sa Valkyrie

Не по словам судите, в русском их очень много И целая куча подтекстов, каждый из которых — правда Судите по поступку, поступок рождён в муках. Прости меня, любимая, я был такой же сукой. Глеб Самойлов.       Разумовский никого никогда не жалел.       Может, просто не умел. Может быть, не хотел. Но факт остается фактом — рыжему ночному кошмару Петербурга жалость неведома.       Ведь выпустил он когда-то в лучшего друга пять пуль, хоть и каждую мимо, потому что его чумное альтер-эго — самый хреновый в мире стрелок. И как бы сам Олег потом ни пытался убедить Сергея и себя самого в том, что стрелял в него Птица, а не он сам, факт — вещь самая упрямая.       И все же, когда в наушнике звучат крики, из которых Сергей разбирает только «она, кажется, не дышит, сука-а-а…», когда спустя час Олег притаскивается в штаб квартиру, перекинув через плечо Леру, безвольно обвисшую, как тряпичную куклу, внутри у Сергея будто что-то ломается. Ведь не дышала по словам Олега та, которую он научился жалеть, та, кого он научился любить, та, к кому он впервые почувствовал нежность, та, кого он впервые в жизни начал заваливать цветами, дорогими и вкусными конфетами, украшениями и всем, что только могло по предположениям Сергея порадовать Леру. Не дышала та, кого он из просто Леры быстро переименовал в «ма шери», «мою Валькирию» и «Валери», кого зацеловывал по ночам, та, кто билась под ним и просила продолжать.       Та, кто научила Сережу любить.       Когда они с Олегом выбирали нового ЧД, тот выпил Разумовскому мозг на тему «не смей вокруг девочки виться, слышишь меня, мы и так ее неизвестно во что втягиваем, на тебе и так крови и осколков чужих сердец по самые я… пояс», но все получилось как-то само. Так, что потом они с Лерой, оторванные от страстного поцелуя в коридоре, виновато, как застуканные завучем школьники, лепетали Олегу что-то про «у нас все серьезно, Волче, если не любовь, то очень, очень крепкая и сильная симпатия» и «Олег, я уже не подросток, и сама решу, что мне делать».       Волкову осталось только махнуть на друга и подопечную рукой — уж если Разумовский заявляет, что влюбился, то вряд ли его что-то или кто-то переубедит…

***

      Лера чувствовала адскую, жгучую боль, как будто ее, еще живую, низвергли в геенну огненную. Гореть за последнее время привыкла, а иначе никак, ведь она работала на Разумовского. Но огонь влюбленности в рыжего негодника и близко не приносил такой боли, какая сейчас терзала ее тело.       Неужели это — все? Неужели — конец? Неужели дальше — смерть? И она никогда больше не увидит брата и родителей, не споет с Олегом под гитару, не услышит ласковое, струящееся по уху сладким шепотом Сережино «ма шери», не коснется его белых, тонких рук творца, никогда не почувствует той щемящей нежности, которая появлялась внутри каждый раз, как она видела Сережу — неважно когда и где, за работой ли, за едой, в постели, на фото… Неужели она его больше никогда не увидит?

***

      В этот раз ее заслали раздать заслуженных люлей какому-то богатому бизнесмену, торгующему для прикрытия какой-то безобидной ерундой, а на деле крышующему целую сеть дилеров по всему Петербургу. Планировалось, что Лера вырубит негодяя, доставит в их штаб, где Разумовский с Волковым решат, что с тем делать дальше, активнее всего рассматривался вариант с тем, чтобы поменять ему внешность и запереть в психбольницу, благо, Сергей, вроде как, имел там связи.       Но они сильно недооценили охрану и «шестерок» того, кого планировали убрать — оказывается, ему служили профессиональные наемники, по уровню равные Олегу, а некоторые даже немного выше. Поздней последний поражался, как они не уложили Леру на месте, а только тяжело ранили.       Весь бой Олег с Сергеем наблюдали с большого экрана, и через полчаса он всучил другу наушник, подорвался и убежал на подмогу. Когда взмыленный Волков примчался к ней, Лера уже лежала на спине, неловко пытаясь прикрыть рану на животк рукой. Возле нее толпились наемники бизнесмена, обсуждающие, добить ее сейчас, или сдать боссу.       Олег раскидал их так быстро, что сам потом удивлялся — даже в горячих точках он не чувствовал такого гнева и не действовал так зло, быстро и точно. Потом закинул Леру на плечо и рванул в штаб-квартиру, давя на газ так, что педаль чуть не сломалась.

