Красная рубашка

***

— Сынмин-щи, мы опаздываем как суки. Ой, простите. Сынмин чешет щеку, все еще находясь в кабинке для звукозаписи, а посреди студии Чанбина туда-сюда снуют три стилистки. Чанбин недовольно хмурится, поджимает губы, сверяется с записями и графиком и машет Сынмину рукой, чтобы выходил — они все равно уже путное ничего в этой суматохе не запишут, а одна из стилисток уже стоит с кисточкой на изготовку, чтобы выловить несопротивляющегося Сынмина и тут же усадить на высокий стул с колесиками. — Придется красить прямо здесь. И одевать тоже. Простите, — она кланяется сначала Сынмину, а потом Чанбину и быстро орудует кисточками, спонжами и карандашами. Две другие также оперативно распаковывают чехлы с одеждой, подключают отпариватель к сети и орут кому-то в коридор, чтобы прикатили в студию зеркало во весь рост. Чанбин полагает, что в принципе можно было какую-нибудь другую комнату для этого найти, но держит язык за зубами, потому что сидит в первом ряду зрителей, которые могут наблюдать за прихорашиванием Сынмина. — А почему собственно рубашка красная? Разве мы не согласовали total black концепт? — Сынмин с уже уложенной и поднятой наверх короткой челкой таращится на одну из рубашек, которая зияет как кровавая рана на фоне остальной темной одежды. — Ну… Чанбин старается проглотить фырканье. Согласовали они, как же. Когда ты айдол, ситуации, когда с тобой согласовали приличный костюм-тройку, а в итоге притащили ремешки и сетку, происходят сплошь и рядом. — Ну… она же не прозрачная, — находится с ответом вторая стилистка постарше, резво расстегивает пуговицы и подгоняет, — Сынмин-щи, давай поживее, мы и так опаздываем. — Я даже не знаю, — с сомнением тянет Сынмин, разглядывая собственные предплечья и норовя покрутиться перед зеркалом, пока ему поправляют полы рубашки, пытаясь идеально заправить их в штаны, — как это вообще на мне выглядит? — Выглядит так, что хочется снять, — комментирует Чанбин и тут же прикусывает язык. Сынмин оглядывается на него и выразительно изгибает бровь. — Что ты сказал? Стилистки молча снуют вокруг, разом делая вид, что они ничего не слышат. Иногда Чанбину кажется, что у всего стаффа в контрактах прописано, что у них слух должен отключаться, как только мемберы начинают разговаривать между собой. — Я имел в виду не то, что она смотрится плохо. Я хотел сказать, что ты выглядишь так шикарно, что тебя только раздеть и хочется. Сынмин буравит его тяжелым взглядом. Ему подкрашивают губы в алый цвет, накладывают красные тени со стрелками и теперь он кажется похожим на вампира с воспаленными глазами и окровавленным ртом. Он молчит и совершенно не моргает, а Чанбин чертыхается про себя, кляня себя же за язык без костей. Ворох из одежды и косметики выметается из его студии, а следом уходит и Сынмин, слишком шикарный и вкусно пахнущий, с надменным взглядом и поджатыми губами. Чанбин сидит, откинувшись в кресле еще пару часов, просто признавая, что работать он дальше сегодня все равно не сможет. Вместо этого он отсматривает фотки с ивента, на который увезли Сынмина, выбирает самую красивую и уже набирает текст в баббл — о том, как он им гордится, какой Сынмин шикарный в этом образе и как ему идет быть в центре событий, других моделей и представителей моды. Текст выходит проникновенным и одновременно милым. Чанбин перечитывает его несколько раз и улыбается, глядя на фото, на котором взгляд Сынмина ускользает от объектива камеры, а поза Сынмина не статична — он идет куда-то, ворот рубашки слегка разлетается от движения, обнажая лишние сантиметры тонкой гладкой кожи. Чанбин