Сам виноват

Ничего хорошего не случается после двух часов ночи. Мага выучил эту фразу из одного сериала и даже на собственной шкуре успел убедиться: два часа ночи — время почти магическое, тёмное, страшное, слишком честное. С этой отметки на часах надо сворачиваться с любой тусовки и встречи, собирать вещи, телепортироваться в постель, не высовывать из неё носа и никого в неё не пускать, иначе произойдёт какая-то ужасная хрень, но вот беда — он глобально не в состоянии следовать собственным убеждениям. Всякое уже с ним случалось в таких обстоятельствах. И почему-то соучастником каждый раз оказывался Мира. Может, в этом дело, не в цифрах? В первый раз довелось столкнуться с ним около четырёх на буткемпе, у холодильника. Вместо минералки в руках тогда оказался кофе, вторая такая же чашка была заправлена заныканным от Димы вискарём вместо горячей воды, и что-то неестественное произошло, странный морок накрыл их обоих. Светила большая, красивая Луна в окне. Совсем трезвый и по-юношески уверенный, что за вылетом с мажора в Берлине последует неминуемый пинок под зад, что его жизнь практически вся обращена в невнятное дерьмо и лучше никогда не станет, Мага смотрел на неё. Только на неё и никуда больше. Замирал и костенел. Делал вид, что ничего не чувствует и не понимает, не видит и не осознаёт. От одного просительного «Мага, ну, не издевайся над собой. Можно, п-пожалуйста, я?..» трусливо и молча проигнорировал шаги навстречу, позволил Мире всё несказанное — разрешил прижаться к своей спине, запереть себя в неловком полуобъятии без настоящих касаний между подоконником, руками и твёрдой грудной клеткой, тронуть носом свою шею, положить подбородок на плечо, задышать под ухом спиртом и горечью, задымить совсем близко. Так они, не говоря и не переглядываясь, стояли, пока небо не зарозовело новорождённым рассветом. Это было нужно. Это было тепло, до смерти необходимо, до мурашек важно; казалось, пока Мира рядом с ним, пока ластится беспокойной агрессивной кошкой, вдруг прибившейся к хозяину, сам мир стоит на четырёх слонах, на черепахе и на фундаменте из благоразумия достаточно надёжно. Во второй раз, снова раздолбанный и еле складывающий из букв слова от отчаяния, он вломился к Мире в номер отеля на Бали по врученному ему «на всякий случай» второму ключу. Зря. Можно сказать, его никто не встретил, но это такое глупое враньё самому себе: на самом деле принимали незваного гостя яркая полоска света, льющаяся из щели между косяком и дверью в ванную, густой пар, запах геля для душа и задушенные тихие стоны, которые было легко поделить на два мужских голоса. Мага так и не узнал, кто это был. Как любопытный ребёнок с нулевым уровнем сознательности, прижался к стенке, заглянул внутрь, насколько позволял просвет. Разглядел за приоткрытыми створками душевой широкую спину, огромный шрам на рёбрах, покрытые пеной бледные ягодицы. Мира раскачивался мерно и неторопливо, со стыдными громкими шлепками вбивался в кого-то, наматывал тёмные волосы на кулак, сжимал в ладонях бёдра, сипел сквозь стиснутые зубы, запрокидывал голову, прихотливо жмурился, кончая. И сразу с последним хрипом Маге пришлось бежать. Быстро, с позором и горячим комком возбуждения, собравшимся внизу живота, с красными щеками, с растрепанными чувствами в охапку, с оглушительно громким, очевидно обнажающим его присутствие хлопком двери. Он о чем-то подобном только слышал, что так бывает, но ничего не знал и не видел; ему представить было страшно, что Мира — на самом деле такой, что он делает это с кем-то, кто… На этой оборванной мысли сознание упрямо тормозило. Целую ночь Мага трясся под одеялом, убеждая себя, что ничего страшного не случилось, что даже если Мира неправильный, это не значит, что ему нельзя рядом с ним быть. И душил, давил, топил, как котят в проруби, завистливое и истеричное «А почему всё это — не для меня?», заставлял себя не думать о том, зачем ему так надо быть рядом. Третий раз, как и положено в сказке, пусть в страшной, стал и роковым, и стремительным, и вскрывающим кожу. Были лето, жара и Саудовская Аравия, был кубок, который передавали из рук в руки подобно священной корове, кружилась голова, клокотало счастье в глотке. Мира потянул его за запястье из толпы, потащил за собой покурить, попробовал споить его шампанским, а когда не вышло, выдавил: — Ну, ладно. Может, т-тебе и не надо. Может, я просто… И качнулся к его губам так, как люди прыгают с обрыва — одним махом, без подстраховки, с зажмуренными глазами. Мага поймал его в двух сантиметрах от себя, накрыл рот ладонью, сжал щеки, отвернулся. Внутри все горело и тряслось, выло и орало. Надо было Миру до конца оттолкнуть, оборвать всё. Если уж взялся отказывать, так до конца, правда? А сил хватило только на то, чтобы прижаться к нему всем телом и спрятать от него лицо в ямке между плечом и шеей. — Я не могу. Просто не могу, Мир. Пока, или… Или совсем. Не знаю. Но ты же не уйдёшь? Мира не ушёл. Ни тогда, ни позже. Шли недели, месяцы, сменялись турниры и страны, погода за окном и настроение в команде, но сохранялось главное — Мира был рядом, на расстоянии не вытянутой даже, а такой, слегка согнутой в локте руки. На расстоянии выдаваемых за дружеские объятий, на расстоянии нелепых попыток вместе притвориться, что Мага случайно уснул в его постели за никого не интересующим видосом и так же случайно всю ночь пытался прижаться ближе. Когда на горизонте рядом с Мирой появлялись женщины, Маге ничего не оставалось, кроме как сходить с ума — он отказывался идти на контакт, прятался по отпускам, углам буткемпа и раздельным номерам отелей. Когда это оказывались парни, забывался и срывался, приходил сам, начинал просить — пожалуйста, хватит, Мир, просто дай мне ещё времени. Мира давал. Мага ничего не менял. Покорно выслушивал, что это издевательство, что он — сутулая псина на сене, что Мире нет от него ни житья, ни возможности дышать, каждый раз дожидался, когда кончится очередная вспышка, боясь, что она — последняя, и с упорством старого акробата, разбитого артритом, шатко балансировал на грани между вбитыми с детства «нельзя», «стыдно», «грешно» и желанием держать Миру за поводок покрепче. Потом снова позволял к себе прижиматься, крепче и дольше обычного, распутывал всклоченные волосы, крашеные и жесткие, ловил совсем близко к лицу горчащие тяжёлые выдохи, осторожно трогал и гладил длинные пальцы на пределе своих внутренних возможностей. Пробовал и оказывался не в состоянии растянуть время до каждого следующего рассвета. И вот — теперь. Обратные билеты из Дании оказываются нужны гораздо раньше, чем это планировалось изначально, но их всё равно никто не покупает. Ещё никто не смотрит друг другу в глаза, потому что не хочет там видеть планы на будущее. Всё проебывается, а значит, куда ещё ему идти? К кому? Зачем? На часах снова глубокая ночь. Мага ворочается до трёх, договаривается с собой и совестью, кусает губы, но всё равно встаёт и крадётся до соседних дверей, пиликает карточкой у входа. Думает, что Мира спит, но натыкается на слабо светящую лампу над кроватью и пропащий, чёрный, заволоченный невесть чем взгляд, замирает у порога испуганным животным, мелким хищником, застанным за кражей добычи у кого-нибудь вроде медведя. Мира разлепляет губы: — А я уж п-подумал, не придёшь. Хорошо было бы. Что-то не так. Как бы ни злился, как бы ни психовал, он никогда не смеет говорить ничего подобного, всё никогда не бывает настолько плохо, а сейчас голос у него одновременно и ватный, и скрежещущий, и, кажется, какой-то болезненно честный. Мага осторожно, практически без