***

      И вот теперь Лера — здесь. Они уложили ее на кушетку в зале для тренировок, подняли голову, вливали воду в рот каждые пять минут, накрыли рану мокрой тканью. Но все было тщетно — лицо Валерии белело, ткань темнела от крови. Сознание еще ее не покинуло, но оно едва-едва теплилось в ней. Сергей с Олегом в четыре руки сняли с нее костюм, и Сережа застыл в немом и горьком восхищении — даже раненая и едва живая Лера была для него фантастически красивой. Сильное, белокожее тело, будто созданное Фидием или Праксителем, почти совершенное — и огромная, рваная рана, накрытая неумолимо мокнущей и краснеющей тканью. Красное и белое. Чистота и смерть.       — Лерочка… Ма шери… Моя девочка… Какая же я сволочь, как я мог тебя к нему отправить?! — убивался Сережа, носясь вокруг кушетки и едва не рыдая.       — Серый, не истери. Может, не все потеряно. Я позвоню, куда надо, ее осмотрят, зашьют все, прооперируют… Вот гады, суперкостюм ухитрились пробить! — Олег сгреб трясущегося товарища за плечи.       — Нет, Олег. Я учусь в меде, я знаю, о чем говорю. С такой раной не живут. И крови было слишком много. Ни один врач не спасет, а чудес, как видишь, не бывает, — Лерин голос был совсем тих и слаб, но она говорила уверенно, будто сама себе приговор вынесла.       Олег отходит чуть дальше, давая Сереже проститься первым. На удивление, тот превозмогает желание пасть наземь и забиться в истерике, а спокойно подходит к Валерии и целует ее. Не так, как обычно, без страстного покусывания, без игривых прикосновений к груди и талии, нет — он просто прижался своими губами к ее, склонившись над ней, и долго-долго не отнимал их.       — Я тебя… ты знаешь, ma Valkyrie, — тихо проговорил он, отняв губы.       — Не терзай мне душу, Серый. Я, увы, не бессмертна, и крылатый конь мне не положен, — у Леры нашлись силы пошутить.       — Тебя ждут там, в твоей Вальхалле. Или на Олимпе. Или в Эдеме. Все зависит от того, кто же все-таки правильно представил небесный мир. Кто бы там тебя не встречал, я знаю — тебе уготованы лучшие почести.       — Сереж, какой же ты невыносимо пафосный. Если после смерти что-то есть, мне там будет очень не хватать твоих пышных фраз. Только не таскай мне на могилу гвоздики — терпеть их не могу, — сказав это, Лера закрыла глаза. Сердце ее, молодое, любящее, умеющее гореть и сгорать уже не билось.       Сергей с Олегом в четыре руки сняли с нее костюм, и Сережа вновь застыл в немом и горьком восхищении — даже уже мертвая Лера была для него фантастически красивой. Сильное, белокожее тело, будто созданное Фидием или Праксителем, почти совершенное — и огромная, рваная рана, накрытая промокшей насквозь тканью. Красное и белое. Чистота и смерть.       Олег не плакал. Он просто подошел к Сереже и обнял его, молча и крепко. Единственное, что он мог сделать — это быть с ним рядом.

***

      Спустя неделю на Богословском кладбище появилась еще одна могила, украшенная статуей крылатой светловолосой девы в скандинавском шлеме. Дева держала в руках меч, будто готовясь защищаться. Каждое воскресенье у подножья статуи появлялся огромный букет желтых роз, и тогда издалека казалось, что она плывет на золотистом облачке куда-то в вечность.       В тот год Чумной Доктор исчез из Санкт-Петербурга навсегда.