смотрит, закусывает до боли губу, смотрит еще, проговаривает слова тихо вслух, а потом стирает весь текст. Томление в его груди только растет, и к тому моменту, как кто-то тихо скребется в дверь студии, словно проверяя закрыта она или нет — достигает своего апогея. Внутрь заходит Сынмин собственной персоной, все еще в своем шикарном образе. — Ты вернулся! — Ты не уехал. Чанбин первые несколько секунд чувствует смущение, которое вдруг неминуемо перерастает в тахикардию. Почему Сынмин приехал обратно в компанию, ведь формально его рабочий день уже закончен, как и Чанбина, который еще днем четко сказал, что Сынмин у него на записи последний? Почему Сынмин здесь? Почему они оба? Сынмин улыбается, криво, невесело и медленно подходит к столу, за которым Чанбин сидит на крутящемся стуле. По дороге он неспешно снимает дизайнерский пиджак, который картинно бесформенной кучей падает на пол. Сынмин подходит близко, стоит так пару секунд, глядя сверху вниз, а потом протягивает Чанбину руку ладонью вверх. — Помоги мне. Основные пуговицы на рубашке Сынмина прозрачные, но на рукавах темнеют два маленьких круглых диска. Чанбин разглядывает их и слегка тянется пальцами, не решаясь, впрочем, выполнить просьбу. Тогда Сынмин протягивает и вторую руку, складывая ее с первой, и со стороны становится непонятно, хочет ли он, чтобы Чанбин расстегнул пуговицы или чтобы связал его запястья. Эта мысль ошеломляет. Чанбин громко сглатывает и трясущимися руками прикасается к теплому пластику. Не с первого раза и небыстро, но ему удается справится с поставленной задачей, и Сынмин, довольно урча, растирает обнаженные теперь запястья. — Выключи свет, — тихо говорит Сынмин и касается тонкими пальцами прозрачной пуговицы между своих ключиц. Чанбин тянется к пульту, с которого можно погасить весь свет в студии, но не спешит погружать комнату в полный мрак. Он оставляет тусклый свет, достаточный для того, чтобы можно было сказать, что в помещении в целом темно, но при этом они с Сынмином могли хорошо друг друга видеть. Потому что Чанбин хочет его видеть. Он встает со стула и все равно оказывается ниже Сынмина. Отмахиваясь от этой мысли, он подходит чуть ближе и легко расстегивает верхнюю пуговицу. Сынмин от природы довольно смуглый, но в полумраке, на фоне кроваво-красной рубашки, его кожа почему-то кажется ослепительно белой. Тонкая и нежная, будто созданная для ласковых прикосновений. Сынмин склоняет голову, обнажая шею, и Чанбин завороженно следит за ее изгибами, расстегивая следующую пуговицу. У Сынмина длинная шея. Длинная, изящная, со вздувающимися венами, когда он активно поет или до хрипоты спорит. От него пахнет дорогим парфюмом, ему не принадлежащим, но Чанбин видел, как стилистки распыляли из какого-то флакона духи именно сюда, на оголенные, не скрытые воротником рубашки, участки шеи. А еще он помнит, как Сынмин поднимал руки и запястьями растирал глубокий мускусный аромат. — Шикарно пахнешь, — хрипит Чанбин. Сынмин тихо фыркает. — Это такая же часть костюма, как и все остальное. Конечно, ведь Сынмин не пользуется духами. Чанбин чувствует себя неловко и немного глупо, но быстро расстегивает еще две пуговицы. Сынмин слегка цепляет пальцами края рубашки, обнажая гладкую безволосую грудь с розовыми горошинами сосков. Чанбин смотрит и хмурится, ему хочется коснуться, хочется облизать каждый сантиметр этой кожи, хочется сжать, схватить, присвоить. Это было бы не в первый раз. Однажды они уже допустили близость. А наутро Сынмин сделал вид, что ничего не было, и на попытки Чанбина обсудить, довольно резко ответил, что в этом нет