щелчка прикрывает дверь за собой, делает шаг внутрь, скользит по нему взглядом — встрепанный, бледный, весь измятый как будто; и цепляет прикроватный столик. Почти пустую бутылку вискаря. Может, и правда, хорошо было бы не приходить? — Нормально, — бормочет Мага, не зная, что ещё сказать. — Пьёшь — пей, че я тебе, скажу чего? Можно же я, ну?.. Осторожный кивок на постель, на привычное свободное место под боком, которое хочется занять, чтобы почувствовать себя хоть где-то принятым и нужным, Мира встречает, вскидываясь и щурясь подобно животному. — Что «ну», М-мага? А? Что ну-то, мне тебя опять жалеть? Щас рассказывать будешь, что ты опять хуже всех? Мага говорит себе: «Мира пьяный». Просто пьяный. Сильно. Это же ничего страшного? Все они такие — злые, уставшие, готовые вспыхнуть от малейшей искры. Сейчас всё пройдёт, надо просто… сделать что-то? Или подождать? — Просто рядом побуду. Ладно? Никогда ещё не было такого, чтобы рядом с Мирой он чувствовал себя лишним. А сейчас — вот, кажется, всерьёз выпрашивает разрешения, и сам не может понять, как оказался в такой уязвимой позиции. — Нет. — Вместо того, чтобы подвинуться, Мира шатко поднимается и надвигается на него сам. — Просто нельзя. Давай сложно? Давай хоть раз будет сложно? Тебе. Не мне. — Мир… Мага не понимает, почему, но отступает, пятится и думать может только о том, что Мира заслоняет ему лампочку, и так, занавешенное тенями, его лицо смотрится странно — красиво и страшно, и как-то очень, до мерзкого колотья в жилах обречённо. — Заткнись. Хоть раз меня, вот, возьми и п-послушай, ага? Что-то холодное и мерзкое начинает ворочаться внутри. Маге, еле донёсшему себя до этих стен, до этого человека, хочется одного — прибиться к его плечу, поговорить или помолчать, побыть в тишине, сделать всё, что они делают обычно, чтобы мир вокруг починился, а вместо того он натыкается на шипы и когти, и не понимает, за что его так. Пятится ещё, повторяя шаги за Мирой, задевает плечом шкаф у входа, кусает губы. Дезориентированный и растерянный, пытается заглянуть во вроде бы до каждой черточки знакомое лицо. — Я тебя слушаю. Просто не понимаю, почему вдруг… — Вдруг? Серьёзно? Рука Миры врезается в дверцу шкафа у Маги над головой, и становится ещё страшнее. Мага сдерживает попытку тела вздрогнуть, вскидывает подбородок, одним своим видом защищаясь, утверждая — ты, конечно, пьяный и псих, но я тебя не боюсь. Видишь? У нас всё нормально. — Я заебался, Мага. Всё, пиздец. Надоело. Н-не хочу, блядь, больше твоего «просто», ясно? Я живой, если ты не в к-курсе, и… — И что? Мне уйти? Некрасиво и гадко, но это вещь, которая работает с Мирой всегда. Мага старается не думать о таком, боится рефлексировать, трогать, разбирать, но вот так, лицом к лицу, он словно говорит себе: сейчас это не ты, а другой человек, тот, который знает, что Мира без него не может, не существует, не функционирует. Поэтому хоть что-то тебе, да всё равно можно, радуйся тому, что дают, гуляй. И такие слова обычно заставляют Миру сникнуть и одуматься. А сейчас — нет. Тонкие губы не кривятся, между бровей на закладывается морщинка, взгляд не начинает бегать. Маге слышно, как сквозь толстый слой воды: — Уходи, если хочешь. Я тебя не держал никогда, знаешь? Только учти, — Мира склоняется к нему ниже, и приходится тяжко сглатывать колючий, ершистый ком, застревающий в глотке. — Свалишь сейчас — больше не п-подходи ко мне. — В смысле? — шелестит Мага, едва шевеля губами. Шарит взглядом по лицу Миры, пытается понять, разобрать, расшифровать. Или делает вид, что пытается: он же нифига не дурак, чтобы действительно ничего не понимать. Об этой ситуации он думал каждый раз, когда оттаскивал Миру от себя, скидывал с плеч его руки, уворачивался от других касаний. Просто шёл, шёл и шёл, надеясь, что дорога не кончится, не оборвётся, и он окажется достаточно похож на Элли — тропинка из жёлтого кирпича под её ногами вьётся столько, сколько нужно, правда же? — Что тебе не понятно? Хочешь — вали, и всё. Или… — Или? — Или раздевайся. Мага вспыхивает. Ему в лицо плещет кипятком, глаза распахиваются и высыхают, челюсти сжимаются так, что суставы начинают ныть. Страх, паника подкатывает к корню языка, и, кажется, сердце вдруг начинает биться так, будто оно — это всё тело, а не полкило мяса в клетке из рёбер. — Ты не можешь серьезно говорить, что… — Вали, — повторяет Мира. Ухватывается за его плечо, качнувшись навстречу, прибивает к стенке лопатками. — Или раздевайся. Что выберешь, Мага? — Я не буду. Не… — в горле першит; Мага пытается прокашлять, сглотнуть этот вязкий комок слов и эмоций, но у него не получается — слишком сухие слизистые. — Не буду выбирать, Мир, не могу, не… «Не заставляй меня», — хочет сказать Мага. Он уже почти готов умолять. Он не может и никогда не сможет принять такого решения: остаться без себя или без Миры; опозориться, скатиться на самое дно, стать таким же как те, кого Насиб, цедя сквозь зубы, называет тупыми дырками, а отец — выродками и бабами, сломать себе всю жизнь или больше никогда не почувствовать Миру рядом, лишиться его насовсем. Как? Кто в своём уме смог бы на это решиться? С каждой новой победой, с каждым новым согласием Миры подождать психика костенела, удавалось утвердиться: так можно. Мира привыкнет. Они будут вместе, они будут смотреть друг на друга, они будут привязаны друг к другу, просто… без всего лишнего. Без вероятности, что кто-нибудь застанет их целующимися, сфоткает и расскажет всему свету, без шанса, что кто-нибудь из дома, узнав о том, кто Мага такой, вывезет его в лес, засунет в кишки черенок от лопаты и забьёт до смерти. Ведь есть же такие люди, которые просто этого не делают? А теперь: — Пиздишь. Ты пиздишь, ты всё можешь. Я же могу. Видишь? А ты… И Мага верит, что Мира действительно может всё. Но только Мира. Самого его сковывает такая беспомощность, что проще пустить себе пулю в лоб, чем дать ответ. — Ты просто не хочешь. Тебе просто так удобно, да? Пальцы, каменные, холодные и твёрдые, оказываются у Маги на горле. Ему кажется, что Мира так к нему прикасается, но они сжимаются, ребро ладони давит на кадык, лицо начинает гореть, будто распухает, вдохи вдруг становятся самым тяжелым делом на свете, а выдохи превращаются в издевательство — кислорода так мало, а его ещё и отдавать? Мага скулит совсем коротко, тонко и неразборчиво даже для себя, дёргается — поднимается на мыски, упирается Мире в грудь, пихает и толкает, вцепляется в запястье, тянет его вниз, лезет пальцами, чтобы отковырять, отцарапать эту ладонь от своей кожи. И Мира позволяет, даже сдвигается на пять, семь сантиметров, но силы хватки это не меняет, воздуха в лёгких не становится больше, проще не становится. Мага слабый. Мягкий, как набухшее тесто, хлипкий, не умеющий терпеть боль, слишком изнеженный. Он знал об этом, но не думал, не обрабатывал информацию, а теперь осознаёт по-настоящему — убеждается в том, что тело его подводит, тело не справляется с тем, чтобы его защитить, и в уголках глаз начинает щипать. Вскипают злые позорные слёзы. — Отпусти, — сипит он. — Отпусти, по… пожалуйста, я… Мира в ответ вздёргивает его за горло выше, ещё выше, чем тело может себе позволить, при этом оставаясь стоять, обрывает всё так и не сказанное, и перед глазами вспыхивают расплывчатые чёрные пятна. Мага бьётся и бьёт — замахивается, чтобы въехать костяшками Мире под рёбра, в печень, но места не хватает, инерция не набирается, выходит невнятный тычок. Тогда он пробует снова, сгибает ногу, метит по яйцам — не ударить, так надавить, сделать больно, отрезвить, а на самом деле