По осколкам прошлого

Джейкоб

Вы верите в карму? Я — да, и я знаю, что она сука. В глазах отца я был слабым звеном и всегда знал об этом. Лиам был его гордостью — сильным, решительным, готовым на всё ради "семейного дела". А я? Я всегда задавал слишком много вопросов. И это всегда раздражало его. В тот вечер отец вызвал меня в свой кабинет. Это место всегда казалось мне чужим, холодным, как и он сам. Стены увешаны картинами, которые он даже не удосужился выбрать сам, но которые явно стоили немало. Большой стол, кожаное кресло — всё кричало о власти, но мне всегда хотелось выбежать оттуда. — Джейкоб, — его голос был ровным, как всегда. Ни одной эмоции. — Пора тебе доказать, что ты уже не ребёнок. Он любил так говорить. "Доказать". В его мире это было всё. Не важно, что ты чувствуешь, важно, что ты можешь сделать. — Завтра мы перевозим груз, — продолжил он, даже не глядя на меня. Он говорил об этом так спокойно, будто обсуждал погоду пока с интересом рассматривал какие то документы — Нужно доставить его в Остин. Я напрягся. Я знал, что это значило. "Груз" всегда был чем-то опасным. Наркотики, оружие, иногда что-то похуже. — Если это действительно что-то важное, то поручи это Лиаму, он ведь… — Нет! — перебивает он меня, раздражённо перебирая папки с бумагами. — если бы я хотел, чтоб это сделал твой брат, то позвал бы его. Но это дело для тебя, сынок. Хватит валять дурака, время повзрослеть. — Я… не думаю, что готов, — сказал я, стараясь говорить спокойно, но голос всё равно предательски дрогнул. Отец поднял взгляд. Его глаза были холодными, как лёд. — Готовность — это иллюзия. Ты делаешь то, что должен, или ты никто. Я молчал. Будто пытался найти какой-то ответ на немой вопрос. В его глазах мелькнуло разочарование и он расслабленно откинулся на спинку кресла. — Ладно, — наконец сказал он, слегка усмехнувшись. — Если ты не готов, у меня есть для тебя другое задание. Это было что-то "проще". Забрать машину, довезти её до назначенного места и оставить там. Никаких встреч, никаких сделок. Просто автомобиль. Я был так рад, что не придётся иметь дело с тем, что планировал отец, что согласился сразу. Не могу сказать, что ни разу ещё не угонял тачки. Быть членом семьи Харперов — значит быть вне закона едва ли не от самого рождения. На следующий день всё прошло гладко… пока не включились сирены. Я даже не успел понять, что происходит. Полицейские остановили меня на въезде в Остин. Один из них попросил выйти из машины. Второй обыскал салон. Когда они нашли оружие в бардачке, моё сердце провалилось куда-то в пятки. Как я мог быть настолько беспечен, что не осмотрел машину. Эта глупость обойдется мне дорого. Отец будет вне себя от ярости. Я сказал, что это не моё. Они не слушали. Потом нашли коробки в багажнике. Я не знал, что в них, но знал, что это плохо. — Мистер Харпер, — сказал один из офицеров, закрывая багажник. — Вы арестованы за перевозку запрещённых веществ и незаконное хранение оружия. Всё произошло так быстро. Холодный металл наручников на запястьях, крики, холод капота угнанной машины под щекой… Невыносимо длинные ночи в камере, где нет ничего, кроме угрюмых стен с решетчатой дверью и жёсткой койки с потёртым матрасом. И грузом мыслей, навалившихся словно тонна кирпичей. Я ждал, что кто-то придёт. Что отец разрулит это, что Лиам хоть что-то сделает, навестит меня, пусть даже чтоб надавать подзатыльников за мои косяки. Но никто не пришёл. Суд был быстрым. Адвокат, которого мне предоставили, был бесполезен. "Вы признали вину, мистер Харпер, это облегчает дело." Они даже не пытались вытащить меня. Я понял, что это было задумано с самого начала. Отец знал, что меня поймают. Он знал, что я не справлюсь. Я был слабым звеном, от которого нужно избавиться, чтобы не портить цепь. И так начали тянутся бесконечные серые дни, где единственным пятном яркого цвета были комбинезоны заключённых. Тюрьма — это место, где у тебя слишком много времени думать. Я провёл десять лет, прокручивая события своей никчёмной жизни снова и снова. Всё, что я сделал, всё, что я не сделал. Поначалу во мне кипела злость и постоянные стычки с другими в колонии не облегчали мою участь. Но… облегчали моё самочувствие, когда тело ломило после очередной драки. Отец всегда говорил, что слабость делает тебя уязвимым. Я верил ему. Я ломал других, чтобы доказать, что я сильный. Но что это дало? Лиам, отец, все они жили так, как будто ничего в мире не было значимым, кроме власти. Я смотрел, как их мир разрушал людей, и думал: Разве это сила? Я начал видеть их такими, какие они были на самом деле. Не сильными, а пустыми. Их "могущество" держалось на страхе других. А я? Чем я был лучше? Воспоминание о том, как я ломал Мэган в школе, давили ещё сильнее, когда я узнал о том, что произошло с ней и её родителями. Я смеялся над её попытками быть справедливой, называл это слабостью, потому что боялся, что она на самом деле сильнее меня. Тогда, в заключении, я решил, что больше не хочу быть одним из них. Из тех самых “Харперов”, которые искалечили так много жизней. Если мне когда-нибудь дадут шанс, я докажу, что могу быть лучше. Не для отца, не для Лиама. Для себя. Но, кажется, мне предстоит ещё многому научиться.

