Я бы хотел стать сном

      Тэхён видит сон. Такой яркий-яркий, наполненный мыльными пузырями и стойким запахом лета. Он бежит всё дальше по вязкому асфальту. Асфальт тянет его вниз, препятствует перебирающим кроссовкам с вышитыми на ткани листками. А Тэхён бежит, не сдаётся так просто! Цель его улетает, но это не пузырь. Бабочка? Пчёлка? Самому ему тоже не понятно. Просто знает – догнать надо, во что бы это не стало! Даже если по подошвам стекает разноцветная кровь, из отливающих глазок вместо привычных слёз сыплются серебристые камешки. Звонко ударяются о дорогу, отскакивают слишком высоко, слишком нереально, попадают в землю. Боньк. Из каждого камешка вырастает дерево. Высокое такое, намного выше маленького Тэхёна. И Тэхён спасается бегством, летит, как подхваченный ветром лепесток сакуры, летит всё выше и выше, туда, к звёздам. Туда, где это не имеет значения. Тэхён сам звезда. Яркая, горящая огнём вдохновения. Такая. Какая? Рассматривает себя сам, да слишком для него свет этой звезды. Для такого маленького Тэхёна слова теряются в поглощающей вышине. И пахнет она вишней.       Кровать утопающая, она чем-то гроб напоминает – запах трупов исходит из самых её глубин, тех мест, где подкроватные монстры садятся пить чай с ложечкой сахара. Укромные места Тэхён никогда не трогает, знает, что костяной чай не вкусный, отдаёт железом и терпкими ягодами. Ему точно не понравится. А монстрам уже всё равно, какой чай вкусный, а какой – нет. Им бы человечины поесть, такой свежей, ещё не остывшей совсем. Горячей. Она обжигает язык и отдаётся судорогами по всему телу, потому что противно от самого себя, потому что ешь то, что нельзя. Но Тэхён понимает, что монстры – это монстры. Тем более подкроватные: самые опасные, им закон не писан. Самые кровожадные, забираются под ребра своими длинными пальцами и тянут-тянут-тянут, пока не вытянут всю душу. Всё то, что Тэхён на самом деле так боится потерять, потому что ощущает себя таким маленьким.       За треснувшим окном падает снег. Хлопья летят вслед за магией, которую тут же убивают, стоит ей коснуться охладевшей земли. Людское безразличие, жадность и шоколадные батончики в тёмных фургончиках – монстры, но совсем не подкроватные. Они ходят по миру и рассеивают снежинки в сердцах. Секунда – сердце становится чёрным-чёрным, таким, которое уже не спасти. Тэхён искренне в это верит. Кутается в одеяло и отворачивается от окна. Опять сбегает от трупиков ледяных фей, раскиданных по всей детской площадке прям перед домом. Их освещает жёлтый-жёлтый свет фонаря, так, что крылышки блестят на фоне запачканного кровью снега. То ли их сбила машина, то ли особо кровожадные подростки сначала свернули каждой шею, а потому утопили в чашках с чем-то, что шипит. Бурлит, всё норовит вырваться через край. Мама говорит, что такие подростки плохие, потому что употребляютчто-то, о чём Тэхёну пока знать нельзя. Для Тэхёна они плохие, потому что втаптывают снег в асфальт.       Тэхён водит покрасневшим от холода пальцем по чернеющей пустоте над головой. Пустота эта особенная, такая, которая есть только у Тэхёна в комнате. Она совсем не давит, а кутает в треск большого шкафа у выхода, показывает плывущие узоры на потолке, убаюкивает треском костей из-под низенькой кровати. И Тэхён, можно сказать, благодарен ей. Она его друг. Она его не бросит, она – не человек, а значит, её можно не бояться. Она не утащит в кишащий растерзанными звёздами переулок, не превратит добрые морщинки на лице в ужасающие борозды неспокойных лет, наполненных выстрелами и шуршанием чего-то. Когда Тэхён осмелился спросить про это что-то,он снова оказался слишком маленьким, чтобы знать. Но Тэхён-то не глупый, понимает, что мама просто не хочет вскрывать рыхлые шрамы на ключицах. А ведь ответы именно там: в капающей на исчезнувшую магию крови и криках в глубину души. Ему уже не больно, нет, больно маме.       