ошибается: в тот же момент на бедре смыкаются пальцы, Мира пропихивает колено между и пригвождает его к месту без возможности сопротивляться. Его лицо оказывается так близко, что хочется закричать. Дыхание — едкий табак, сладкая парилка, спирт, что-то тёплое и живое, телесное, родное, человеческое — касается губ, лоб прижимается ко лбу, глаза, такие тёмные, что не разобрать зрачка, смотрят и совсем не блестят, не живут, не отражают ни единой понятной мысли. В Мире и Миры-то как будто бы совсем нет. — Опять «я». У тебя всегда «я», «я», Мага, н-не заебало ещё, нет? Я тоже так могу. Про себя. Я затрахался сидеть на привязи. Я устал, что ты м-меня за человека не держишь. Я больше не хочу тебя слушать. — Голос лязгает этим «я», на которое Мира давит и напирает, в ушах звенит, тело вздрагивает каждый новый раз. Мага не смеет закрыть глаза и одновременно мечтает об этом. — Я устал ждать, понимаешь меня? Ладонь на горле стискивается крепче, Мира наваливается, выбивает остатки кислорода. — А ещё я… Я тебя ненавижу, — звучит раздельно, почти по слогам, и каждый кусочек слова въедается в мозг. — Просто ненавижу. Что-то с хрустом лопается у Маги внутри. Чернеет перед глазами, захлёстывает природный, естественный смертный ужас, брызгают слёзы, рождённые болью и обидой, несправедливостью и враньём. Таким очевидным враньём, что с губ срывается сдавленное: — Врёшь. Врёшь, ты не можешь, ты… Раздаётся звон. Мозг не успевает за происходящим, коротит и выдаёт лаги; вот Мага задыхается, вот воздух ударяет во вдруг разжатое горло слишком широким потоком, смазывая всё перед глазами, а вот уже вся правая половина лица вспыхивает огнём. Тело живёт своей жизнью, съёживается, прикрывается заранее от нового удара предплечьями, но левое отбрасывают сторону. Ещё один замах. Успеть отдернуться не выходит, и хлёсткая ладонь приземляется на другую щеку, задевает край рта. Мага стискивает челюсти, чтобы не заскулить и не застонать от боли, а ему помогают — пальцы вминаются в его щёки, задирают голову наверх. — Я из-за тебя в животное п-превратился, видишь? — дребезжит, мяукает жалобно, отчаянно и страшно голос Миры. И набирает громкость: — Ты, блядь, рядом ходишь, лезешь, всё требуешь, постоянно чего-то требуешь, а я смотрю и думаю, только и думаю, как, каким образом, что именно я, сука, ещё должен сделать, как вывернуться, сколько подождать, чтобы тебя хотя бы п-просто поцеловать. Представляешь? Просто поцеловать, М-мага, потому что мне подумать с-страшно, что тебя трахнуть можно. Я всё это время, как ебанутый, просто хотел тебя. Себе, рядом. А ты… Ты мразь, Мага. Ты такая мразь, ты знаешь об этом? Мире больно. Видно, слышно впервые так ясно и жутко: Мира орёт от боли, Мира ломается изнутри и ломает его, стискивая и встряхивая в руках, Мира буквально умирает, не зная, куда себя девать, а что делать с этим — у кого спросить? Он же беспомощен. Он перед Мирой абсолютно недвижим, скован сам собой по рукам и ногам, ему страшно так, что губы трясутся в неслучившихся рыданиях. — Не надо. Мира, не надо, не говори так, ты… Ты же всё понимаешь. Правда? Давай я просто уйду. У-уйду, — несдержанный всхлип на гласной превращается в стон, — и ты успокоишься. А потом всё как раньше. Я тебе слова не скажу. Обещаю. Не вспомню, и прощу, и… Мага сначала говорит, а потом понимает, что зря. Доля секунды: говорят, что так, якобы, глаза вспыхивают, но на деле просто морщины собираются у Миры на переносице, гусиные лапки проявляются ярче, он вскидывается — и бьёт снова. Вскрик разрезает комнату, резонирует об стены. — Простишь? Мира отступает на шаг, и тело теряет опору. Сгребает в кулаке ворот футболки, рвёт его на себя, и ноги заплетаются, запинаются друг об друга. Грязно пинает в голень, и Магу бьёт под колени пол. — Ты меня простишь? Точно? Н-не перепутал, Мага? Когда-то ласковые, пальцы вплетаются в его волосы и дерут, заставляют выгибаться, смотреть наверх. Мага смотрит. Мира там, над ним, такой огромный и высокий, такой необъятный и недвижимый — обрётшая плоть Немезида, диковинное сказочное чудовище, что кажется: — Ты мне ничего не сделаешь. Мага подаётся ближе, вцепляется Мире в бока, хрипит эти слова не своим голосом, не понимает, откуда они взялись, но верит, что они правдивы. Мира не такой, Мира не станет, всё вокруг — просто самая страшная их ссора, у всех они случаются, и он снесёт это и стерпит, если так надо. Терпел же он, когда отец его бил? Потому что за дело. А потом всё снова становилось нормально. — Ты просто злишься, — торопливо шепчет, уговаривает он. — Я понимаю. Давай, врежь ещё, хочешь — делай, Мир, только… — всхлип, пауза; попытка сдержаться и не взнывать и не начинать умолять оказывается бессмысленной: — не уходи, пожалуйста. Пожалуйста, Мира, только не уходи. Ладно? Пообещаешь? И на секунду даже кажется, что Мира согласится. У него разглаживается лицо. Он будто бы успокаивается. Делает долгий вдох, мягче перехватывает волосы Маги, зажатые в кулаке, подтягивает его ближе и выше к себе, смотрит яснее. Мага почти слышит такое необходимое ему «ладно», почти видит возможный кивок — будто мультивселенная перед глазами дробится и показывает ему вариант будущего, в котором он не доводит Миру до такого состояния, а потом: — Ты так и не понял нихуя, да? И Мира роняет ладонь вниз, чтобы поддеть подол футболки. Месиво из эмоций, органов и сосудов внутри смерзается в один комок. Мага боится моргать, боится дышать, просто смотрит остановившимся взглядом на то, как длинные пальцы цепляют замок, чиркают ширинкой, шелестят шершавой джинсовой и мягкой синтетической тканью, стягивают штаны и трусы ниже неестественно нелепо и неторопливо — по очереди с каждой стороны, и не может сказать ни слова. Знает, конечно, знает, что будет дальше — не может не, но всё равно вздрагивает, отдёргивается назад, совсем по-детски сжимает губы, жмурится, отказываясь смотреть туда, когда слышит: — Открывай рот, Мага. Это не Мира ему говорит. Просто не может быть, что Мира: перед глазами другой человек, чужой, в лице — ни одной знакомой эмоции, в руках — ни капли выученной осторожности, в голосе — обречённая обоюдоострая сталь. Так звучат смертники, обматываясь взрывчаткой и зная, что скоро умрут, а не Мира, который обещал ждать и быть рядом, но Мага всё равно пробует до него достучаться. — Ты этого не хочешь. Слышишь? Не хочешь, просто не можешь. Ещё шаг к нему навстречу не виден, но слышен и ощутим: места между ними не остаётся, в затылок упирается стена, в нос ударяет запах, тёплый, пряный и кожистый. — Я сказал, открывай. Хлопковый край футболки Миры скользит по его лицу. От этого касания, легкого и удивительно ненавязчивого по сравнению со всем остальным, что было до, к горлу подкатывает комок тошноты; тело взмётывается, пытается отвернуться. — Не надо. Не надо, пожалуйста, я не хочу. Не хочу, слышишь? — Голос дрожит и трещит, Мага кусает губы, стискивает стучащие друг об друга зубы, а жар надвигающегося на него тела становится всё ближе и ближе, и волосы, намотанные на кулак, ноют всё больше. — Остановись. Остановись, я тебя прошу. Сделаю, что хочешь, хочешь — уйду, только отпусти. Мир? Щеки касается что-то слишком тёплое и нежное. Мага этого не выносит — дёргается всем телом, извивается в хватке, рвётся так отчаянно, как животное — из капкана, и снова всё смешивается перед глазами: пощёчина, ещё одна; третьей задевает ухо, в нём начинает звенеть. Мира склоняется и резко сдавливает углы его челюсти, так, что они размыкаются сами собой. Внутрь проталкиваются пальцы. На языке становится терпко и солоно, и горько от табачного