Melting point

      «Вечная Аврора» пала.       Оказалось, она не такая уж вечная. Когда Эзоп и остальные прибывают в Метрополис, червоточину с горем пополам запечатали, основная протечка, которая заставляла город обрастать медью и проводами, была устранена даже без них. Механическая певица, будто игрушка без батареек, лежала грудой металлолома, обесточенная. Аудиторум уже поглядывал на нее, явно мечтая разобрать и посмотреть, что там внутри происходит.       Когда Виктор понял, что она уже не встанет, он единственный ощутимо выдохнул с облегчением.       Теперь настало время исцеления — ремонта, в каком-то смысле, поскольку роботизация коснулась не только их пятерых. Бюро приехали как раз вовремя, чтобы помочь разгрести последствия принудительной мутации Метрополиса в огромный искусственный городок под куполом в снежном шарике, нажмешь кнопку — он еще и светиться будет. Только Метрополис так перегружен неоном и флуоресцентным светом, что практически никогда не гаснет. Ночью здесь так же светло, как днем, Виктор уже привык к световому шуму.       То, к чему он так и не смог привыкнуть, торчало у него из грудной клетки и тяжелело на лице пузатым экраном, мешало ему дышать и видеть, мешало ему жить. Он и так не особо вписывался в общество, еще до того, как Бездна ласково тронула своим заразным щупальцем Метрополис, а теперь он на какой-то процент состоял из проводов и железа, из масла и чернил, из меди и никеля. Удобно, что он может печатать листовки прямо так, не отходя от производства, и ему не нужно ни с кем говорить словами через рот — нужно просто подумать и они появятся на экране. На этом плюсы заканчивались.       Глядя на остальных, Виктору казалось, будто его перемолотило сильнее всех — он до сих пор помнил, в каком ужасе проснулся ночью от боли в груди, думая, что умирает, а затем обнаружил, что его легкие и сердце сдавил и вытеснил газетный принтер. На рентгене было видно валик с бумагой и чернильные колбочки, еще через пару дней у него из висков пробился металлический каркас — не без крови и не без боли. Ему искренне казалось, будто его кости трескаются, чтобы из них выросли винты и катушки.       К его же удивлению, он от этого не умер, принтер был функциональным, а экран застеклился почти незаметно, и Виктора с радостью подобрала оппозиция, которая насчитывала четыре амбициозных киборга — иначе не назвать. Они оказались не лучше него — у кого-то руки и ноги пожрало железо, у кого-то микрофон вырос из ключичной впадины, у кого-то волосы едва скрывали проектор и глаз, который по сути своей линза. Когда Виктор находился с ними в одной комнате, он не знал, чувствовать себя в кои-то веки нормальным, или наоборот, еще большим фриком.       Его единственной надеждой было то, что когда червоточину закроют, зараза начнет потихоньку рассасываться сама собой — железо окислится и распадется на ржавчину, или так же обрастет плотью, как было. Но нет. Прошел месяц, два — на всех снимках и МРТ он все еще был абсолютно ненормальным, полумеханическим, мутация плоти и стали. С одной стороны, этого можно было ожидать. Что делать людям, у которых полностью железные конечности, или, как у Виктора, жутко и необратимо деформирована грудная клетка? Не говоря уже о Луке, которому проектор съел полголовы.       Виктор потерял надежду, когда понял, что это теперь часть его тела перманентно, а значит, на него всегда будут смотреть косо, он всегда будет объектом осуждения и нежелательного внимания. Даже если он наденет несколько слоев одежды, а экран на лице откручивается, он уже слишком зависим от удобства не доставать каждый раз блокнот и не писать то, что ему хочется сказать.       Отношение к подобным ему киборгам тоже не особо поменялось — люди, которых это не коснулось, все еще опасаются их и за спиной называют заразными. Уильям, как тот, чья механизация прошла практически незаметно, нацепил себе на грудь неоновый знак в качестве поддержки и солидарности, и это мило, но это не помогает слухам. Такое ощущение, словно они пытаются заставить его гордиться тем, что он наполовину машина, и его выворачивает от этого наизнанку, даже если у них хорошие намерения.       Как он может гордиться тем, что его отличает, как человек, который всю жизнь мечтает стать нормальным, таким нормальным, чтобы стать практически невидимым?       