Солнечные лучи приветливо лижут кудряшки Тэхёна. Он так и не уснул больше, представляя себе молочный коктейль из ближайшего магазина и искатанную в его отсутствие горку. Его не выпустят на улицу, к распускающимся на снеге цветам и режущему ладонью льду. «Ты ещё не оправился», – всё повторяет отец, пряча стеклянные глаза за серым выпуском газеты, пока Тэхён искренне спрашивает: «От чего?» Хмурит брови, складывает руки на груди – так серьёзно, так по-взрослому. Родители кажутся странными, непривычно картонными и сигаретными. Теми, кто не разрешает весёлым искоркам забегать в комнату ребёнка. Они и правда изменились, совсем недавно, и Тэхён готов начать своё собственное расследование по этому делу. Находит в наполненном ребячеством ящике стола лупу, надевает на вихрастую голову шапку с едва не оторвавшемся помпоном – готов тормошить спрятанные в оторвавшихся обоях старой квартиры тайны, пока не вспоминает о шрамах.       На самом деле они прекрасны. Тянутся по ключицам шёпотом и сигаретным дымом, напоминают о том, что Тэхён всё ещё жив, может чувствовать непривычную боль на местах, которые любит рассматривать в зеркале. Только вот… как они появились? Родители молчат, когда такой маленький Тэхён подходит к ним с терзающим память вопросом. Он помнит? Или нет? Вопросы, на которые ответ – давление пустоты в комнате, – записываются в отдельный блокнот. Он усыпан наклейками с феями и героями мультиков с экрана старенького телевизора, а внутри хранит тайн больше, чем тихие мамины всхлипы из ванной. Тэхён пишет старательно, выводит каждую буковку аккуратно, потому что вопрос не простой! Он особенный, как и каждый, записанный на исполосованных ручкой с блестящими чернилами листках блокнота. Его место – под подушкой, потому что Тэхён верит, что сможет получить ответ на каждый из вопросов во сне. Потому что сны волшебные, они всезнающие и завораживающие. И Тэхён искренне не понимает, почему же над ним громко и мерзко смеются одноклассники, когда на вопрос учителя «Кем бы ты хотел стать в будущем?» он отвечает тихо, но слишком уверенно.       «Сном, я бы хотел стать сном».       Под ногами Тэхёна ломаются отдающие розовым надежды, и с хрустом складываются пополам некрепко закреплённые воспоминания. Он чувствует себя вандалом, когда ступает чистыми подошвами на мягкий снег. Ненавидит оставленные позади следы; идеал нарушен, что будет создавать мир? Горка, как Тэхён и предсказывал, уже давно обкатана летающими ребятами из соседнего двора. Склон покрылся толстым слоем визгов и возмущений, пролитым под Новый год шампанским из утончённого бокала и маленькими трупами. Совсем как Тэхён. Но он героически забирается на горку. Ещё чуть-чуть, и кончики пальцев зацепят облака. Они на ощупь прям как сладкая вата из парка аттракционов: тает при первом же прикосновении. Но роста Тэхёна не хватает, чтобы дотронутся до манящих небес. Остаётся глядеть вниз, туда, куда Тэхён уже и не хочет спускаться. Там страшно и опасно, а горка слишком накатана, он сломает себе шею, даже не доехав до конца. Потому что Тэхён хрупкий, он слабый и…       – Съезжать будешь? – дымом в холодном воздухе обдаёт Тэхёна пыхтение несуразного комка сзади. Шапка напялена криво, явно второпях; шнурки одного из ботинок развязаны и волочатся по земле вслед за хозяином, не имея права на своё собственное мнение, это же всего лишь шнурки. Собачка на молнии плотно застряла в сверкающем цветами шарфе, и мальчик предпринимает несколько попыток вытащит его из цепкого хвата, но всё бессмысленно. – А то если не будешь, то дай мне съехать, не тормози очередь!       Мальчик горделиво, смело выпячивает грудь, увешанную заплатками. Видно, что готов отстаивать своё право на проезд до последнего. И Тэхён и не против, просто отступает на несколько шагов назад, к клокочущему страху, что его собрает в комок. Такой же несуразный, как и мальчик.       – Точно не поедешь? – с подозрительностью и изумлённым недоверием уточняет он, пристраивая нечто надутое и больше к спуску.       – Точно.       – А почему? – тут же летит следующий вопрос, и Тэхён улавливает из-под горы ткани взгляд.       – Ты на кролика похож. – Просто говорит. А почему бы и нет? Всё равно мальчика он больше не увидит – уверен, что родители ни за что не отпустят.       – Поэтому меня зовут Чонгук.       – А какая связь? – Тэхён морщит нос.       – Её нет, – хмыкает Чонгук.       Слишком легко, слишком просто общаться с этим Чонгуком, который похож на кролика. Люди безразличны, жадны и прячут шоколадные батончики в тёмных фургончиках, а Чонгук не такой. У него в карманах набор разрисованных ручкой пластырей, серебряное колечко, которое запросто вставляется в дырявое ухо. И миллионы загадок и тайн. Таких, которые прячутся под ободранными обоями; таких, которые любит Тэхён. У Чонгука выпирают передние зубы, и в улыбке прячется солнце. Тэхён греет обмороженные пальцы в дырявых Чонгуковых карманах, стаскивает у него леденец, чтобы потом похвастаться, какой он незаметный.       – А теперь поедешь? – пуская облачко пара в воздух из треснувших губ, спрашивает Чонгук.       – А теперь поеду.       С Чонгуком не страшно сломать шею и проехаться по уже мёртвому волшебству прокуренного насквозь города. Не страшны и подкроватные монстры. Чонгук кажется Тэхёну волшебником, невероятным и завораживающим, тем, кто такой же бесстрашный, как главный герой в детских фильмах.       Даже и не вериться, что через несколько лет они оба станут снами; именно такими, которые Тэхён любит всей душой. Чонгук и Тэхён будут пропитаны искрящейся кровью, выливающейся из цветочных вен, которые слишком ослабли, чтобы держать напряжение тока. Они изнутри прорастут цветами с летних ботинок Тэхёна, а в горле застрянет оледеневшие комки снега, так что они будут молчать, и молчание это будет подарком монстров из комнаты Тэхёна, которых они вместеперестали бояться после спуска с искатанной летящими мальчиками с соседнего двора горки. И Чонгук до самой цветущей смерти будет похож на кролика, чьё лицо Тэхён будет покрывать горящими ожогами поцелуев.

***

      Подперев отяжелевшую голову рукой, Тэхён смотрит, видит бабочек. Их крылышки замёрзли, но маленькие насекомые парят в воздухе: то взмывают вверх, то падают в воздушные ямы. И сердце у Тэхёна каждый раз замирает. А вдруг они разобьются? Такая красота пропадёт. Расскажешь кому-то, и ведь не поверят в ледяных бабочек, а Тэхён их своими глазами видит. Протянет руку – коснётся настоящей магии в душной школе.       Кабинет Тэхёнова класса маленький, насквозь пропитанный болью от ударов линейки по еле двигающимся пальцам. Взрослые уверяют, что насилия в школе нет, но он-то видит, как оно сладкой патокой растекается по побледневшим стенам, по очерствевшим сердцам тех, кого считают надеждой, светлым будущим страны. Тэхёну становится страшно: такое будущее ничуть не светлое. Насилие – единственный рычаг давления в будущем. Жить в таком мире не хочется, даже ради волшебных бабочек. А бабочки тают в воздухе, оставляя после себя остроконечные звёзды. Секунда, вот вместо звёзд уже промёрзшие снежинки. Улыбка греет давно засохшие губы.       Тэхён встаёт из-за парты, закидывает потяжелевший за несколько лет рюкзак на плечо. На грубой ткани проглядываются вышитые цветы – за прошедшие годы Тэхён так и не отделался от привычки расписывать свои вещи нитками, добавляя в молчаливое бездушие немного красок.       В коридоре пусто и темно. Страшно. Непривычно. Тихо. А тишина пугает больше всего, потому что оседающая на расшитых звёздами лёгких пыль молчания никуда не девается, всю жизнь будет проводить с тобой, сосуществуя в одном теле. Возможно, Тэхён и может научиться жить с переполненными лёгкими, но желания это делать нет совсем. Комфортнее, когда по тонким стенкам стекает кровь невысказанности и полевых цветов. Цветы жалко больше всего. Со своей болью Тэхён справляется; с болью других – нет.       