дыма, пропитавшего кожу у самых кончиков, подушечки давят на самый корень, влезают почти до гланд, до новой волны тошноты, вынуждают захлёбываться слюной и воздухом, хрипеть. — Попробуешь укусить — я тебя выебу бутылкой, а не членом. Об неё т-точно зубы сломаешь. А потом засуну тебе её же в зад, сфоткаю на твой телефон и разошлю всем твоим братанам. Кивни, если понял. Мага распахивает глаза и видит перед собой белое пятно заострённого, ожесточившегося лица. Там нет ни милосердия, ни жалости. Кажется, Мире больше не жалко даже самого себя, а значит, точно не жалко Магу. Кажется, всё это — не враньё и не истерика, а значит, другого выхода не остаётся, и выбор только один, наконец-то только один — еле-еле качнуть головой сверху вниз, снова прикрывая веки. Мира давит ему на нижние зубы, больно зажимает язык в пальцах, вытаскивает его наружу. Медленно-медленно подталкивает ближе к себе. Рецепторы регистрируют: между губ проталкивается чуть мягкая, тёплая плоть, ноздри щекочет мускусный запах, на слизистой рта истаивает едва уловимый привкус. Ещё не до конца вставший член толкается глубже, Мага вздрагивает по инерции и мычит. По лицу начинают катиться слёзы. — Губы сожми н-нормально. Ледяная ладонь хлопает по щеке, действительно, просто хлопает — по сравнению с предыдущими это и не удар вовсе, и остаётся там же, запутывается в волосах на виске несоотносимой с происходящим лаской. Мира держит его так, как держат что-то очень дорогое и ценное, но реакция, реакция-то всё равно одна: Мага всхлипывает, жмурится от этой мягкости сильнее прежнего, сцеживая влагу с ресниц, глухо скулит и всем телом пытается увильнуть, отстраниться, податься назад, даже когда сбегать некуда, когда бархатистая наощупь головка скользит наружу и внутрь, надавливает на мягкое нёбо, перекрывает возможность глотать воздух. Это так дико. Так странно. Член пульсирует, наливается кровью, тяжелеет прямо на языке, почувствовать можно едва ли не каждую его венку, и Мира прерывисто вздыхает где-то выше, а Мага все ещё заставляет себя воображать: этого не существует. Пока ничего не видно, пока его глаза закрыты, этого просто нет, это происходит не с ним. Он ведь сам не делает ничего, не подаётся навстречу, даже не выполняет, что Мире надо, значит, все ещё в порядке? Значит, он ещё в порядке? — Мага? Руки Миры снова приходят в движение. Одна смахивает волосы со лба и перехватывает пряди на макушке, другая скользит ниже, размазывает жидкую соль по коже. Пальцы лезут внутрь рядом с членом, оттягивая угол рта, собирают на подушечки слюну, растирают её по губам, а потом пропадают вовсе. — Ты от меня всё равно не съёбешься. Знаешь об этом? Мага повторяет про себя: «Я ничего не слышу. Меня здесь нет». И весь обмякает, покорный, падает спиной назад, на стенку, интуитивно пропуская воздух носом. Ему кажется, так всё и будет. Унизительно медленно, вымораживающе неторопливо. Он почти свыкается со своим положением, вгоняет ногти в собственные бёдра, чтобы унять дрожь, ловит незамысловатый, почти медитативный ритм, заставляя себя не думать ни о чём, но Мира… Очевидно, Миру это не обманывает, потому что в следующий момент его бёдра навстречу дёргаются сильнее и быстрее. Темп нарастает, и Мага не замечает, в какой момент у него не остаётся ни одной секунды для вдоха: каждый новый толчок крепче впечатывает его в стену, отзывается позорным громким хлюпом, вгоняет член всё глубже и глубже. Один новый рывок — и нос сминается об нежную кожу в паху, утыкается в мягкие волоски, а горло сводит судорогой, кашлем, волной тошноты. Мага задыхается, захлёбывается, панически пугается того, что сейчас его вывернет прямо Мире под ноги, а Мира шипит и подаётся назад, только когда начинает казаться, что мозг просто не выдержит и отключится. — Дыши. Д-давай: вдох, выдох. Я н-не хочу, чтобы ты у меня на члене помер, ага? Ствол шлёпается на щёку, мажет чем-то вязким кожу, трётся об неё. Головка задевает губы, и Мага понимает, что Мира ею их, распахнутые и через силу хватающие воздух, будто бы обводит, легко надавливая. В голову приходят правильные слова: это противно, гадко, омерзительно до дрожи. Так ведь надо расшифровывать, да? Вот эта дрожь, сотрясающая тело, вот этот жар, накаляющий кровь, они же говорят только об одном — он был прав, ему не нравится, он не может, он просто не в состоянии представить себя с Мирой, он не такой? Мира продолжает размеренно и тихо, будто делится чем-то важным, интимным, личным: — Не представляешь, сколько я об этом думал. Вот с того с-самого момента, когда ты… Помнишь, в номер ко мне припёрся? Со мной парень был, похожий на тебя. Я только так ещё мог представлять, что т-трахаю тебя, не просто хуй пойми кого. А потом с-совсем ебнулся. И всё начинается заново. Толчки, мокрые звуки, нехватка кислорода. Мира растягивает его горло, выбивает хрипы и меняет их на собственные вдохи, густые и шумные, вынимает член почти до самого конца и размашисто въезжает обратно, вколачивается остервенело. Мага просто перестаёт справляться — на одном новом движении наружу раскалывается на звонкий умоляющий стон, лишающий остатков воздуха в лёгких. Почему-то этот стон Миру останавливает. Мага даже распахивает веки, испуганный этой паузой, означающей неизвестность, тянется выше, стараясь даже взглядом не касаться… того, чего он видеть не должен, и находит лицо Миры, его глаза. Его голодные, пропащие, страшные глаза. — Чего скулишь? Со стороны на себя не посмотреть, никак не узнать, что Мира видит там, в его лице, но Мага кожей чует: что-то незримо меняется, Мира становится внимательнее и цепче. — А ну… В самую последнюю секунду тело подсказывает, помогает Маге и истерически стремительно дёргается, чтобы колени, упертые в пол, сжались между собой. Но это не помогает: Мира вытягивает его, заставляет подняться и без всякой заминки накрывает ладонью пах поверх мягкой ткани штанов. В глазах светлеет. Стыд огнём прокатывается по спине от загривка до самой поясницы, скручивает кишки, выворачивает наизнанку; бёдра сами по себе подаются навстречу, там, внизу, всё начинает гореть так резко и очевидно, будто снова найден контакт между головой и нервными окончаниями. Мага вскрикивает отчаянно и жалобно, вцепляется в руку Миры, бесплодно рвёт её от себя. Частит: — Не трогай. Не трогай меня, не… — Это что ещё за хуйня? — обрывает его неверящий шелестящий шёпот. Пальцы ощупывают член Маги, будто трогают породистую собаку: сжимаются под головкой, оборачиваются вокруг ствола, горстью прихватывают потяжелевшие яйца. Это стресс. Мага знает, что с ним так бывает — просто ни с того, ни с сего, от испуга. Точно как в тот самый раз, о котором вспоминает Мира: ему же не понравилось, совсем не понравилось то, чему свидетелем он по несчастливой случайности стал, но и пяти минут подряд под ледяным душем едва ли хватило, чтобы тело успокоилось, а теперь… Теперь кажется, что Мира лезет в его нутро, забирается по локоть между органами и дёргает там за какие-то нити-сосуды, нити-нервы, а не касается между ног, и ничего удивительного, что это просто случилось. — Это не я, — выдавливает он, — я не виноват. И давит Мире на предплечье, вгрызается ногтями под его кожу, счёсывает верхний слой эпителия. Мира не реагирует. То есть, реагирует, но не так, как надо: совсем не понимает, не слышит, не верит, сухо хмыкает, отпускает, но перехватывает запястье Маги, сдавливает уже его до онемения. Вроде бы, можно даже подумать о том, чтобы попробовать вывернуться, но он всё ещё нависает сверху — как от него бежать? Куда от него бежать? — С тобой просто сразу так и надо было, что