блудного случая, что навеки застыл в смальте глаз его. Он невинен как белая лилия у оазиса и не знает, как это пламя тебя сожгло! Как повело, как этот танец снял с тебя кожу — ты на шею змеею вьешься и вплетаешься в волосы мокрые короной с семью рубинами.       Но не медли, не жди: сними палантин с лица, не стесняйся его неулыбки, испей крови, раздроби ему кость за костью и вторгнись внутрь — сорви сердце-гранат с ветви. И пусть поцелуй твой согреет его восковой лоб.       О царевна… был ли еще кто так влюбленно-жесток?       Я ничья раба, я склоняюсь лишь пред родительницей своей, славной Иродиадой; я несу ей блюдо, но неутешно, ревностно мне: что ты будешь? смотреть на него непрестанно, как я? или словно ломоть хлеба откусишь? Не забери у меня этот дар, ради него я спалила себя в огне! Я погибну, лишенная дара, ради которого не запнулась ни об одно покрывало!       Он меня раззадорил, как кисть винограда размял в руке; не бродила еще я по столь глубоким туннелям в своей душе. Он — целый град на серебряном ложе: в нем поселюсь, как голубка в гнезде. Я хочу наслаждаться и быть наслажденной, так пойми же, что плоть твоя не должна быть горестно-обделенной. Не взял меня страх — вот и ты не бойся! Коль придет Мессия, мне уже будет и вовсе не больно… Я вкусила с лихвой любви, воспарив над землею. Надо мною никто не властен был и вовек не сможет! Я — царевна Шломит, вот возлюбленный мой — кипарис… Вот возлюбленный мой — гибкий колючий тис, защитит любовь моя меня.       Защитит?       Право, знаю: да будет так.       И рубины сверкают звездами замест ее черных глаз.       А ты закрыл перстами очи свои животворящие, но разве губы мои — не такие же? Ты думаешь, яда они полны? Думаешь, я, лишенная, из песка пустыни обращусь скорпионом и еще сильнее ужалю, не пожалею, не пригрею, и не расплачусь? Ну! Тогда поди прочь, я — царевна, я царская дочь!       Постой.       Останься… и будь рукам моим мил, я — царевна, а ты мой из смоковниц царский пир. Не пугайся, лепестками нежных роз окутаю тебя, как шалью, и оставлю все шипы себе. Заберу твой так нарекаемый грех. Нимб сверкает, как кромка солнца, и глядят на него все недобро. Это мой! Слышите? Мне по праву принадлежит — заколола бы, как ягненка. Но закрою спиной от речей чужих. О, как неустанно я хочу целовать тебя, разрисую дворец твоими фресками — сотворю из твоей соленой крови чудесную киноварь.       Пришло время превращать просьбу в приказ: отринь себя в сей же час. Забудь свои молитвы: твой удел — быть во веки веков моим. Любовь побеждает смерть, — так люби, чтобы восстать по весне для меня живым.