Его механические части так же требовали больше внимания от него самого, больше, чем собственные органы. Ты можешь игнорировать насморк или даже зубную боль, но эти наросты иной природы, это — то, что до сих пор тянет их к Бездне, даже если червоточину давно закрыли и проклятые предметы почти уже не фонят. Чернила кончаются и их нужно менять, рычажки смазывать, класть новую бумагу, подкручивать винты, следить, чтобы организм не сложился сам в себя от чужеродных материалов в кровотоке. Для последнего за ними присматривает господин Карл — для него уже Эзоп.       Хотя он не инженер и даже не совсем врач, он единственный, кто разбирается в воздействии Бездны на людей и согласен с ними напрямую контактировать. Периодические медосмотры это обязательная для них условность. Виктор попадал на них так же часто, как Лука, из-за проблем с дыханием и положения принтера прямо у сердца, но до сегодняшнего дня они ограничивались МРТ и поверхностным анализом.       А сегодня Эзопу захотелось провести подробный.       В его кабинете всегда было чисто, но неуютно. Это даже не вина самого Эзопа, просто для Виктора это место не могло ассоциироваться ни с чем, кроме его самого главного комплекса и позора. Тут ему приходилось снимать с себя всю защиту и представать перед ним в таком виде, в каком он не терпит сам себя в стенах своей же квартиры, даже за закрытыми дверями и в темноте. Он заходит под искусственный, холодный свет, как в больнице, который не дает ничего спрятать — каким-то образом он помнит, хотя в Метрополисе больниц давно нет — и Эзоп отворачивается от бумаг на доске, чтобы кивнуть и пригласить его к столу.              Виктор проходит и садится, пока Эзоп надевает перчатки и маску. Он не знает, насколько подробным анализом они собираются заняться, он не взял с собой ничего на всякий случай, ему ничего не говорили.       — Разденься по пояс.       Уже от этого Виктору хочется провалиться под землю. Он деревянными пальцами развязывает галстук и кладет его на колени, потом торопливо расстегивает рубашку, но из-за нервов руки не слушаются и пуговицы выскальзывают, как мыльные. Эзоп дезинфицирует перчатки и не торопит его.       В конце концов он складывает все вещи рядом и остается без ничего. Приходит глупая мысль, что даже без штанов было бы легче, чем без верха.       — Ложись.       Виктор так и делает. Лопатки больно впиваются в стол, не предназначенный для того, чтобы на нем лежали люди, по крайней мере живые — он железный и холодный, кожа рябит мурашками. Он старается выглядеть нормально, не так, как будто ему жутко некомфортно и сердце стучит об отсек для бумаги. Теперь флуоресцентная лампа бьет ему прямо в экран. Когда Эзоп подходит ближе, он немного загораживает свет собой и Виктор может на нем сфокусироваться.       «Что мы будем делать?»       Эзоп склоняет голову и нетерпеливо поправляет перчатки, плохо скрывая свой энтузиазм. Те, кто его не знают, расценили бы выражение его лица как равнодушие, но Виктор знал, как его привлекает всё связанное с Бездной.       — Я хочу попробовать тебя разобрать.       Виктору хочется расплавиться прямо в этот стол.       Он знает, что это возможно, по крайней мере он пробовал сам и у него получалось, но еще никто не делал это за него. Никто не пытался забраться внутрь и посмотреть, как там всё работает, и Виктор не знает, доверил бы он вообще кому-то это сделать.       В конце концов, МРТ и флюорография это другое. Это совершенно холодные, медицинские процедуры, Виктор проходил их без проблем.       Может, для Эзопа это всё тоже лишь научный интерес? Может, остальных он осмотрел точно так же?       — Не холодно?       Виктор еле мотает головой. Тогда это вдвойне некомфортно и обидно. То, что для него является главным страхом, для Эзопа просто новый объект для изучения, подпитка для его фиксации.       — Ты говорил, что экран снимается.       «Да. Принтер тоже можно разобрать, всё функциональное. Кроме корпуса.»       — Хорошо, тогда я начну, — он почти с трепетом кладет пальцы на валик бумаги, пробует подвигать — он вынимается, если потянуть сначала наверх, а потом вперед. — Дай знать, если будет больно.       «Не будет.»       Он усилием воли держит себя от того, чтобы не вздрогнуть, когда Эзоп аккуратно вынимает бумагу и откладывает ее в сторону. Те части, которые поразила Бездна, к счастью, нечувствительны, но Виктор может себе представить, как его пальцы залезают внутрь, как он через латексные перчатки касается металла, теплого, потому что прямо под ним находится живая плоть. От этого его пробивает дрожь и дыхание сбивается. Эзоп это замечает, потому что Виктор буквально перед ним на столе, беззащитный и открытый, и его видно целиком — как напряжен живот и как играют суставы на руках, когда он перебирает пальцами, нервничая.       