ли? Чё ты раньше то н-не сказал? — звучит едко, с колкой ухмылкой, и ощущается так же, будто кислотой по рваным ранам. — Я бы понял. Что-то страшное слышится за этими словами, но Мага не понимает, что именно: чего ещё Мира от него хочет? — П-понял бы, что ты, Мага, обыкновенная шлюха. Дыхание перехватывает. Мага съеживается в комок, и сам не понимает, от чего скулит — от слова, бьющего наотмашь хуже любой пощечины, или от того, что Мира хватает его за шкирку, за воротник футболки, как провинившуюся псину, и протаскивает к себе навстречу. Не хочешь упасть и вытереть ковёр лицом — подставишь ладони, а подставишь ладони — поползешь. Вот он и ползёт, переставляет колени по инерции раз, два. Жёсткая хватка обручем стискивается поперёк его тела, прибивает локти к рёбрам, вздёргивает в воздух; Мага взвывает и извивается, пихает Миру пяткой в голень, виснет у него в руках всем весом, чтобы выдраться, и падает. Падает прямо на постель, погребённый тяжестью чужого тела. Над ухом раздаётся: — Тебя просто заставить надо было, да? Может, ты ещё всё это время т-тоже трахаться хотел? Попросить-то харам, получается, стрёмно. По-человечески никак. А от натуры не сбежать. Я тебя в рот выебал, Мага, даже разрешения не спросил, и у тебя стояк из-за этого. Понимаешь, что это значит? Вдохи и выдохи, сопровождающие паузы, трогают кожу на шее, вздыбливают её мурашками, проедают язвы глубиной до самой души. Всё, что говорит Мира — враньё, ложь. Эти слова никогда не были правдой, ею быть не могут и не будут: Мага столько раз повторял про себя, что может с собой справиться, может сохранить собственное достоинство, может остаться хорошим, чистым человеком, что даже смог убедить сам себя. Никогда не прикасался к себе. Не смел думать о Мире, а если думал, если оставался с дырой в груди, заполненной удушливым жаром после очередного раза, когда Мира распускал объятия и уходил, поступал просто — морозился под душем до синюшности губ, вгонял ногти в ладони до крупных алых отметин. Отвлекался так или заводил паб и всматривался в экран до глубокой ночи, до рези в глазах, до невозможности думать о чём-то ещё кроме подушки. — Это значит, что я был прав. П-просто прав, Мага, ты — мразь трусливая. Сам себя заебал, и мне всю душу вывернул. Мага шарит по постели, пытается найти опору, избежать ощущения вдавливающегося между ягодиц члена, выползти из-под Миры, но ему не дают: Мира ловит одно его запястье, второе, сгребает оба в одну ладонь и задирает над головой. Другая касается поясницы, обнажившейся из-за задравшейся футболки, и лезет дальше, смещая ткань выше. Тело крупно вздрагивает раз, два, ещё и ещё — позвоночник прижигают сухие губы, торопливые мелкие поцелуи, обрушивающиеся на спину, превращаются в болезненные укусы: Мира сжимает зубами кожу, натянутую на рёбрах, оттягивает её до треска капилляров, хрипло стонет, как до смерти голодное животное, добравшееся до шматка мяса, и мажет языком по каждому новому следу, который — Мага уже понимает — там обязательно останется. Это грязь. Грязь в чистом, неподдельном виде, но Мага вскрикивает от каждой следующего укуса не потому, что это больно, а потому, что каждый раз импульсом ударяет в низ живота, выкручивает ноющие яйца, вынуждает вжиматься пахом в постель. Футболка валиком скатывается у него на загривке. Мира метит его плечи, трётся об лопатки щекой удивительным кошачьим жестом, так отчаянно и исступленно, что к горлу снова подкатывают сухие рыдания, на языке превращающиеся в еле слышимые слова: — Тогда почему? Почему, Мир? Зачем ты сейчас… — Хочу знать, ради чего я въебал два года. Звучит подобно приговору. И приговором же становится рука, влезающая под резинку штанов: она стягивает мягкую ткань вместе с трусами ниже, сжимается на ягодице, протискивается под живот. Мага думает, что так всё и случится — Мира просто сдёрнет с него шмотки и порвёт пополам, не останавливаясь на секунду, будет боль и будет кровь, здесь, на этой постели, он, наверное, и откинется, не вынесет происходящего, а значит, нет смысла сопротивляться — всё и так уже почти случилось. Никто ему не поможет, никто его не спасёт. Он всё равно сопротивляется: вдавливается весь в матрас, мешая себя раздевать, ёрзает, и после нескольких попыток Мира заёбывается. Распрямляясь и поднимаясь на колени, сжимает его бёдра, рывком переворачивает на спину, одним движением стаскивает все тряпки до колен. Постыдно полураздетый, Мага изворачивается и упирается лбом в собственное задранное предплечье: лишь бы не видеть, не думать, ни секунды ни размышлять о том, что Мира перед собой видит. Сухая ладонь касается его члена, оглаживает снизу вверх, скользит выше — тревожит волоски, дорожкой тянущиеся к пупку, щекочет ямку у солнечного сплетения, пальцы сжимают и оттягивают, царапают сосок — едва хватает самообладания, чтобы сдержать стон. — На самом деле тебе напиздели, Мага. Представляешь? Вот это всё, — Мира смещает ладонь, вырастает над ним, закрывает собой от света лампочки опять и склоняется ниже, дыханием согревая потревоженную кожу, — не гадость какая-нибудь. Это приятно. Я тебе даже, так уж и быть, п-покажу. Тело простреливает новой вспышкой: груди касается тёплый язык. Мага не знал, что с мужчинами тоже так бывает, прямо как с женщинами, а теперь, когда на затвердевшем комке плоти смыкаются зубы, изгибается под Мирой дугой и вгрызается в собственное плечо, чтобы не орать. Это ярко и больно, удушливо и страшно, так хорошо, что хочется вырвать собственное сердце из-под рёбер — может, хотя бы так он не будет ничего чувствовать? Руки его вдруг оказываются совершенно свободными. Но это перестаёт иметь хоть какое-то значение — всё тело горит, в мозгах — короткое замыкание, сообразить, где он, кто он и зачем он существует, становится невозможно. А потом Мира сползает ниже, сдёргивает штаны вниз окончательно, расталкивает бёдра в стороны, придавливает их предплечьями и притирается щекой к его члену. За одну секунду Мага понимает, что будет дальше, и весь застывает. Сначала думал, что страшно — это прикоснуться, потом — что подставиться и не пережить боли, а сейчас до него доходит смысл сказанных слов. — Не делай этого, — до странного ровным, почти мертвенным шёпотом просит он. Откуда-то берётся вязкое, мерно гудящее в голове самообладание — таким тоном разговаривают с психами, которые собираются покончить с собой. — Бери, что хочешь, я… Я тебе разрешу, но только не так. Только не так, Мира, слышишь? У Миры глаза дикие и горящие, и улыбка такая же, продирающая морозом до костей. — Мне н-нахуй твоё разрешение не нужно, веришь? Я хочу, чтобы ты меня умолял тебя выебать. Как я, чтобы мне просто рядом можно было. Пальцы щекотно трогают внутреннюю сторону бедра, соскальзывают к промежности. Мага едва успевает поджаться, закрыться, не пропустить их ближе, а Мира небрежно смачивает собственные губы слюной, распахивает их и надевается на член ртом, берёт сразу глубоко и жадно, скользит языком по всей длине так, словно делал это тысячу раз. Поясницу стискивает жаром, ясный и громкий надрывный стон раздирает грудную клетку, и это означает одно: в конце от Маги не останется ничего живого. Никто и никогда не делал для него ничего подобного. Некому было: всё, что с ним случалось — одна Мари, сумасшедшая, психованная девчонка, с которой он спать — спал, уговоренный и прижатый к постели, потому что так «по-взрослому», и вообще, «мы современные люди», но позориться ей не позволял, и сам до такого не опускался, хотя знал, как бывает. Это же унизительно, извращённо: в кошмаре не представить, чтобы кто-нибудь всерьёз, сам