Тихие шаги отдаются эхом от стен. От упругих подошв остаются выжженные следы, и хоть кафель не горит, Тэхён чувствует зарывающийся в кудряшки запах гари. За треснувшим стеклом окон проглядываются ненасытные на детский страх голые ветви древних деревьев. Своими когтями они ударяются о кирпичи и воют-воют-воют, как будто и правда живые. На самом верху светит луна. Покрывает лучами прокуренный городок, заманивает заплутавших духов в «тот» мир. Мир, где те будут счастливы, ведь здесь явно не были – за каждым из них тянется кровь. У кого-то она на шее, у кого-то стекает со вспоротых канцелярским ножом вен. Тэхён почти улавливает присутствие одной души. Ему интересно пообщаться с ним, узнать долгую историю жизни и перенять на себя все травмы. Потому что себя не жалко, а духов – да.       Но вместо чего-то потустороннего из темноты следующего лестничного пролета на него смотрят два кроличьих глаза. Зрачки расширены, но в исчезающей радужке Тэхён успевает уловить запачканные подсолнухи. Чонгук стоит спокойно, облокотившись о потрескавшиеся перила. Чёрные пряди спадают на серьёзное лицо, и Тэхён спускается к нему, заправляя дурацкие прядки за уши с проколами. Некоторые из них ещё не до конца зажили: кожа вокруг покраснела, где-то даже кровавые подтёки светятся под лунным светом.       – Пойдём? – нарушая тишину, спрашивает Чонгук, протягивая Тэхёну руку.       – Пойдём.       На коже ладоней остаются ожоги от раскалённого Чонгука, но Тэхён не жалуется. Ему приятно чувствовать несуразного мальчика рядом. Одиночество остаётся в классе с бабочками – Тэхён дышит полной грудью.       Под подошвами ботинок хрустят кости. Прям как в детстве. Сколько же лет назад это было? Тэхён уже и не вспомнит: с того времени остались только смутные ощущения и очертания камушков и далёких мыльных пузырей, ставших звёздами. Тэхён задирает голову. Вон та звезда, самая яркая на небе – это его пузырик! С него капает оставшаяся вода, попадает на губы Тэхёна. Охлаждает разогревшееся из-за Чонгука тело, возвращает к нормальной для парня температуре – что-то между снегом и льдом, но Тэхён сомневается, что их температура так уж сильно различается.       Они идут дальше. Огибают сонные пятиэтажки, перепрыгивают через выпотрошенные на снег мечты. Вдалеке маячит горка. В этом году на ней уже никто не катается, дети забыли и оставили её ни с чем, забрав себе все яркие воспоминания. И как потом надеяться на светлое будущее? Чонгук стелет на ледяную поверхность свой любимый шарф и первым усаживается лицом к горке. Чуть двинуться, и он снова покатиться по трупам невинных фей, которые гниют здесь не первую зиму. А Тэхён все так же сочувствует им, пытается в темноту разглядеть маленькие крылышки, но луна скрывается за облаками. Становится совсем темно. И страшно.       – Летом нужно будет сходить на ближайшее озеро. Говорят, там красиво, – тянет Чонгук, и Тэхён соглашается с ним кивком головы. – Недалеко ещё поле с подсолнухами есть. Помнишь, как я прошлым летом тебе их в окно кидал?       В Чонгуковых глазах Тэхён грусть улавливает. Воспоминания – вещь ужасная, он это давно понял. Какими бы воспоминания не были – раздирающими остатки души или покрывающими поцелуями щеки – каждое причиняет неимоверную боль. А Тэхён на боль Чонгука смотреть не может, мог бы – забрал себе всю тяготу жизни, а Чонгуку лишь счастье доверил. Хотя, Чонгук не согласился бы ни за что, потому что, по его мнению, Тэхён лучшего заслуживает, чем имеет сейчас. Какой же Чонгук наивный. И такой несуразный, аж зацеловать хочется. Тэхён завтрашнему дню не доверяет, поэтому идёт на поводу у желания: передаёт искры со своих губ на родинки. Родинка у самого уха, две на щеке и одна на скуле; под нижней губой и чуть левее на подбородке; на переносице и около складки века. Чонгук весь в звёздной пыли с губ Тэхёна.       – Больше не грустно? – тихо-тихо спрашивает Тэхён.       – Больше нет.