никакого смысла. Смысла и правда не было, не парочкой же им становится в самом-то деле, но сейчас почему-то то обстоятельство, что Сынмин однажды открылся перед Чанбином, отдался в его власть, а потом оттолкнул от себя — эта мысль, это воспоминание, — приносят едкую, острую боль. Чанбин трясет головой, отмахиваясь от невеселых мыслей, отмахиваясь вообще от любых мыслей, и расстегивает пуговицы дальше, пока не доходит до последней. Сынмин дергает плечами, будто специально заставляя рубашку скатиться вниз к предплечьям, обнажая его тело, выставляя перед Чанбином напоказ. Чанбин держит эту последнюю застегнутую пуговицу в руках, понимая, что она является, по сути, единственной причиной, по которой этот элемент одежды все еще держится на Сынмине. И он не может ее расстегнуть. Чанбин не хочет узнать, что ему все равно ничего не достанется, что у него нет права ни на это тело, ни на этого человека. — Чего ты ждешь? Я же попросил помочь. Почему он такой? Почему ведет себя с Чанбином так? Была ли в этом вина самого Чанбина? Может, он что-то сказал, может, допустил какую-то оплошность, которая заставила Сынмина воспылать яростью и ненавистью и издеваться все изощреннее и изощреннее? — Нам не стоит этого делать, — хрипло отвечает Чанбин, комкая ткань в руках, — в этом не будет никакого смысла. — О, правда? — Сынмин заводится с пол-оборота, но тут же успокаивается и тихо, томно продолжает, — ты правда так считаешь? Если да, то я переоденусь в каком-нибудь другом месте. Чанбин выдирает из рубашки чертову пуговицу быстрее, чем успевает подумать. Сынмин смеется с его испуганного лица и тихо шепчет: — Не бойся, эти шмотки мне подарили. Но я бы все равно не стал такое носить, так что эта рубашка здесь исключительно для того, чтобы ты с меня ее сорвал. Он странный, не похожий на того себя, которым был последнее время. Каким он был с Чанбином. Но сейчас он выразительно смотрит на пояс своих брюк и закусывает нижнюю губу, когда Чанбин трясущимися пальцами тянется к ним тоже. Рубашка все еще висит на его руках, но Чанбин думает, что это даже красиво — шелковая ткань собирается гармошкой на предплечьях и мягко отсвечивает в тусклом освещении. Чанбин аккуратно расстегивает пояс и тянет его, вытаскивая из шлевок, и откидывает прочь. Он замирает в миллиметре от пуговицы на штанах и поднимает на Сынмина растерянный и одновременно умоляющий взгляд. Он мог расстегивать рубашку, не касаясь тела Сынмина сквозь нее, но с брюками так не выйдет. Ему придется надавить, придется касаться так откровенно, интимно, и он все еще не уверен, что ему это можно делать. — Думаешь, я поеду в общагу в толстовке, но в дизайнерских брюках? — смешливо спрашивает Сынмин, упиваясь его растерянностью, — я вот лично так не думаю. Не хотелось бы, знаешь ли. Спросить, в чем дело. Устроить скандал. Выяснить отношения. Но Чанбин лишь прерывисто дышит и касается пальцами темной ткани, сглатывает так шумно, что оглушает сам себя, давит. — Пуговица чуть выше, — выдыхает Сынмин, — молния потом. Он твердый под этой чертовой тканью и теперь они оба это знают. Чанбину хочется кричать. Он подходит максимально близко к Сынмину, толкая его в грудь и выбивая судорожный вздох, смотрит на стену за его плечом и резко и быстро расстегивает и пуговицу и молнию, разводя ткань в стороны и уже хочет отойти, как на его плечи невесомо ложатся теплые руки. Тонкая змеящаяся красная ткань касается его то там, то здесь, когда Сынмин обнимает его, притягивая ближе, и кладет голову на плечо. — Прости. — Прости? — хрипит Чанбин. — Да, прости. Это слишком, да? «Что конкретно?», — хочется