***

Возвращение в Кингсвилл напоминало возвращение в дом с выжженными стенами. От прежнего города остались только тени воспоминаний, и большинство из них были не самыми приятными. Люди здесь не менялись. Они всё так же встречали тебя с чрезмерно вежливыми улыбками и взглядом, полным недоверия. В случае со мной — ещё и осуждения. Я был Харпером. В этом слове заключалось всё, что они хотели знать обо мне. Не важно, сколько лет прошло или что я пытался начать с нуля. Для них я был всего лишь отражением отца — человека, разрушившего слишком много жизней. Вчера я увидел миссис Кларк, нашу первую учительницу. Её старенькая машина заглохла у обочины. Я остановился, предложил помощь, старался завязать непринуждённую беседу. Но она лишь посмотрела на меня поверх очков, не двигаясь с места, как будто ждала, что я вытяну нож, а не домкрат. — Всё в порядке, миссис Кларк, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я только хочу помочь. Позвольте мне взглянуть, что случилось. Как же чертовски тяжело улыбаться, когда на тебя смотрят как на кусок дерьма. Она ничего не ответила, но не возражала, когда я вылез под капот. Десять минут работы, немного грязи на руках, и её машина снова завелась. — Попробуйте теперь, — сказал я с энтузиазмом, отходя на пару шагов. Она залезла за руль, повернула ключ. И действительно, машина ожила. Я надеялся, что это будет момент, когда прошлое отпустит хотя бы немного. Хотя бы пару слов, я не особо рассчитывал на какую-то особую благодарность… Но миссис Кларк не проронила ни слова. В её глазах читалась смесь сомнения и недоверия. Она просто кивнула и уехала, будто боялась, что если задержится на секунду дольше, я что-нибудь украду или прирежу её. И чего я, скажите на милость, ещё ожидал? Вечером мне захотелось зайти в старый закусочный бар, где раньше собирались школьные друзья. Я скучал за теми временами. Постоянные подколки и приколы, бильярд, литры алкоголя и каждый раз новые девчонки… Я не был уверен, зачем пришел. Возможно, надеялся, что увижу знакомые лица. Что кто-то вспомнит старого, пусть и не доброго, Джейкоба и захочет поговорить. Но лица были другими, незнакомыми. Те, кого я знал, остались в прошлом. Эрик покончил с собой через два года после выпуска. Его мать рассказала, что он не смог справиться с долгами и зависимостью. Диллан, наш вечный заводила, умер от передоза. Остальных почти не осталось. Я нашёл только номер Тома — он был единственным из нашей старой компании, кто всё ещё жил в Кингсвилле. Когда я позвонил, он не узнал мой голос. — Джейкоб? — произнёс он с неуверенностью. — Да, — ответил я, стараясь звучать максимально дружелюбно. — Как поживаешь, приятель? Может... как-нибудь встретимся и пропустим по стаканчику? Длинная пауза. Я почти слышал, как он ищет слова. Не сложно угадать, что он ответил. — Знаешь, Джейк, я уже давно не тот парень. У меня семья. И… наверное, это не лучшая идея. Он повесил трубку, а я остался стоять в пустой комнате, словно пытаясь найти хоть кого-то, кто захотел бы видеть меня. Рука так сильно сжимала телефон, что костяшки пальцев побелели. Клянусь, я был готов раздавить это устройство. Захотелось рассмеяться, когда понял, что в колонках играет The Kids Aren't Alright от пресловутых The Offspring. Какая забавная ирония… Слова били куда больнее, чем хотелось бы. Всё, что когда-то казалось таким важным, оказалось фальшивкой. Мы были "крутыми", "опасными", а в итоге — сломленными и пустыми. А ещё я встретил Мэган Саттон. Когда я увидел её возле бара, время остановилось. Девчонка, которую я когда-то знал, как мне казалось. В школе она всегда была другой. Упрямая, как чертёнок, и всегда готовая к драке. Её запал был почти безумным: она защищала тех, кто не мог постоять за себя, бросалась на мальчишек, в два раза крупнее её, и всегда требовала справедливости. Помню, как она бросилась защищать какого-то ботаника, которого мы с ребятами решили