захотел туда ещё и ртом, и языком, и… И Мира стонет у него на члене оглушительно громко, так, будто ему действительно нравится. Или больше, чем нравится; Мага не понимает, совершенно ничего в этом не смыслит. Этот звук вибрацией в глотке воспаляет каждое его нервное окончание и ополаскивает внутренности кислотой. Посмотреть вниз страшно. Потерянный, выжженный изнутри от противоречий, разбирающих его на детальки конструктора, он просто хватает ртом воздух и накрывает предплечьем глаза. Хочет сбежать от Миры в свою голову, не позволить ему забраться хотя бы туда, обещает себе, что всё равно ни за что не поддастся и не сделает навстречу ни единого движения, но куда там: его смывает, сносит ощущениями. Мокрый язык скользит по стволу, тычется в выемку на головке, вылизывает чувствительное место под уздечкой. Щеки, совершенно шелковые изнутри наощупь, обхватывают теснее. Жёсткие пальцы въедаются во внутреннюю сторону бёдер, — Мага уверен, что там останутся синяки, — и смыкаются под коленями. Связки трещат. Мира раскрывает его под немыслимым углом, и от режущей боли он взвывает, но вой превращается в стон — головка члена проваливается в податливое горло, яйца щекочет мягкое прикосновение языка — как это вообще можно сделать, оставаясь здравомыслящим человеком? — Прекрати. Пожалуйста, пожалуйста, прекрати, я не могу, не могу, мне… Мне плохо так, что я сейчас сдохну прямо под тобой, а если переживу, кажется, вспорю себе вены сразу, как только это кончится. Мира снимается с члена с мокрым хлюпаньем, утирает губы, и всё ради того, чтобы бросить: — Помолчи. Или нет. Или ради того, чтобы рот сменился ладонью, обхватывающей ствол накрепко. Мага слабо дёргается, подаётся к этому прикосновению, слишком нужному и воспринимающемуся малодушным телом слишком правильно, и тут же, споря с собой, закусывает костяшки собственных пальцев, вгрызается в них со всей дури: урод, какой же урод, какой испорченный, сломанный слабак, конченный выблядок. За вспышкой ярости он просто не замечает, как Мира склоняется и вжимается лицом между его ног. Дыхание обжигает мошонку, мокрые губы трутся об неё, прихватывают тонкую кожицу. Нос мягко поддевает плоть, у Маги перехватывает дыхание, ещё секунда — и шершавой влажностью, тёплым языком Мира притрагивается к нему там, где… Где просто не может. Где нельзя. Где никто и никогда в жизни к Маге не должен был прикасаться. Тело подбрасывает на постели; Мага орёт, выжигая весь кислород в лёгких, рвётся, пытается пнуть Миру, вскидывается и вцепляется в его волосы, дерёт за них, не разбирая, что творит, надрывается: — Нет. Нет, нет, нет, уйди, не трогай! На пальцах остаются единичные тоненькие волоски: Мире плевать, Мира выдёргивает их сам, вмазывается языком между ягодиц, давит на вход, лижет широко и с силой, и лицо у Маги становится совсем мокрым. Рыдания, разбитые и бессильные, трясут всё его тело, он лупит Миру по затылку, выворачивается под ним, обезумев, что-то кричит и требует, просит, умоляет, а там, внизу, жжёт возбуждением, грязным, отвратительным и густым, неестественным, таким омерзительным, что носить его в себе кажется чем-то невозможным. Мире надоедает. Какой-то из ударов выходит слишком точным, и он выпрямляется рывком, нависает над Магой. Казалось, что максимум силы, которая есть в его ладони, уже известен, но ещё одна пощечина, костяшками по самой скуле, наотмашь, резко и страшно, выбивает все мысли из башки и на несколько долгих секунд останавливает даже слёзы: Мага просто замирает и смотрит на него, не думая ни о чём, и видит даже в его глазах что-то похожее на ошарашенность или страх. Пользуясь моментом, осторожно ползёт выше по постели. Хочет выбраться, выпутаться, отпихнуться, и Мира позволяет, позволяет, это становится почти похоже на возможность сбежать, но стоит освободить ноги, пихает его в бок, стискивает запястье, переворачивает на живот и заламывает руку так, что всё белеет перед глазами. — Если будешь орать дальше, — начинает он снова, седлая его бёдра и зажимая их между своих, — кого-нибудь разбудишь. С-сюда придут и увидят тебя с голым задом. И со мной. Тебе это надо? Представляешь, что будет, если кто-нибудь узнает, что у тебя стоит, когда тебе отлизывают, как девке? Магу продирает вящим ужасом. Он не успел подумать, не успел даже представить, а теперь эта картинка встаёт перед глазами, как живая, и из груди сам по себе вырывается новый вой, тихий, задушенный подушкой. — Нет, н-нравится тебе такое — пожалуйста. Хочешь, я даже сам позову кого-нибудь, а? Мне это сделать, Мага? Сил хватает только на неразборчивый шёпот: — Нет. Н-нет, я… Я не буду. Обещаю. Больше не пошевелиться и не сдвинуться. Мира всей тяжестью прижимает его к постели, дёргает влажную от пота скатавшуюся футболку, стаскивает её до конца, неторопливо оглаживает всё от загривка до спины и остро щиплет кожу на ягодице. — Я сегодня и так трахаться собирался, знаешь? Думал, щас п-поеду в клуб, кого-нибудь бухого тоже ещё успею, найду там. Мне надо было. Даже п-подготовил всё, а тут… Спину обдаёт теплом; ладонь Миры появляется в поле зрения и лезет под подушку, перед глазами у Маги проносится кулак с зажатыми в нём непонятным бутыльком и знакомыми блестяшками фольги. — Тут ты. Что-то умирает внутри вместе с этими словами. Потихоньку, ужасно медленно. Просто отваливается кусками и перестаёт иметь ценность. Мага и так уже понял: он принял херовое решение, ему не надо было никуда ходить, не надо было искать ни тепла, ни поддержки у человека, который точно в таком же состоянии, как и он, но что теперь исправлять? — Так что я ни при чём. Сам пришёл, сам захотел остаться. Твои проблемы. Тебе их разгребать. Что-то жидкое и холодное широкой струей капает в промежность. Разгорячившиеся пальцы собирают влагу и втирают её в кожу, надавливают на анус, другая ладонь размашисто опускается на ягодицу позорным шлепком, оттягивает её в сторону, мнёт. Над головой слышится: — С-сразу видно, никто не трогал. Такой красивый тут. И из груди вырывается вымученный беспомощный стон, означающий неведомо что. Беззвучные слёзы, и без того понемногу, практически фоном лившиеся всё это время, окончательно вымачивают подушку под Магой, но зато остужают полыхающие щёки. — Столько думал об этом думал. О тебе, — переходит Мира на пробирающий до костей шелест, прижимается грудью к лопаткам, трогает мокрым поцелуем шею. — Представлял, какой ты узкий должен быть, как стонать будешь. И н-ненавидел себя за это просто пиздец как. Ты же чистый, типа. Невинный. А я тут… В мыслях колотится: «Молчи, молчи, ради всего святого, Мира, молчи и не произноси этого вслух, я не вынесу». — А мне очень хотелось, чтобы тебе было хорошо. Чтобы ты понял, что так, со мной, т-тоже можно. Приятно, н-не страшно. Я об этом просто, блять, мечтал. Он вслушивается в голос, горький и хриплый, неторопливый, надтреснутый, так знакомо запинающийся на смыкающихся звуках, и верит, верит каждому слову, потому что не верить нельзя — это же Мира. Все ещё его Мира, который всё это время оставался рядом с ним. Терпел, сдерживался, деликатно и ненавязчиво отстранялся, если просыпался рядом с Магой с очевидной, естественной утренней эрекцией, прятал глаза, когда надо, не пялился в общей душевой на буткемпе, подставлял плечо каждый раз, когда в этом была необходимость. — Ты можешь ничего не делать, — выдавливает он из себя, снова пробуя до Миры достучаться. Старается звучать покорно и мягко, так тихо, как только возможно, не вздрагивать под руками, мнущими ягодицы, и не шарахаться от каждого нового жгучего прикосновения губ к шее. — Ты ещё