спросить Чанбину, но он тает в чужом тепле, и пока Сынмин не передумал и не оттолкнул его, обнимает его в ответ и придавливает чужую голову своей. Для него все — слишком. Они были слишком восторженны и слишком откровенны, когда случилась близость. Сынмин был слишком замкнут, когда отшил его после. Сейчас он слишком хорош собой и слишком пугающ, и Чанбин слишком сильно боится, что его снова оттолкнут, как только Сынмин удовлетворит свой интерес, каким бы он ни был. Чанбин не хочет думать и спрашивать, он просто просовывает руку между ними и кладет ладонь на чужое возбуждение. Как давно Сынмин хотел этого? Еще когда был здесь, в студии? Возбудился на показе? Или его так повело от неуверенных прикосновений самого Чанбина? Сынмин тихо стонет и просит: — Пожалуйста. Что получит Чанбин от этой новой близости? Ненужный никому, кроме него самого, стояк? Разворошенные воспоминания и отвергнутые чувства? Что у Сынмина есть для него сегодня? Чанбин разворачивает их и теснит Сынмина к столу, заставляя на него сесть. Он отстраняется и быстро стягивает эти модные штаны, вместе с бельем и обувью, а Сынмин лишь тихо одобрительно посмеивается. Чанбин, выгнув бровь, демонстративно стелет их себе под колени и становится на них перед Сынмином. Он аккуратно берет ствол в рот, облизывая, желая смочить хотя бы слюной. Сынмин все также одобрительно вздыхает и вплетает свои пальцы в растрепанные кудряшки Чанбина. Чанбин сосет и быстро ласкает себя, запустив руку в свободные треники. Лучше так. Лучше они двое получат удовольствие, и хоть Сынмин для этого не пошевелит и пальцем, тот факт, что их оргазм будет почти одновременным, будет согревать душу Чанбина. Он уже делал так. В прошлый раз они дрочили друг другу, и Чанбин слишком быстро кончил и, решив загладить свою вину, так же опустился перед Сынмином на колени. Тогда тот тоже улыбался и тоже держал за волосы. Тогда это казалось игрой с потенциальным продолжением, и Чанбин на следующее утро во всеоружии заявился к Сынмину в общагу и получил полный безразличия взгляд и самые ужасные слова. Сейчас, наверное, его ждет то же самое. Чанбин давится и хрипит, а Сынмин пытается его оттолкнуть от себя. — Эй, подожди, хватит. Чанбин понимает, что плачет, и это не от того, что во рту слишком много и он не может нормально дышать. Он просто плачет. Он мотает головой и пытается взять глубже, давится сильнее и начинает задыхаться. — Чанбин, хватит, говорю. Он вскрикивает от того, как жестко Сынмин его держит за волосы и как сильно тянет назад, заставляя выпустить его член изо рта, лишая себя. — Нет, пожалуйста, я не закончил. Позволь мне еще немного, — это всхлипы, и Чанбину стыдно, но боль от осознания, что все закончится вот так прямо сейчас, намного сильнее всех остальных чувств. — Ты правда думаешь, что я приперся бы в этих шмотках сюда, если бы собирался потом быстро свалить? — Я не сделал ничего плохого, — оправдывается Чанбин, сам не зная, за что. Он просто не понимает, чем заслужил все это. — Ты захотел подрочить парню, думая, что у этого не будет последствий. Это определенно не очень хорошо. Тогда ты сломал мне мозг. — Но я ведь тоже ничего не понимал, — Чанбин рассматривает жесткое выражение на лице Сынмина почти с ужасом, — и я ведь хотел, чтобы мы поговорили, я хотел продолжить. — Я понял, чего ты хотел. А я хотел жить нормально и не ловить стояк на другого айдола. — Я думал, что ты… — Если бы я не хотел тебя ежесекундно, то у меня не было бы проблем вовсе, — резко отвечает Сынмин и кривится, сжимая губы. — Тогда зачем ты сюда пришел? — Чанбин правда не понимает. То, что