немного “проучить”. Мэган врезалась в нас, как ураган, крича и пинаясь. И получила за это локтем по лицу. Вечно разбитые губы или ссадины были её стандартным образом. И довольно часто именно из-за меня. Тогда мне такое её поведение казалось глупым. Смешным и бесполезным. Мир был другим. Тёмным, жестоким. Лиам учил меня, что миром правят сильные. Справедливость — это иллюзия, за которую держатся только слабаки. Я верил этому и думал, что помогаю ей понять это. Помогаю увидеть насколько жестокой может быть реальность, ломая её розовые очки. Над ней я издевался больше всего. С ней это было просто, почти естественно. Она лезла в наши дела, пыталась что-то доказать… и получала за это сполна. Помню, как сказал ей: — Ты думаешь, что твои попытки защищать этих лузеров что-то значат? Ты никто. И если продолжишь проявлять слабость, в итоге сломают и тебя. Её взгляд… Тогда я не знал, что с ним делать. В нём было что-то неподатливое, что-то, что невозможно выбить кулаком или растоптать. Будто она хотела выжечь дыру в моей душе. И только с годами я осознал, что не делал её сильнее. Я ломал её. Каждый раз когда смеялся над ней, выкидывал её вещи, сбивал её с ног… В те моменты я как никогда был похож на отца и рушил всё, что было лучше меня. “Чтоб выжить, нужно быть сильным. А слабость нужно вытравливать, как ржавчину”. Мой старший брат надёжно вдолбил эту истину в мою голову. Вот только Мэган не становилась сильнее. Она замыкалась. Когда отец похитил её, я уже был в колонии. Верить в это не хотелось, но кому как не мне знать, на что способен мой отец. Я не хотел это обсуждать, не хотел знать подробностей. Глядя на неё, я понял, какая же сволочь Уилл Харпер. Тогда она была сломлена окончательно, но сейчас уже совершенно не была похожа на загнанного зверя или жертву. Её взгляд стал другим. Глубже. Острее. Как нож, который слишком долго точили, чтобы просто держать в ножнах. Она изменилась. Уже не та девчонка, что вставала на пути и кричала о том, что правильно. Теперь это женщина. Взрослая. Раненная, но по-своему красивая. Я не смог не заметить, как её фигура изменилась. Она стала выше, её движения — увереннее, даже когда она явно старалась держаться от меня подальше. Её волосы выглядели ярче, медно-рыжие, словно пламя, которое до сих пор горит в ней, несмотря на всё. И те губы… Сколько раз я разбивал их, даже не вспомню. Теперь они презрительно сжимаются каждый раз, как она обращается ко мне, когда с её острого языка срывается очередная колкость. Она стала горячей штучкой с характером дикой кошки. Но это не было просто притяжение. Это было что-то большее. Как смотреть на картину, в которой каждое движение кисти рассказывает свою историю. Шрамы на её руках и ногах становятся более заметны когда свет фонаря падает под определённым углом. Я видел их, но старался не смотреть слишком долго. Они кричали о боли, которую она пережила. Тонкие белые паутинки, которые покрывали её кожу, выглядели знакомо. Уверен, она сделала их сама. Это очевидно. Это то, что делают, когда боль внутри становится слишком большой, чтобы её удержать её внутри. И с каждым новым порезом наружу вместе с кровью просачивается всё больше боли, больше тьмы покидает твоё тело и уже не пытается сломить каждую косточку изнутри. Я знаю, как это, потому что тоже так делаю. Мои способы справляться с этим немного отличаются, но принцип тот же. Каждый раз, когда физическая боль пронзает моё тело, это отрезвляет мои нервы. Боль напоминает, что ты ещё жив. Странное утешение, когда всё остальное кажется фальшивкой. Выходит, не такие уж мы и разные, Мэган? Я могу понять её, даже если она этого не знает. Даже если ненавидит меня. Всё это остаётся в моей голове. Она слишком красива, слишком сильна, чтобы впустить меня обратно в свою жизнь. Она заслуживает лучшего, чем видеть, как человек, вроде меня, пытается быть другим. Но я готов доказать, что она ошибается на мой счет.