можешь, Мир. Просто остановись, и… И всё нормально будет. Пожалуйста? Мира молчит тягуче долго. Кружит вокруг мышц, пульсирующих от трения без всякого желания Маги, разглаживает складки, замедляется. В последний раз кажется, что, может быть, всё-таки ничего не случится, но слух разбирает ровное, лишённое всяких сомнений: — Нет. И тело откликается нервной судорогой: в него толкается первый палец. Мага перестаёт дышать, застывает, напрягается каждым мускулом под Мирой, пытается принять: ещё не больно, но чужеродно, дико, страшно, непонятно. Хочется вытолкнуть, хочется вывернуться, хочется никогда больше не испытывать ничего подобного и сжаться сильнее. Мозг ещё не осознаёт ничего до конца, но вот это простое движение — вперёд и назад, и тихие слёзы снова обращаются глухим, обречённым стоном навзрыд. — Т-тише. Тише, Мага, сейчас будет лучше, — шепчет Мира так ласково, что в горле встаёт комок. Мага выталкивает его солёной водой, ревёт обессиленно, смиренно, разламываясь на куски, оплакивает себя и Миру, словно мёртвых, а они и правда мёртвые — прямо сейчас Мира их обоих травит, режет и распинает, когда давит ещё и проталкивает внутрь второй палец. Всё смазывается. Зад горит, паника подкатывает, затапливает сознание. Чувства неописуемы, не приспособлены о том, чтобы о них говорить: Магу тошнит и знобит, он задыхается, на каждом движении наружу пытается увильнуть и сняться с втапливающихся в него костяшек, и при этом осознаёт — тело просит ещё и ещё. Глупое, мягкое, слабохарактерное тело. Мира трогает что-то внутри осторожно и медленно, сгибает пальцы, растягивает мышцы и надавливает. Мага гортанно вскрикивает, затыкает себя подушкой и дрожит. Внутри распускается цветком возбуждение, ядовитое и нежеланное, ненавистное, нужное. — Поднимись. Ничего не происходит. У Маги выходит только помотать башкой из стороны в сторону: он цепляется за себя, за своё все ещё отказывающееся сдаваться нутро, и сопротивляется бесцельно, просто потому, что должен. Ягодицу обжигает размашистый шлепок, ещё один, пальцы вгоняются глубже. — П-поднимись, сказал. На колени встань просто, ну? Вместо ответа — несогласный упрямый скулёж. Тогда Мира обхватывает его поперёк живота и вздёргивает сам. Всё равно зажимает колени между своих, не давая сдвинуться, но давит на поясницу, заставляя прогнуться, и подлезает ладонью ниже — обхватывает член. Мага вдруг понимает, какой он у него мокрый, и… И до сих пор налитый кровью, твёрдый. Нуждающийся во внимании настолько, что от сдержанного движения сверху вниз горло дерёт нерождающимся стоном. — Вот так. Лучше же, скажи? Самое страшное: Мира прав. Снизу — мягкая рука, движущаяся в неторопливом темпе, сверху — пальцы, растирающие чувствительное нутро, ещё два, или уже больше. Тело горит в лихорадке, будто под температурой в сорок градусов, плачет солёным потом и смазкой, которую большой палец собирает с головки и размазывает по стволу. — Ты бы себя видел. Тебя ч-часами так трахать можно, даже пальцами, просто смотреть, какой ты… Мага пугается. Того, что услышит дальше: какой растянутый? Какой возбужденный? И того, что Мира, и правда, так и сделает. Что всё это будет длиться и длиться, что он будет скулить и течь Мире в руку, и никак не сможет всё остановить, а значит, свихнётся или позорно начнёт поддаваться, просить, умолять, вилять задом и подмахивать. Поэтому слова подстёгивают его, заставляют торопиться, перебивать: — Сделай уже это. Мира замирает глубоко внутри него. — Что это? — То, что ты… хочешь. — Я говорил: хочу, чтобы просил ты. Сможешь, Мага? Или так и будем, — новый толчок, в пояснице дёргает от болезненного удовольствия, никак не синхронизирующегося с Магой, раздражающего, не имеющего права существовать, — пока ты не справишься? И Мага думает обречённо, почти равнодушно и страшно: а какая уже, в общем-то, разница? Он же уже проиграл. У него был член во рту. Ему в зад напиханы пальцы. Мира отсасывал ему, Мира его разлизывал, Мира его переметил от загривка до бёдер и уже не оставил ни одного живого места снаружи, так есть ли смысл беречь ещё что-то, что осталось целым глубоко внутри? То, что он называл достоинством и верностью в себе, оглушительно хрустит и трещит, грохочет и звенит, будто кто-то опрокидывает бабушкин сервант и колотит всю хрустальную посуду. Мага приподнимается на локтях, вглядывается растерянно в узор на наволочке, и говорит ему, именно этому узору: — Возьми меня. Пожалуйста. Слёзы больше не текут. Даже они имеют свойство заканчиваться. А Мира не издевается, не строит из себя злодея, не язвит. Тихо роняет: — Спасибо. …будто ему важно было это услышать, будто эти слова в действительности могут его оправдать, как-то спасти от собственных поступков, и с влажным звуком вынимает из него пальцы, кладёт ладонь на поясницу. Мага покорно гнётся глубже, упирается лбом в сведенные перед собой руки, шире расставляет колени, заранее зная, что, если не сделает этого сам, их распихают насильно. Сдаётся. Прекращает всякие попытки уйти от себя самого, от Миры, от той цены, которую он должен платить за глупость, жадность и эгоизм. Странное ощущение: со щелчком затянутая в латекс, головка члена притирается к его ягодицам, к растянутому входу, и вдруг вокруг начинает пахнуть медицинским кабинетом. Мага вздыхает рвано и судорожно, комкает простыню в руках и сознательно расслабляется, позволяя себя заполнить. Сколько это длится, ему не посчитать и не запомнить. Мира большой, распирает его так, что, кажется, дёрнешься — и разломаешься напополам, щедро делится глухими, рваными стонами, вцепляется в бёдра, как утопающий — в спасательный круг. Только Мага — вовсе не круг, он детские нарукавники, от которых почти нет никакого толка: может только всхлипывать и дрожать, с ужасом наблюдая за тем, как тело его предаёт. Меняется ритм. Меняются движения: Мира то скользит внутри медленно и в полной тишине, то вбивается так, что сыплются искры из глаз и сдавленные вскрики изо рта, то гнётся к нему, целуя плечи, то выпрямляется и насаживает на себя размашистыми рывками. Магу качает из стороны в сторону, слепит извращённым, вынужденным наслаждением, приходящим совсем не сразу, и в какой-то момент это просто случается: он стонет сам, хрустит позвонками, подставляясь, хнычет, дёргается бёдрами навстречу, потому что надо ещё. А ведь так долго боролся. Так долго сопротивлялся, гнал от себя эти мысли, так сильно хотел быть хорошим и правильным, чтобы отец гордился, чтобы никто не тыкал пальцем, чтобы не было единого повода самому себя ненавидеть. Вот цена всех его принципов: кожа бьётся о кожу, тяжёлые яйца шлёпаются об ягодицы, Мира меняет угол, проезжаясь головкой по простате на новом движении внутрь, и от этого хорошо так, что руки трясутся и слабеют. Очевидно, чувствуя, как он обмякает, Мира обхватывает его поперёк груди и тянет на себя, заставляя выпрямиться. Усаживает на свои бёдра, опускает одну ладонь между ног, оборачивая ею член, а другую опускает на горло, сдавливая уже знакомо, почти привычно. Не лишает кислорода, нет. Прижимает к себе, прижимается губами к его шее сам. — Хочу видеть, как ты кончишь. Со мной. Из-за меня. Сможешь, Мага? Мага знает: теперь сможет. Теперь он, кажется, тоже сможет всё, что угодно, потому что отказываться не имеет права: он испорчен. И не выкинет его, поймёт и примет только один-единственный человек. Мира дрочит ему торопливо и сильно, вбивается внутрь в том же темпе, и нет ничего удивительного в том, что совсем скоро это происходит: раздаётся бессильный скулёж, его кулак пачкается густыми белыми каплями. Но ничего не