Сынмин испугался собственных желаний и оттолкнул объект своей нежелательной привязанности, в целом теперь становится понятно. Но для чего тогда все это представление? — Я думал, что ты успокоился. Внял моим словам и спокойно живешь дальше. Ты не выглядел ни подавленным, ни расстроенным, ни брошенным. Радовался жизни, лапал Хенджина, ходил в качалку с Чаном и Джисоном и бесконечно тусил со своими друзьями, которых так много, что я даже сосчитать не могу. А сегодня ты открыл рот и сказал то, что сказал. Я пришел сюда, потому что, очевидно, хочу этого также сильно, как и ты — чтобы ты снял с меня всю чертову одежду. — И-и? — заикаясь, спрашивает Чанбин, у которого, кажется, вскипевший мозг сейчас через нос польется. — И сделал со мной все эти грязные вещи, о которых я мечтал ночами и о которых, готов теперь поспорить, мечтал и ты тоже. — Ты не оттолкнешь меня утром? — Чанбин не хочет верить в происходящее, но почему-то этот вопрос — единственное, что приходит ему на ум. Сынмин отрицательно качает головой. — Правда? — Мы можем остаться спать здесь, если хочешь, чтобы наутро проснуться вместе. Чанбин с трудом поднимается на ноги. Он чувствует себя глупо, разбитым, вывернутым наизнанку. А еще он боится поверить Сынмину и так отчаянно хочет это сделать, что у него начинает пульсировать где-то в темечке. — Почему ты вел себя так? — Чанбин с трудом дышит, делая маленькие шажки все ближе, — почему? Это было так отвратительно больно, я же чуть не… Сынмин обхватывает его рукой за шею и тянет к себе, и Чанбин почти успевает выставить руку вперед и возмутиться, что он не хочет сейчас обниматься, но Сынмин и не собирается его обнимать. Он целует его, впечатывает в себя и целует крепко, и вот такого между ними точно никогда не было. — Во мне пробка, Чанбин, и я уже порядком от нее устал, — хрипит Сынмин, когда сжавший его Чанбин, отпускает его из хватки, чтобы немного вдохнуть. Чанбин давится вдохом. — Что, прости? — Пробка, — терпеливо поясняет Сынмин, — я растянул себя перед тем, как приехать сюда. Я заезжал домой. — Ты хочешь, чтобы я тебя… — Чанбину кажется, что он схлопочет инфаркт в двадцать пять. — Конечно же, нет, — язвительно тянет Сынмин, — просто хочу показать, какая она красивая, и похвастаться, как много у меня в заднице умещается. Ну же, Со Чанбин, соображай быстрее. — Но так не делается, я не хочу так! Чанбин отшатывается от него и трет руками лицо. — Ты отшил меня, практически послал, отобрал у меня мои же воспоминания, очернив их, заставив меня самого думать, что это было плохо и неправильно. А теперь ты приезжаешь ко мне в студию, спустя столько времени, смотришь свысока, командуешь, а теперь еще и приказываешь трахнуть. Ну просто потому, что ты, видите ли, растянул себя и жаль вечеру пропадать. Так не будет, Ким Сынмин! Злость толчками выходит наружу, заставляя Чанбина вопить во все горло. Он знает, что никто не прибежит сюда разбираться, потому что на записях чего только не бывает и никто сторонний не станет вмешиваться. Так что он может орать и ругаться, сколько душе угодно. — Ладно. — Ладно?! — крик переходит в рев. Он убьет этого мерзавца на месте. Чанбин подлетает к Сынмину и хватает ворот рубашки, все еще держащейся на предплечьях Сынмина, тянет ее сначала вверх, чтобы одеть Сынмина, а потом на себя, чтобы держать его будто за поводья. Сынмин не сопротивляется и не выглядит сильно впечатленным. — Да — ладно. Если не хочешь, я просто уйду. И тогда получится, что ты тоже оттолкнешь меня и заставишь думать, что я грязный похотливый мерзавец, — Чанбин вздрагивает оттого, что это ругательство