Danse macabre

Dirty little animals, you cannibals, Eat your supper, One by one, all these vultures keep coming; Pretty little lamb, don't come down here, You're gone, sucker, But you're mad if you thought I'd let you go.       © Marcus King       — Даззл! Даззл, как тебе не стыдно? Даззл, веди себя прилично, ты в гостях у госпожи губернаторши!       — Мне кажется, что это не самый действенный метод воспитания, — интеллигентно замечает Аластор, запивая вином мясо с кровью. — Лучше дай ему пинка. Чарли отгоняет козлёнка прочь от стола, — тот, снедаемый любопытством, лезет ей под локоть, взвалив копыта на колени; Раззл, улучив момент, хватает кусок с тарелки, и Чарли, надув губы, закатывает глаза в неповторимо-капризной манере, — она всегда так делает, когда чем-то недовольна или когда Ниффти объедается при ней жуками.       — А как насчёт совета получше, о мой многомудрый заместитель?       — Стукни по рогам разок-другой, сразу поймут, как себя вести в гостях.       — Сдурел? Это мои сыновья, а не какие-то там козлы!       — Тем более следовало бы. Может, сделать за вас грязную работу, принцесса? Как обычно?       — Нет, как обычно, — передразнивает Чарли его тон, — звучит заманчиво, но нет.       — Как прикажете, ваше высочество!       — А ты дай им по отрезку лёгкого, — жизнерадостно предлагает Рози, сунув в рот потемневшую серебряную вилку, — они и успокоятся. Чарли по-детски морщит переносицу на «принцессе» и «вашем высочестве», — локоны у неё расплелись и рассыпались по плечам поверх блузы, роскошные, как выбеленное волокно: без кафтана с галстуком-шнурком Чарли выглядит как цветочек магнолии в зарослях диких роз, — и пьёт чай из ягод, игнорируя порцию вина.       — Я-то думала, хоть в этом ты джентльмен.       — Спасибо за столь лестное предположение, — очаровательно улыбается ей Аластор.       — Из тебя бы вышел отвратительный отец.       — Ну, это факт, факт. Терпеть не могу детей. Тень от свечей льётся кровью в фужеры с потолка, разбухая и запуская повсюду когти, но Раззла это вряд ли тревожит, — он, рыжий и с косыми зрачками, не очень-то похожий на создание, которое могло бы вылезти на пару с братом-близнецом из женской утробы, не по-козлиному плотоядно терзает мясо и шипит, когда Дитятко, ручной ворон Рози, скачет рядом и норовит клюнуть в глаз из соображений озорства.       — Думаю, детям пора погулять, — замечает Рози, встав из-за стола и оправив на коленях подол: сегодня она прихорошилась, надела выглаженное винно-красно-розовое платье с пелериной и лично встречала принцессу с сопровождающим у городских ворот. Старуха Сьюзан кричала, что у Аластора нет никакой совести, раз он водит к жёнушке свою рогатую вертихвостку, — Рози вытерпела ровно двадцать секунд, сняла сапог и бросила в скандалистку, а затем, свистнув на пальцах какому-то зеваке, велела принести сапог назад.       — Господи, громовержец Яхве! Поклянись, что ты его не съешь!       — Дорогуша, у нас и так на столе достаточно жаркóго!       — Поклянись! Я пришла к тебе в знак доверия, — строго настаивает Чарли, и Рози прижимает к губам сложенные меж собой пальцы, — впрочем, глаза у неё по-прежнему непокорные:       — Плоть с кровью шедим и подземный мир, в котором я родилась, клянусь плацентой матери, что не съем твоего ребёнка… дорогуша. Чарли смотрит сначала на Раззла, а затем — на саму Рози, привычно по-королевски показав жестом «прочь»; Рози, отогнав ворона, скручивает Раззла за ухо и выводит вон за дверь, не обращая внимания на возмущение козлёнка и его попытки учинить скандал, а Дитятко кричит неодобрительное «кра-а» и садится на отросток настенных рогов, чтобы почистить клюв.       — Даззл, и ты туда же! Чтоб тебя! Аластор, одобрительно присвистнув, не сразу отрывает взгляд от подола платья Рози, засмотревшись на шнуровку её сапог. Рози, первая городская модница, никогда не надевает для приёма гостей одно и то же платье дважды, и нынешнее, — полосатое, с оборками по низу, — ей приходится придерживать, чтобы не споткнуться на пороге. Даззл, младший из двойняшек, вновь пытается сунуться к матери под локоть, и Чарли смеётся: помнится, во время первого визита она при всей гордыне не отлипала от локтя Аластора весь день, шарахалась от местных детей на бульваре, — те хотели потрогать её косу, — и ничего не брала в рот, кроме воды. Сегодня принцесса приехала в поместье до полнолуния, с козлятами, даром что Вега, одноглазая телохранительница, ругала её и твердила, что ходить куда-либо «с этим рогатым кобелём» последнее дело, — может, и к кварталу каннибалов она со временем привыкнет? Аластор оскаливает полный набор зубов с клыками, когда козлёнок пялится в его сторону, и ведёт языком по рубцу внутри щеки: Раззл и Даззл боятся его, несмотря на подобие родства, и порой это по-своему смешно.       — Жалко, что ли? Ты сама-то почти ничего не ешь.       — Во-первых, не голодна, во-вторых, не собираюсь есть людей. Во всяком случае, теперь, — отрезает Чарли, скептически рассматривая распиленный на треть череп с сырым мозгом меж свечей прямо посередине стола, — в том, что тут много нечеловечьего мяса, у меня уверенности нет.       — Чарли, это просто мясо. Какая разница, человечье или нет?       — А тебе-то, как я понимаю, всегда было всё равно? Аластор берёт ещё одно ребро, разгрызает, хрустнув сломанной костью на коренных зубах, выкусывает последнее волокно и, совсем не по этикету сплюнув под стол, неизящно обсасывает блестящие от жира пальцы, после чего берётся за третье. Взгляд Чарли полон брезгливости пополам с любопытством, — интересно, согласилась бы она на их первую и пока единственную сделку, кабы видела, как Аластор, мелодично свистя в тон свингу, возится в ещё тёплых внутренностях разрезанной утробы, погружает зубы в сочную печень, высасывает жидкость из лёгких?       — Приятного аппетита.       — Жаль, что ты не голодна, крошка. Рози старалась, готовила.       — Ты мерзкий, ты об этом знаешь? И мне почти триста лет, не забывай, — напоминает Чарли.       — Помню-помню. Руки-то хоть помыть перед танцами?       — Лишнее. Наденешь перчатки, — отпивает Чарли ещё глоток чая, переводя взгляд в сторону хозяйки. — Госпожа губернаторша, как вы вообще его терпите?       — Понятия не имею, дорогуша. Он невыносим, — фыркает Рози, мимоходом погладив Аластора по голове. — Если бы мы жили вместе, то я бы перерезала ему горло, слила кровь и съела кишки, а прелестную рогатую голову оставила как трофей.       — А вы, мадам, могли бы почаще вытаскивать свой губернаторский зад из-за швейного стола, чтобы прибраться. В доме вечно бардак, — сварливо-любя упрекает Аластор, хлопнув ладонью поверх корсажа.       — Как насчёт того, чтобы самому прибираться, ты, усатый олень?       — Отпусти! Рози ерошит ему андеркат между рогов, — так, чтобы встрепать, — после чего не без толики зависти смотрит на распущенные локоны Чарли и, подойдя поближе, проводит по ним ладонью в кружевной перчатке.       — Долго не стриглась? Хорошие. Их бы отрезать, да на пряжу, как шерсть с горной козы или овечки. Чарли, выразительно промолчав в ответ на похвалу, откидывает голову назад, и хозяйка ловко плетёт ей косы.       — Видишь? У нас с ним всё взаимно.       — Яс-с-но. Муж из тебя тоже так себе, я это ещё в прошлый раз поняла, — нарочито-равнодушно констатирует Чарли, заламывая на груди запястья. — Как вы вообще познакомились-то?       — Да как-то само собой сложилось. На охоте добычу не поделили.       — Поругались мы с ним, дорогуша, — уточняет Рози.       — Это когда я сбросил тебя с кобылки и повалил в кучу листьев?       — Нет-нет, это когда я захотела вырвать тебе язык! Рози фыркает, готовая расхохотаться, но делает вид, будто сосредоточена на косах, а Чарли, снова по-детски сморщив переносицу, отводит взгляд, — то ли ревнует, то ли не знает, о чём думать, — и трёт ладонью подбородок.       — Как с ними справляться, госпожа губернаторша? С грешниками. Их с каждой Жатвой всё больше, они столько хотят!       — Просто дай им то, что нужно, — советует Рози, подвязывая плетение прядью.       — Пф-ф, легко сказать. Откуда я им потерянную семью достану? Сестру, жену, мужа? Рассудок? Рози улыбается почти по-матерински, — впрочем, лишь губами в помаде, ибо взгляд у неё по-губернаторски цепкий, оценивающий с макушки до пят, — и подвязывает вторую косу. Аластор натягивает перчатки, допивает вино и по-джентльменски протягивает Чарли ладонь в выжидательном жесте: позволите ли пригласить? — а Рози тем временем, отставив стул подальше от стола, берётся за виолончель со смычком: без танцев после ужина каннибалов обойтись нельзя.       — Чарли, дорогуша, тебе почти триста лет, но ты так ничего и не поняла. Дай им то, что нужно, а что они там хотят — не твоё дело. Понимаешь?       — Может быть. А что? — щурится Чарли, вложив ладонь в руку Аластора, и сжимает его пальцы чуть крепче, чем стоило бы: ищет поддержки. Аластор, проигнорировав её демонстративную беззащитность, хватает когтями, тащит за собой на свет и высвобождает смешанный с джазом «Диксилэнд» щелчком пальцев левой руки. Чарли не очень изящна в танцах, но она входит в ритм тональной магии и позволяет вскружить себя, взмахнув косами; Рози, улыбнувшись во все зубы, настраивает виолончель по верхней струне, сфальшивив и не вписавшись в первый такт, и пляска набирает обороты, подобно уродливой danse macabre среди воска, костей, плоти и крови.       — Импровизируй, принцесса!

***

      — О-ох, какой же длинный день. На приёмах и то легче.       — Привыкайте, принцесса, — без сочувствия замечает Аластор, поджигая фитиль прикроватной лампы на жиру, и спальня наполняется восхитительным запахом масла, — легче не станет.       — Да я-то понимаю. Просто как-то не думала, что будет… вот так.       — Что, раньше местные дворянчики в очередь становились, м-м? Наперебой звали замуж? Руки целовали? Чарли сладко потягивается, и тень от лампы подчёркивает её въедливые влажные глаза:       — Да уж, ещё чего! Знаешь, как я познакомилась с Севиафаном? Он сказал, что от меня воняет хлевом и козой, а я набрала в рот воду из кувшина и плюнула ему в физиономию.       — Ваш союз должно быть, благословил весь пантеон подземного мира, — с ещё меньшим сочувствием отмечает Аластор, навалившись локтем на отодвинутую панель кровати. — Могу ли я поинтересоваться, почему вы так и не поженились?       — Да так, по глупости, с сестрой не поладили. Ну, и водных козлов рожать… бр-р! — Чарли, вся передёрнувшись, словно при треморе, садится, чтобы развязать пояс рубахи, и Раззл с Даззлом тут же, толкаясь, кладут маленькие рогатые головы ей на колени. — Лучше обычных завести, пушистых.       — Не шутишь? Только поэтому?       — Почему бы и нет? Я молодая, рожать могу. Аластор снисходительно смотрит на Даззла сверху вниз, задержав ладонь над его макушкой, и тот рычит в ответ на попытку погладить, показывает мелкие зубы, — Чарли ерепенилась по-другому, когда выпытывала, в чём Аластору выгода от их соглашения, и отказалась скреплять уговор кровью, но взгляд у неё был точно такой же. Что ж, в чём-то козлята похожи на мать даже больше, чем кажется. Чарли склоняется ко второму, нежно гладя его за ушами, и косо смотрит на Аластора из-под выбившейся пряди.       — А у тебя были дети? Только скажи честно.       — Зачем тебе это знать, принцесса?       — Затем, что пока я уверена лишь в том, что ты крайне сомнительная персона. Я даже не знала, что у тебя жена есть, — не без негодования упрекает Чарли, поерошив Раззла по затылку, и козлёнок, пожевав кружево рубахи, направляется обнюхивать резную панель кровати. Аластор садится рядом, подпирает подбородок ладонью и немигающе смотрит Чарли в глаза, не сокращая дистанцию ни на дюйм.       — Кстати, как тебе Рози? Понравилась?       — Впечатляющая особа. Не думала, что тебе нравятся такие рослые, — резюмирует Чарли, и в её голосе слышна капризная ревность. — Очень красивая, особенно в этом полосатом платье.       — Чарли, дорогуша, об этих достоинствах я знаю побольше тебя. Вот тебе лучше знать, с кем ты имеешь дело, — подмечает Аластор. — Помнишь того чокнутого с площади, Рено, на которого я показал и сказал, чтоб ты его хорошенько запомнила?       — Это госпожа губернатор его до такого довела?       — Да, было дело. Он…       — Без подробностей, это приказ, — заявляет Чарли, изобразив повелительный жест.       — Я-то думал, тебе будет интересно, — смеётся Аластор, мягко, но крепко беря её за плечо и играя поверх пальцами, — что произошло между Рози и мной на том же столе, где его оскопили. Здесь много чего случалось… всякого. Она женщина вздорная. Чарли вздрагивает от прикосновений, как ошпаренная, стряхивает с плеча его руку и, вскочив, толкает в грудь:       — Ты говоришь с принцессой, чёртов грешник, не забывайся.       — О, что вы, ваше величество! — оскаливается Аластор, не торопясь встать, и лишь изображает жест примирения. — Мне кажется, тебе просто стоит отделять личное от необходимого.       — Мерзкий дикси, — беззлобно фыркает Чарли, сложив на груди руки, и сквозь румяна на её щеках проступает краснота. — Ты вообще имеешь понятие о почтении и субординации?       — Но ведь этот мерзкий дикси тебе нужен, так? И хорошие знакомства тебе пригодятся… в том числе по его рекомендации. — Аластор улыбается ей мягче и одновременно зубастее, чем когда-либо. — Чарли, золотко, ты хочешь приготовить яичницу, не разбив яйца? Поверь, со стариков-дворян ты ничего не возьмёшь, им плевать на людей. Лучше начинай с городских нуворишей. Чарли недовольно бьёт его по руке, залезает прямо в рубахе в постель и угрожающе смотрит из-за узкой раздвижной панели, окружённая ворохом волос: волосы у Чарли роскошные, тяжёлые и светлые, как высушенное степное волокно в мастерской графа Зепара, — любая красавица сочла бы за честь носить на голове такое сокровище. Даззл мстительно бодает Аластора под бедро.       — Ваше величество, наследный принц ведёт себя неподобающе!       — Пф-ф, — ворчит не настроенная шутить Чарли, накрыв голову подушкой.       — Может, в другой раз оставишь их в азиле? Вега за ними присмотрит, они её любят.       — Вега говорила, что идти с тобой — уродская идея. А ещё она говорит, что ты кобель.       — Чарли, крошка, ты ведь знала, с кем сделку заключаешь!       — Не называй меня крошкой, покуда я старше раза в три. И вообще ты меня раздражаешь, — отвечает Чарли уже без какой-либо обиды и ревности, высунув нос из-за подушки; Раззл, запрыгнув в кровать, подталкивает её под бок лбом, но, не добившись реакции, сворачивается клубком, как у материнской груди. — Вы с ней правда друг друга едите? Аластор растягивает рот в ухмылке вместо ответа, опираясь локтем на колено и подпирая пальцем щеку.       — И выключи в гостиной эту дурацкую музыку, чёрт побери. Это приказ!       — Нет-нет, не мне приказывай. Рози с недавних пор увлеклась виолончелью, так что считай, будто тебе поют колыбельную. Чарли, перевернувшись на живот, несильно бьёт его подушкой.       — Теперь понимаю, почему ты её муж.       — Потому что столь же хорош собой?       — Потому что вы, чёрт возьми, оба как козёл и коза.