заканчивается. Градусы в крови не дают Мире кончить быстро, он стискивает Магу, как мягкую игрушку, натягивает на себя, потом роняет его обратно на постель, разворачивает к себе лицом. Мага смотрит всего секунду, и отводит глаза, отворачивается, покорно разводит колени. Этого хватает, чтобы Мира втолкнулся в него снова, навалился всем телом, загнал член глубже, задрал его колено выше. Стена качается у Маги перед глазами. Тело ноет по-новому, чувствительное и разбитое оргазмом, но не пытается сопротивляться и даёт Мире всё. Больно — не страшно, слишком ярко — плевать, хочется выть, когда растертые мышцы снова растягиваются вокруг головки — без разницы. Главное, что Мира шумно дышит в ухо, мелко целует в висок, что-то бессвязно шепчет и получает, чего хочет. — Дай я… У Миры не получается договорить, но Мага уже заранее на всё согласен, и когда вспревшая рука обхватывает его щёку, разворачивает обратно к подсвеченному лампой лицу, просто слушается. Позволяет Мире на своих глазах выскользнуть из тела, стащить резинку и додрочить, выплеснуться на измятые бёдра, залить спермой зад и размазать её по промежности. Всё наконец затихает. Мира растерянно водит пальцами по белым лужицам у него на коже ещё несколько минут, а Мага глядит на него, вдруг превратившегося в самого обычного, самого понятного ему человека — вымотанного, поломанного, уставшего, ошарашенного. — Хочешь… воды? — Хочу. Шуршит кровать, давят на уши мягкие, еле слышимые на самом деле шаги. У Миры всё валится из рук, полная пластиковая бутылка упруго прыгает по полу, стаканы звенят, ничего не клеится. Мага пьёт, не чувствуя ни вкуса, ни облегчения, а он хлебает из горла того самого почти закончившегося вискаря и идёт распахивать окно. Когда начинает тянуть холодом и дымом, приходится прикрывать себя одеялом: болящее тело отзывается ознобом. Сгорает одна сигарета, вторая. Вид на сгорбленную спину и встрепанный затылок, на следы пота на так и не снятой футболке не надоедает и не мозолит взгляд, и всё равно молчание ощущается странным. Никто не учил Магу, что говорить в такой ситуации и что делать, когда внутри оказывается выжженная пустыня, а тот, кто виноват в этой катастрофе, стоит совсем рядом, но что-то противно и жалобно звенит в груди. Перед глазами всплывают картинки, в голове начинают звучать какие-то здравые мысли. Он вспоминает ту самую первую ночь, вспоминает, каким полным надежды и отчаянным Мира был тогда, когда потянулся к его губам, и нарушает тишину рассеянным, почти случайно валящимся с губ: — Ты меня так нормально и не поцеловал. Мира отзывается, оборачиваясь к нему через плечо: — А ты хочешь? — Теперь? Раздаётся тихое хмыканье. Хотя ничего смешного в этом, на самом деле, и нет: теперь Мага уверен, что сможет и захотеть, но только Миру. Вся эта история была же только о нём. Пауза затягивается. Становится неловко, у Маги слипается кожа между бёдер, он поднимается с постели тоже, ищет взглядом, чем себя вытереть, зависает, дезориентированный, а Мира стреляет в него, не целясь и не предупреждая об атаке: — Я ухожу из команды. С Димой у-утряс уже всё. Он отпустил. Инт кончится, объявят всем. В груди ёкает. Мага поднимает на него глаза, ещё не всё до конца понимающий, пялится, теряя дар речи, хлопает глазами, пытаясь проморгаться, и открывает рот, чтобы что-то ответить, но не находит слов. Ему кажется: Мира идиот. Кто рассказывает о таком не к месту, невпопад? Почему именно сейчас всё это должно звучать? Зачем он вообще делает то, что делает? А потом до него доходит: так Мира кается в том, что мудак, и объясняет, почему ни одного поцелуя так и не случилось. — Ты… Ты поэтому?.. — Да. — И теперь ты… — Да, Мага. Я ухожу. — А если бы я согласился? Сегодня согласился, сразу? Ты же пообещал, что если я откажусь, то мы больше не... Что мне нельзя будет к тебе, а если… — Не было такого. Я тебе выбор дал, и ты выбрал. Но что всё останется, как раньше, н-не обещал. Всё холодеет внутри и всё обретает смысл в сознании. То, как Мира смотрел, будто заранее обречённый на неведомое горе, то, как касался, как требовал. «Хочу знать, ради чего я въебал два года». Получается, узнал? — Шутишь? Мира тушит сигарету в стакане, пристроенном под пепельницу, и в него же опускает взгляд. — Я не хотел, чтобы так было. Но ты пришёл. И не ушёл. И теперь я т-точно… — Он запинается, захлёбывается словми, утыкает лицо в ладони, накрывает пальцами глаза, трёт так их, что чуть ли не выдавливает. — Точно знаю, что у нас бы ничего никогда не вышло. Ты бы просто не стал, если бы я не... Не заставил. А это же пиздец, Мага. У Маги дёргаются углы рта. Он задирает лицо к потолку, надеясь, что инерция как-нибудь сама справится с сыростью, которую он разводит опять, но ничего не выходит. Пара солёных капель катится по переносице, щекочет ноздри и губы, затекает в приоткрытый в попытке набрать побольше воздуха рот, жжёт язык. — Понял, — откликается он и корит себя за голос, вдруг ставший несуразно высоким. — Я всё понял, я… Нужно одеться. Нужно быстрее схватить шмотки, успеть раньше, чем его разобьёт истерикой, но не получается даже сразу сообразить, как правильно натянуть на себя штаны. Это выводит из себя; Мага просто сдёргивает одеяло с кровати и заворачивается в него весь, зажимая свои тряпки под мышкой. Бежать. — Пойду. Вот теперь пойду. Мира окликает его у самой двери. — Мага, слушай… Одного взгляда на его лицо, подсвеченное и тёплым жёлтым светом лампы, и голубовато-серым светом начинающегося пасмурного утра, хватает, чтобы понять: там, на языке, какие-то извинения. — Не надо. Я сам виноват. Кто бы ни встретился по пути, ему плевать, уже совсем, абсолютно не имеет важности ничего — пусть смотрят. Мага несётся, гонимый болью и страхом, мчится, как на пожар, как люди спешат донести всё самое дорогое и ценное до безопасного места, а когда хлопает дверью собственного номера, вдруг понимает, что беречь было нечего. В комнате прохладно и совсем тихо. Пахнет свежим бельём, средствами для уборки, его собственным парфюмом. Валяются наушники, которые он сдёрнул, когда решил, что не выдерживает и Миру увидеть всё-таки нуждается. Рыдать можно, никто не увидит и не осудит. Но совсем не хочется и не можется. Автоматически, в туманном мареве шока он складывает украденное одеяло. Аккуратно, пополам, потом ещё раз пополам, потом ещё — до красивого, правильного кубика. Следом тихо приоткрывает дверь в ванную, щёлкает кнопкой света, получая странное удовольствие от этого предсказуемого, ожидаемого щелчка, ступает по кафелю, согревающему босые ступни. Из зеркала на Магу смотрит кто-то незнакомый. У него длинные, истасканные и всклоченные патлы, которые нужно отрезать, чтобы больше никто не смог его за них схватить. У него мягкие беспомощные руки, на запястьях наливающиеся синевой, и с ними нужно сделать что-то, чтобы такие следы больше никто не смел оставлять. У него кровавый след от зубов под лопаткой, изгрызенные распухшие губы, присохшие пятна спермы на бёдрах, и больше он таким никогда не будет. Кипяток смывает грязь. Мага моет себя педантично, придирчиво, елозит мочалкой и между ног, тщательно контролируя силу нажатия — никакой боли, никакой счесанной кожи, никаких взрывов и резких истерик. Точно так же старательно растирает себя полотенцем, одевает своё чистое тело в чистые трусы и футболку, кладёт его на чистую простынь и накрывает чистым одеялом. На следующий день у Димы случается второй тяжёлый разговор. А может быть, даже и третий: выходя от него, Мага сталкивается с хмурым сосредоточенным Ильёй. Но это не будет волновать его ещё как минимум до января.