Эзоп медлит перед тем, как вынуть чернила из впадинки.       «Не бойся. Я ничего не чувствую там.»       — Я бы не хотел бы причинять тебе дискомфорт, — говорит Эзоп, как будто Виктор и так не напряжен до предела. Но от этих слов ему действительно становится чуть спокойнее, он перестает жевать свои губы и медленно вздыхает. Эзоп такой аккуратный, хотя он даже не врач. Он не давал никакой клятвы или вроде того, он не обязан с ним осторожничать.       «Какой дискомфорт может быть у машины, хм?»       — У человека вполне может быть.       Что-то в этой фразе больно укололо его прямо в сердце.       Эзоп кладет баночки с чернилами на свою стойку. Внешне ничего из того что он извлек не отличается от обычного печатного станка, но то, что оно всё функциональное и работает внутри его тела — все еще аномалия, требующая изучения. Виктор не помнит, когда последний раз чувствовал себя человеком — он потерял уверенность в этом задолго до того, как покрылся железом в нескольких местах.       — Некоторые скажут, что и я недостаточно человечен, — ровно произносит Эзоп, склоняясь над ним и деликатно ощупывая железные стенки. Виктор благодарит врачебную этику за то, что тот в маске и он не чувствует его дыхания на своей груди. — Хотя я целиком из плоти и крови.       Виктор знает, почему, и для него это глупость. Он не первый день с этим сталкивается — только потому что ты чем-то отличаешься, ты внезапно больше не человек, ты что-то иное, ты не боишься, не думаешь, не дышишь. Тебе можно не сопереживать, потому что ты не чувствуешь так же, как нормальные люди, или у тебя железа в организме больше, чем обычно у людей. Он каждый день печатает об этом миллионы экземпляров газет и листовок, и он умеет сделать заголовок достаточно скандальным, чтобы хотя бы на пару секунд зацепить взгляд равнодушной публики — а там, может, кому-то придет в голову дочитать. Он ненавидит сухой слог местной прессы, действительно отнимающей у них последние крупицы человечности. Их статьи как будто пишут роботы, которые нелепо пытаются сойти за людей.       Иронично, что те, кто презирает их за то, что они наполовину машины, сами не проявляют достаточно человечности. Одно его существование изобличает их самые низкие пороки, и это смешно, и это печально до слез.       «Заслужить от них порицание и изоляцию очень легко. Мне ничего не пришлось делать.»       — Иногда для этого нужно лишь родиться, — рассказывает Эзоп, как будто делится секретом, чем-то личным, хотя он ровно ничего не уточняет далее. Виктор его ловит, как ловят воздушные поцелуи беспечные фанаты на концертах, и кладет поближе к сердцу, будто сокровище.       Когда Эзоп заканчивает осматривать принтер, он аккуратно и бережно ставит всё обратно — чернила, бумагу, так осторожно, что Виктор этого практически не чувствует, даже никакого натяжения кожи или трения о металл. Ему хочется сразу встать, но он вспоминает, что они еще не добрались до проектора.       — Ты можешь сесть. Так будет удобнее.       Виктор кивает и отталкивается локтями от стола. Эзоп теперь прямо у него перед лицом, и у него внутри все переворачивается от осознания, что сейчас он снимет с него экран, и он не сможет с ним общаться так же легко и без усилий, как сейчас. Придется изворачиваться, как раньше — с помощью блокнота или жестов, и он уже чувствует, сколько неудобств это доставит. Эзоп кладет ладони на деталь, начинает ее откручивать с обоих висков. Вот это уже немного больно, но Виктор не издает ни звука.       Он снимает визор и кладет его на стол. Под ним у Виктора есть глаза, к его удивлению. Какое-то время Эзоп искренне думал, что там две лампочки, служащие подсветкой для проектора, но нет — он его снял и теперь Виктора совсем не отличить от обычного человека, разве что два пустых железных разъема остались. Он откручивает все, что может, какое-то время копаясь в проекторе и не обращая на Виктора внимания.       Виктор кусает губы и не может расслабить ноющие плечи. Наблюдать, как он роется в искусственной, но все-таки его части тела, достаточно странно, но он не сказал бы, что за этим страшно смотреть. Оказывается, он доверяет Эзопу как раз достаточно для этого.       Доверие — это натянутый провод, и вы оба должны верить, что с обеих концов он обесточен и изолирован, иначе кого-то убьет.       — Там, — Виктор прочищает горло. Голос, обычно не поддающийся использованию, если он не дома с Виком, хрипит с непривычки. — Стяжка постоянно откручивается.       