***

      — Спят?       — Все, кроме младшего козлёнка. Бдит, зараза, — фыркает Аластор, хрустко потянувшись затёкшей спиной, и садится на диван возле разожжённого камина. — Дай-ка теперь закурить… нет-нет-нет, нет! — дай те, которые на пещерном грибе.       — Ты так голос посадишь, дорогой, — упрекает Рози, обрывая импровизацию под блюз на середине такта, и ставит виолончель со смычком в угол, огороженный решёткой. — Мало помех на радио?       — Не-а. Издержки производства, дорогая. Рози берёт одну сигарету себе, зажав в зубах резной мундштук ручной работы, щёлкает и закуривает с привычным изяществом, — шляпа Рози выглядит тяжёлой из-за обилия украшений, и из-за этого кажется, будто кости с цветами и ворохом перьев отягчают её тонкую талию в корсаже.       — Ох-х. Бедная девочка.       — Бедная? Ты вдесятеро дешевле её кос, Рози! Она чертовски богата, у неё дети, прислуга, даже жених был, — тоном сплетника сообщает Аластор, закинув ногу на ногу и качая ботинком, — к слову, он помогал ей с обустройством азиля.       — Один из правнуков Левиафана? Да все знают, кто помогал твоей подружке. Тоже мне, новость, — пренебрежительно смотрит Рози сверху вниз, уперев ладонь в бедро и держа мундштук пальцами. Рози восхитительно рослая, заметно выше Аластора, — взгляд у неё въедливый, словно она выследила на охоте добычу и, не моргая, ходит кругами, подбираясь всё ближе и ближе. — Чарли не соврала?       — М-м? О чём?       — Ну, насчёт грешников? Может, из-за того, что когда-то Ева разузнала о свободе воли, вы слишком хорошо понимаете, где похоть становится жадностью, а человек — монстром. Крошка Чарли хоть что-нибудь в этом понимает? Аластор, задумавшись, поджигает сигарету во рту: Чарли терпеть не может, когда кто-то курит рядом с ней, и настаивает, что всё это — настолько же чревоугодие, сколь пьянство и обжорство. Однажды Аластор поинтересовался, можно ли считать чревоугодием желание разгрызть себе фаланги или, вспоров живот, запустить уцелевшие в свои же потроха, — Чарли, поразмыслив, согласилась, но затем добавила, что это больше похоже на извращение. Аластор кусает себя сквозь перчатку за два пальца, ощутив, как хрустят на зубах мелкие суставы, а нутро скручивает спазмом под диафрагмой.       — Всё так же любишь сплетни?       — Люблю узнавать сплетни из первых рук.       — Что, соскучилась без меня?       — Ну… пожалуй, да, — мило улыбается Рози, обходит, обмахнув оборками платья, мимоходом гладит по голове, почесав за проколотым ухом, и сгребает его волосы пальцами в кружевной перчатке, прежде чем отпустить. — Итак, к барышне и впрямь чаще стали ходить люди, или слухи невесть откуда берутся? Аластор прикуривает, — почти столь же изящно, не без горделивой ухмылки до дёсен, с запрокинутой до хруста позвонков головой, — и выдыхает вверх через нос, глядя в глазницы клыкастого черепа на камине. Говорят, пару столетий назад он принадлежал Оливеру Моше, каннибалу без рода, — Оливер Моше продавал в портах Флегетона жир с костью и четырежды сватался к хозяйке дома, а затем, — во всех смыслах, — лишился головы, и порой Рози насмешливо целует череп в оголённые зубы.       — Моя работа. Я сделал им отличную рекламу.       — Пф-ф. Ты-то? Что-то плохо верится, пупсик.       — Ну, у тебя же как-то получалось уговорить некоторых… хотя, я слышал, в прошлом веке не всем грешникам нравились твои штучки с пожиранием человечины. Они ведь были ирландцами, помнишь?       — Эй, не ври, их было только две трети! Ирландцы знают цену голоду, — напоминает Рози, — все средства хороши, когда хочешь выжить. Так что если некоторым бедняжкам у Чарли не понравится — оставь их души мне.       — Вот видишь, — замечает Аластор, не торопясь прикурить в очередной раз, смотрит, как разрастается в рогах собственная тень, и привычно разворачивает уши на звук, расслышав треск Морзе в записанной заранее речи на радиоволнах: что поделать, инстинкт. — Рози, дорогая.       — М-м?       — Почему духи-первородки вообще начали жрать человечину? Не то чтобы я был против, но… ну, кто-то же должен был начать. Зачем?       — Затем. Захотелось испытать такие же муки смертной плоти, как и людям, — исчерпывающе отвечает Рози и, закусив мундштук, со щелчком вскрывает бутылку согретого чёрного вина. — Ты тоже не перестал есть добычу из губернаторских угодий, когда узнал, на кого охотишься. Помнишь того оленя? Аластор кривит рот, мнёт окурок об каблук, трёт пальцами усы: интересно, Рози всегда будет припоминать, как его вырвало на голодный желудок возле трупа и внутренностей? — щурится сквозь монокль и свистит, разглядев sangius virginis на латыни.       — Фью-ю, «Кровь девственницы»? Ты меня разбалуешь.       — Чарли ни слова, — заговорщицки хихикает Рози, наполнив фарфоровую чашку из чайного сервиза, — законы гостеприимства законами гостеприимства, но сейчас я бы даже с Маммоном делиться не стала.       — Я тебя умоляю! Она сама откажется, когда узнает, чью кровь туда слили. Рози садится возле Аластора, по-хозяйски закинув ногу поперёк его бедра; Рози по-прежнему в сапогах на шнуровке, которыми она ещё недавно ходила по лужам и мостовой, и верхняя юбка, расшитая полосами и оборками, сбилась, а нижняя, столь же красная, задрана до почти обнажившегося колена, — всё это должно смотреться вульгарно, но в отношении Рози смотрится едва ли не элегантно.       — Мадам Розетта, ваша нынешняя шляпа выглядит как какой-то абзац. Зачем столько перьев?       — А я считаю, что это самая прелестная шляпа из всех, что у меня были, — расцветает Рози очаровательной улыбкой, снимает «абзац» с головы, кладёт на стол, смахнув пухом крошки, и сжимает пальцами ручку чашки.       — Да я не осуждаю, я тоже люблю дворянчиков пугать. Если тебе нравится, то радуйся, по ней за милю видно, что вкусы у тебя… мхф-ф… нуворишеские. Рози с невозмутимым видом присасывается к мундштуку, выдыхая дым прямо в лицо, и Аластор инстинктивно чихает из-за едкого амбре, зажав ладонью рот и ноздри.       — Сдаётся мне, у тебя чересчур много зубов во рту. Где ваши манеры, дикси из Диксилэнда?       — Роз… пчх-хи! Мадам Розетта, вы слишком строги.       — А ты слишком честен, друг мой, так что око за око, перетерпишь. Джентльмен, тоже мне, — фыркает Рози, прижав к губам край чашки, отпивает свою долю и протягивает Аластору, на английский манер чопорно оттопырив мизинец.       — Да-да, я знаю. Я ужасен, и меня это чрезвычайно огорчает. Можно теперь поплакать у вас на груди или, по крайней мере, на платье?       — Пф-ф. За кого выпьешь?       — За матерей, с них всё начинается. Чарли, вон, козлов себе нарожала. Рози прыскает хохотом провинциалки в ответ на колкость, и Аластору приходится подхватить её под запястье, дабы sangius virginis не залила одежду, пропитав рубашку с жилетом до ремня штанов:       — О, чёрт, даже не подумала, что уложила в кровать козу-девственницу! Нам что, в гостевой ночевать?       — Диван-то на что? Поспим здесь.       — С твоими-то ногами… ладно, бог с ней, такой хорошенькой простительно. Только, чур, я положу на тебя свои. — Аластор, коротко кивнув в знак согласия, перекладывает лодыжку с колена. — Она же наша гостья, правильно? Надо проявить уважение.       — Главное, не пусти её со всем уважением на жаркое, хозяюшка. Такая потеря молодого мяса, знаешь ли… козлячьего, — недобро смеётся Аластор, шлёпнув Рози по заднице, когда та, пристроив скрещенные в лодыжках ноги на его бёдрах, вновь сжимает в зубах мундштук, разлёгшись на диване и ничуть не боясь измять выглаженное платье. — Ты же знаешь, что Чарли от тебя до сих пор не в восторге?       — Да-а-х. Знаешь, это даже как-то льстит.       — Серьёзно?       — Да она с меня глаз не сводила, сладкий. Может, ей и женщины нравятся, как ты думаешь? Аластор отставляет чашку, сжимает когтями бутылку с sanguis virginis и махом выпивает приблизительно треть, а Рози закуривает, выдыхает, расслабленно ерошит пальцами волосы, — скорее по привычке, чем из желания прихорошиться перед дорогим другом, которого знает больше полувека. Кудри у Рози уже толком не лежат: видимо, некогда из-за хлопот завить их получше, — макияж смазан, платье пахнет пóтом, и впервые за день Рози выглядит неухоженной, довольной и вместе с тем явственно усталой, и Аластор, вытерев рот, чмокает её в щеку, — порывисто и не очень-то ловко, как холостяк, обхаживающий подружку.       — Слушай, хочу укусить и вылизать тебя как следует. Можно? Пожа-а-алуйста. Рози, поперхнувшись, роняет мундштук и, потёршись лодыжкой об колено под двухслойными вельветовыми юбками, трогает щеку, а затем насмешливо толкает Аластора каблуком сапога:       — Аластор, оленёночек, кровь моей крови, луна и звёзды, дамский угодник, с каких это пор ты вздумал целоваться?       — Не в губы же, — мерзко ржёт Аластор, пока Рози очень выразительно изображает, будто её тошнит. — Хочешь?       — Фу, гадость, ты отвратителен! Как вообще можно приличной леди в рот языком лезть? Аластор оправляет Рози прядь волос за ухо, расстёгивает лиф её винно-розового платья, — с той куртуазной ловкостью, присущей пальцам, если они прежде кого-то раздевали, — и прижимается, как детёныш к матери, уткнувшись носом в шею над яремной веной и ощущая биение пульса. Даже если Чарли, проснувшись, по привычке захочет попить или проверить козлят… чёрт с ней, — пускай, она давным-давно взрослая, она сама кормила грудью детей.       — Ну же, моя шипастая роза, не ворчи. Без улыбки ты как будто не полностью одета.       — О-о, ты прелестен в этом жилете, Аластор. Тебе идёт, — томным, как у Мемфис Минни на виниловой записи, тоном кокетничает Рози, дёрнув узел галстука, и ослабляет шнуровку рубахи до корсажа. — Только не грызи, я хочу завтра платье с во-от таким декольте… м-м… Аластор, mon carnivore, тебе голова на плечах надоела? Её бы отрезать, да вместе с рогами на стену повесить… мгх-х…       — Мадам Розетта, ma femme! Ваш отвратительный французский будит во мне зверя.       — Бож-же, Аластор, ты совсем пьян.       — Да-а-а… да. Блюз течёт над головой, щекочет шею за ушами, ползёт меж лопаток по хребту, путается с тенями, — одна из них вновь отрастила рога в лохмотьях кожи. Аластор кусает Рози ещё крепче, по-супружески сгребая кружево рубахи и вцепляясь в грудь когтями в перчатках, как охотник — в живую, взбудораженную погоней добычу: их ужин ещё не начался.       — Знаешь, у меня на душе та-ак хорошо, когда ты к гостям сердечна.       — Ой, можно подумать, что у тебя есть душа. Почему, кстати, не к сердцу липнешь, а к грудям? Как ребёнок, ей-богу.       — Прости меня, прости-и-и, радость моя, хорошая, прелестная! — до чрезмерности кается Аластор, грея руки в декольте, — не моя вина, что грудь напротив сердца. Рози награждает его пощёчиной, оскаливает клыки, хихикает: сейчас она, согретая и довольная, в десять раз краше, чем в своём привычном виде элегантной, безупречно-неприступной модницы в шляпе с перьями и перчатках, — и, взъерошив волосы за оленьими ушами, лижет щеку Аластора от усов до хряща:       — Méchant, мамзер, у тебя усы щекочутся!       — Ты так хорошо пахнешь, дорогая моя. Помадой и потрохами, — любезничает Аластор в галантно-пьяной манере, зализывает укусы, зарывшись в полосатые вельветовые юбки, впивается зубами в грудь Рози, — до сочного хруста с привкусом железа во рту, — и обнимает, погружаясь в привычную, отвратительно-плотскую, пропахшую кровью danse macabre трапезы двух каннибалов. Рози в четвёртый раз зажимает во рту мундштук, раскуривает, выдыхает с ещё бóльшим изяществом, чем прежде, бросает, — и тень на стене обращается в зубастую химеру.       — Мгм-м, да, вот так, мой хороший… Аластор-р…       — М-м?       — Холодно нынче. Оставь жилет, ладно? И перчатки можешь не сымать.