Сынмин будто у него в мыслях подсмотрел, — и тогда я захлебнусь в жалости и отвращении к себе. Зато честно, ведь я заслужил это, верно? — Хватит, Сынмин-а. Прекрати так говорить, ты же не такой. — А какой я? — в голосе Сынмина отчаяние напополам с яростью и злобой. Скорее всего, на себя, — какой я, если не грязный и похотливый? А еще невнимательный? Я не знал, что ты страдаешь, я думал, что варюсь в этом котле в одиночку. Чанбин сглатывает вязкий ком, гладит Сынмина по щеке, с замиранием сердца отмечая, как Сынмин тянется за ласковым прикосновением. Чанбин подхватывает полуобнаженного парня под бедра, несет к дивану и аккуратно кладет вниз. Сынмин тянет к нему руки и буквально вынуждает лечь сверху. Он сам, сам, тянется за поцелуем, сам раздвигает губы Чанбина настойчивым языком и сам толкается внутрь. Он хорошо целуется, влажно, развязно, и Чанбин стонет только от этих ощущений. Сынмин отрывается и заглядывает ему в глаза, а потом шепчет тихо, но будто приказывая: — Вытащи чертову пробку и трахни меня. — Я не хочу тебя трахать, я хочу тебя любить. — Тогда люби. Или используй. Я приму все, что ты со мной сделаешь и не буду в претензии. — Не говори так, пожалуйста, зачем ты так говоришь? Чанбин гладит его лицо, шею, прочесывает волосы, и Сынмин тает под ним, отзываясь на каждое движение, постанывает и прикрывает глаза. — Я сделаю это, — сдается Чанбин, — но только если ты пообещаешь, что мы поговорим утром, ладно? Что мы все обсудим, выскажем все, что наболело, и постараемся друг друга простить, хорошо? Ты обещаешь мне это? Сынмин кивает, облизывает пересохшие губы и кивает снова. — Я обещаю, что больше не сбегу, я мог бы, вообще-то, но у меня просто не осталось сил бегать. Чанбин тянет руку между его ягодиц и наконец чувствует то, о чем Сынмин говорит. Силиконовый ограничитель пробки, которую Чанбин, глубоко вздохнув, тянет на себя. Пробка довольно большая, и Сынмин явственно морщится, когда она покидает его тело. А следом из него вытекает мутная белая жидкость. — Что это? — заторможенно спрашивает Чанбин. — Смазка с имитацией спермы. Прикольная вещь. Иногда я представлял, что из меня вытекает не она, а… Чанбин закрывает ему рот рукой. Он понял, что Сынмин имеет в виду, и ему стыдно это слушать. Сынмин отнимает его руку и смотрит укоризненно, но не обиженно. — Это для того, чтобы ты мог сразу приступить к делу. Сейчас мне ни растяжка, ни дополнительная смазка не нужны. — Я понял, боже, — пищит Чанбин, от смущения покрываясь красными пятнами. Видимо, Сынмин не врал, когда говорил, что слишком часто о нем думал. Он ложится на Сынмина полностью, обхватывает за затылок и нежно целует, а потом толкается внутрь. Мысль о том, что стоило, наверное, проверить пальцами, достаточно ли растянут Сынмин, приходит после, но Чанбин к этому моменту уже наполовину оказывается в нем. — Черт, ты ощущаешься больше, чем я ожидал, — хрипит Сынмин. — Неприятно? — Чанбин обеспокоен и собирается все прекратить по любому требованию Сынмина, но тот качает головой, дышит открытым ртом, а потом улыбается. — Нет, это хорошо, очень хорошо. Хочу больше. Двигайся, Бин, пожалуйста. Чанбин толкается и входит до упора, вызывая у Сынмина протяжный громкий стон. Он двигается медленно, стараясь чутко отслеживать все эмоции Сынмина, а тот лишь жмурит глаза, то и дело облизывает губы и в какой-то момент начинает толкаться навстречу. Он просит еще и еще, просит не останавливаться, и Чанбин дуреет от ощущения власти над ним, от его податливости и открытости. Чанбин голодно лижет чужую шею и толкается все сильнее. Он чувствует, как