Эзоп поднимает на него круглые глаза, и это первый раз, когда Виктор видит на нем столько эмоций. У него самого резко пропадает смелость и хочется забрать слова назад, но уже поздно, они смотрят друг на друга, и это такой случай, когда не получается отвернуться физически.       — Я могу подкрутить, — отвечает Эзоп. Он выглядит растерянным, и Виктор боится — нет, Виктор в ужасе — что он не так его понял. Или, может, это наоборот правильно, что он не реагирует так, как должен. Он не знает.       Виктор пристыженно кивает, мечтая сложиться в маленький конверт, чтобы Эзоп не смотрел на него так, а потом Эзоп подходит ближе. Эзоп поправляет перчатки.       Кладет руки ему на лицо и слегка поворачивает голову, чтобы рассмотреть выемки для шестеренок — латексные перчатки гладкие на его сухой коже, Виктор моргает и сглатывает нервный комок. Ему хочется спросить, что все это значит, понял ли вообще Эзоп, что сейчас произошло и насколько это важно. Он чувствует себя глупо.       — Остальные тоже через это прошли? — спрашивает Виктор вместо этого, выдержав паузу. Слова не слушаются, интонация прыгает — текст куда более податливый и понятный, он усилием воли заставляет себя не использовать принтер.       Эзоп отрицательно мотает головой. Он все еще в маске, поэтому Виктор не может полноценно считать его эмоцию, но челка падает ему на лоб, глаза, прикованные к выемке на виске, ведут по щеке и носу, как будто Эзоп впервые видит его лицо и для него это интереснее, чем аномалии прямиком из Бездны.       — Нет, — отвечает он тише и мягче, практически ему на ухо. У Виктора встают волосы на затылке, как от статики. — Я хотел попробовать это с тобой.       Ему в живот падает горячее, тесное чувство, как раскаленный камень. Он внезапно очень остро осознает, что все еще сидит без рубашки, хотя уже незачем, и его кожа покрыта мурашками от холода, а Эзоп очень, очень близко. И если Виктор не чувствует на себе его дыхание из-за маски, то Эзоп абсолютно точно чувствует его, сбившееся и учащенное.       — Если тебе некомфортно, мы можем остановиться в любой момент.       — Нет.       Он слегка вскидывает брови в ответ на это, Виктор переводит на него взгляд и ловит каждое мелкое движение мышц на его лице. Как ему без стыда рассказать о том, что он хотел этого с самого начала — этой близости, прикосновений, доверия? Как объяснить, что он в этом искренен, насколько вообще умеет, и боится, что Эзоп увидит в этом только науку, либо низменную грязь?       Возможно, Метрополис все-таки его развратил, а Бездна своим влиянием сбила моральный компас, и теперь он действительно всего лишь машина — без человеческих рук он ничего не может, не может самостоятельно прийти в движение, остывает и ржавеет, если им не пользуются. Эзоп спускает руки чуть ниже, аккуратно обхватывая его разгоряченное лицо ладонями.       — Ты понимаешь, что это для меня не просто… исследование? — произносит он, рассматривая его нос, переносицу и брови, все время скрытые визором. Виктора взгляд не обжигает, наоборот, он ощущается, как прохладное обезболивающе на пульсирующей горячей болью ссадине, ему хочется еще. Он хватается руками за край стола, метал скользит под вспотевшими ладонями — от этой части человечности он бы с радостью отказался.       — Тогда что? — у него пересыхает в горле.       — Мне интересен ты, — Эзоп кладет эти слова ему в голову и комната на секунду наклоняется, неустойчивая. — Не только бездна.       Это самое искреннее, что Виктор слышал за долгое время. «Не только», значит «я не отрицаю свой очевидный интерес, но посреди всего этого у меня есть место для тебя, если тебе захочется его занять, и я тебя приглашаю». Клочок чистой, успокаивающей темноты в световом шуме, секунда тишины в огромном мегаполисе, чтобы успокоить сплавившиеся нервы. Ему ничего в жизни не хотелось так же сильно, как позволить Эзопу разобрать его полностью на мелкие детали, чтобы он всё открутил и потрогал руками без перчаток, везде оставил свои следы, залез пальцами между металлической крышкой и мягкой, теплой плотью и убедился, что у Виктора Грантца есть сердце.       Ему меньше всего хочется выглядеть отчаявшимся, голодным до внимания и близости, но он в секундном порыве берет Эзопа за запястья, чтобы он не вздумал убирать руки, и их лица слишком близко друг к другу, и им хватает скосить какие-то жалкие несколько миллиметров, чтобы коснуться губами и просто попробовать.       Виктор не понимает, ощущает ли он себя чище или еще грязнее, когда открывает рот, но он точно ощущает себя самым болезненно живым в мире, когда Эзоп целует его в ответ.