белое

все вокруг в снегу буквально утопает, и за этим белым даже не видно почти, что это не москва - париж. воспоминания, надежды, скрытые глубоко желания и мечты выползают наружу - вдруг сбудется. земфира, не отрывая взгляда от заснеженных улиц, внезапно прерывает тишину - знает, что рената сидит сзади, глаз от черной, особенно на фоне зимы, спины не смеет отвести.   - как ты думаешь, снег, он значит что-нибудь?   - я бы хотела в это верить, но боюсь страшно.   - а я вот случайно поверила, а назад, кажется, уже не могу, - земфира поворачивается, подходит, сверху вниз смотрит на ренату, сидящую на полу, - ты будешь верить со мной? или, ну, ты у нас будешь за здравый смысл?   - мне так страшно, зе. я как будто бы снова в начале, и так искренне хочется верить, что это не надолго, не на совсем. уговори поверить вместе с тобой, - сжимает запястье, усаживает рядом, смотрит в глаза.  а земфира в ее голубых видит, что она уже тоже давно верит, просит не уговорить, а разрешить слабость. губы кусает, оглядывается на буквально сияющее окно. неужели они такие сентиментальные и суеверные - снег пошел, и сразу же померещилось, что счастье близко, что война закончится. и уже снятся, наверняка обеим, сны о москве, уфе, о доме-доме. но все же страшно, как в детстве - обмануться.   - налей, пожалуйста, - глаза зажмуривает до белых искр перед - почти снег.  - шампанское? - рената уже встала, уже у холодильника, - у нас есть холодное.  - да.  возвращается с двумя фужерами, купленными когда-то в начале, в первом попавшемся антикварном - резные, со вставками из голубого стекла - ренатины любимые. ловкие пальцы разрывают фольгу, с легкостью раскручивают мюзле, выталкивают пробку из тугого горлышка. разливает, специально чуть больше, чем позволяют бокалы, чтобы на пенке желание загадывать. загадывать одно и тоже, в унисон - конец и возвращение к забытой, но все-таки привычной, любимой жизни.   - так плохо, конечно, говорить, но я даже чуть-чуть благодарна. я в тебя заново, с новой силой и новой верой, влюбилась, - крадет первый тост певица, - не знаю даже, в который раз - давно перестала считать.  рената смотрит с прищуром, не не доверительно, просто сканирует ее своими голубыми насквозь - хотя глубже просто не куда, она давно уже перед ней тонкими мртешными снимками распалась - может искать все, что захочет.   - ты романтизируешь.  - ты тоже - всегда.  она улыбается. смотрит в окно - в этот ослепительный белый свет в конце длинного, темного, страшного и бесконечно кровавого коридора. крутит давно уже снятые кольца на своих тонких узловатых пальцах.   - мы вернемся туда? - вопрос, о котором до этого не могло быть и речи, за два с половиной года в этом вынужденном побеге сделался внезапно сложным, - просто тут жизнь, я теперь здесь. а переезды в моем возрасте   - брось, - земфира смотрит с укоризной.  - неважно.  - я не знаю. я не хочу говорить возможно, я не хочу говорить посмотрим. я боюсь думать об этом слишком долго, детально, - еще глоток шипучего и холодного - бокал пуст.  рената хватает руку напротив, прижимает к себе, пальцы сплетает. губами невесомо скользит по костяшкам - ровно десять. подсаживается ближе, льнет под ласковую руку, тянется в объятия.  сидят завернутые друг в друга на холодном полу темной пустой квартиры, освещаемые лишь светом из окна. завороженные, мечтательные, любимые. не одинокие.  и снег шел целый месяц, без остановки, крупными хлопьями.