Сынмин сжимается вокруг него, как загнанней становится его дыхание и как он неритмично дергается, запрокидывая голову назад. Чанбин касается его, крепко сжимает и несколько раз проводит рукой, и Сынмин со вскриком кончает ему в кулак. Ощущение сокращающихся, сдавливающих его член мышц так ошеломляет, что Чанбин может сделать только пару толчков, прежде чем тоже получает свой оргазм. — Теперь ты можешь полюбоваться тем, как из меня вытекает настоящая сперма, — тихо комментирует Сынмин, и Чанбин с трудом держится, чтобы ему не врезать. — Почему ты такой? — стонет он и выходит, а потом действительно следит за сокращающейся дырочкой. Сынмин напрягается и из него выходят мутные белые капли. Снова. — Нравится? Хитрый смешок. — Тихо. Чанбин ложится рядом, подвигая Сынмина, и смотрит на него, не отрываясь. Он видит, как хмурится Сынмин, как залегает морщина между бровей, как дергается глаз и Сынмин часто-часто моргает. А потом он расслабляется, глубоко выдыхая, и поворачивает голову к Чанбину. — Нам следовало поговорить раньше, я это не отрицаю. Но, — он сглатывает, беспокойно касаясь Чанбина пальцами, — есть ли шанс, что мы можем продолжить, забыв старые обиды? Или ты заранее знаешь, что ничего мне не простишь? Чанбин закрывает глаза и считает до десяти. Он простил Сынмина, как только тот зашел в его студию в красной рубашке. Он простил Сынмина, как только тот его обнял. Он простил Сынмина, как только тот в сердцах спросил, заслуживает ли он плохого отношения. Он простил Сынмина, когда тот предложил использовать его. Он прощал Сынмина каждый день, каждую секунду своего существования за все, что бы тот ни сделал или ни сказал. — Я прощу тебе все, что угодно, — вслух признается Чанбин, — я не хочу тебя терять. — Я тоже. Сынмин молчит и не развивает свою мысль, а Чанбин так хочет услышать от него побольше теплых слов. — Отведи меня в душ, пожалуйста. Хочу смыть с себя этот день. А завтра мы обязательно поговорим, с меня завтрак, идет? Сынмин улыбается ему и его улыбка вдруг такая открытая, мягкая, совсем не вымученная. Чанбин хочет что-то сказать, а потом снова оказывается сверху, жадно целуя его, кусая губы и подбородок, когда Сынмин пытается со смехом вертеться и скинуть его с себя. — Ну что на тебя нашло? Эй, успокойся и отпусти меня. — Ни за что. Я думал, ты ненавидишь меня. — Конечно же, нет. Ну хватит меня облизывать. — В следующий раз я оближу тебя с ног до головы, и ты не будешь брыкаться, понял? — Чанбин одной рукой прижимает запястья Сынмина к его же груди, а указательным пальцем второй воинственно тычет Сынмину в лоб, — и ты должен мне то, что сегодня прервал. — Это минет, Чанбин, оно так называется, если ты не в курсе. Чанбин недовольно ворчит, а потом улыбается, видя расслабленное лицо Сынмина под собой. — Ты правда не оттолкнешь? — прочти умоляющим тоном спрашивает он. — Нет, — Сынмин улыбается и приподнимается, лениво чмокая Чанбина в губы, — тащи меня в душ.

***

Утром Чанбин просыпается и рывком садится на диване. Голова раскалывается, а в глазах песок, и Чанбин ворчит и стонет, а потом в ужасе замирает. Он один в студии. Паника уже полностью успевает затопить его, пока он отчаянно рыскает, ища телефон, чтобы позвонить Сынмину и высказать все, что о нем думает, когда замечает листок бумаги, лежащий на столе как раз рядом с телефоном. И на листке огромными буквами написано: «Кофе и завтрак, Со Чанбин. Только с окна-то не прыгай». — Вот же засранец, — пыхтит Чанбин и валится обратно на диван, массируя виски. Ему не кофе надо выпить, а какого-нибудь алкоголя, желательно побольше и покрепче.

***