***

      Тэхён свешивает ноги с самого края крыши. Он чувствует, как по венам пробираются настырные цветы, как глаза щиплет падающая с небес пыль. В лёгких собирается школьная неприязнь, превращаясь во что-то, из-за чего дышать трудно. Был бы Тэхён помладше, мать обязательно сказала бы, что он ещё слишком маленький, чтобы думать о том, почему хочется выпустить из вен зацветающие подсолнухи. А Чонгук рядом не побоится это сказать и сейчас, но Чонгук, этот кролик, лишь молчит. Водит изрисованными пальцами по своим собственным запястьям, и Тэхён понимает, что на этот раз он его не остановит, а сделает самое непоправимое вместе с ним. Потому что насилие в школе не прекращается, потому что горка всё так же остаётся покинутой, а отец прячет погасшие глаза за газетой. Если они уйдут, хоть что-нибудь изменится?       Тэхён лгун, причём самый ужасный из всех. Подкроватные монстры стоят за его спиной, и он боится. Никогда не прекращал, хотя обещал, обещал много раз. Он сам себя корит и ругает за слабость, а Чонгук понимает. Он молчит и берёт в свою ладонь Тэхёнову. Такую же холодную, как и всегда.       – Какой твой самый запомнившийся сон? – спрашивает, вспоминая обрезки из своих, детских, далёких.       – Я был звездой. И ей меня сделал ты. Пустил лунный света в душу и вознёс на небо, а потом каждый вечер говорил со мной с балкона своей комнаты. А ещё ты курил. Я смотрел на тебя с неба и жалел, что не могу стоять рядом, чтобы перекрыть потребность в никотине.       Тэхён такой благодарный, он улыбается лучиками в глазах. Чонгук перед ним звёздную душу обнажает в последний раз. Грустно? Да. Но Тэхён знает, что Чонгука не потеряет, они вместе останутся навсегда. Если не на небе, то во снах.       Тэхён решается первым. Проводит солнцем сначала по своему запястью, а затем и по Чонгукову. И кровь у них прям как во снах: разноцветная. Она пачкает сверкающие щеки Чонгука, и Тэхён ловит себя на том, что плачет. Не от боли. От взгляда напротив. Тэхён чувствует, как душа Чонгука постепенно вытекает из глубоких вскрытых порезов. Видит, как по собственным запястьям ползёт плющ. Смотрит в полюбившиеся глаза последний раз.

***

      Говорят, что маленькие дети часто видят два силуэта на искатанной горке. Первый – тонкий, выглядит болезненно, а второй закутан в огромный шарф. Они смеются и держатся за руки, болтая о чём-то своём. У первого в кудряшках запутались лепестки подсолнухов, у второго звёздные заколки крепят разбуянившиеся чёрные пряди. Они кажутся счастливыми, и маленький ребёнок всегда машет им рукой, а они машут в ответ.       – Не наступи на маленьких феечек на горке и помни: жизнь коротка! Люби сны и подсолнухи на поляне! – кричат они и рассыпаются в воздухе снопом искр.