Лето 93-го

      Лето — прекрасная пора, а особенно в Северной столице, что в девяностом третьем году свела и развела в одном из своих туристических мест двух девушек. Из самых близких, родных и надёжных людей в жизнях друг друга они стали никем. В один день всё изменилось раз и навсегда. Они ушли друг от друга физически — обе переехали в Москву, того не подозревая, стараясь оборвать все связи. Но души их тянуло туда, где всё начиналось, туда, где всё было хорошо, и они были безгранично влюблены и счастливы.       Их история началась второго июня тысяча девятьсот девяносто третьего года в Санкт-Петербурге, в то время считавшемся криминальной столицей России. Но это совершенно не останавливало толпы туристов со всей страны и близкого зарубежья, что раньше входило в состав Союза. Вот и две будущие студентки — Валя Антонова и Галя Рогозина — приезжие из самых разных уголков России встретились в городе на Неве. Встреча их была настолько неожиданной и настолько же судьбоносной, что поверить в неё многие так и не смогли.       Валя, только прибывшая из Сергиева Посада к родственникам на лето, прогуливалась по витиеватым улочкам Петербурга так, будто никогда не была в этом сказочном городе. Будто никогда не обходила за день Адмиралтейский, Васильевский и Петроградский острова, никогда не бывала во всех музеях и дворах, никогда не убегала от милиции в потёмках такого родного и знакомого города. Приезжать сюда Антонова начала ещё в младенчестве, этого она, конечно же, не помнит, но мама рассказывала так. Единственным отличием данной поездки от прошлых было лишь то, что Валя приехала одна и собиралась переезжать в Петербург для обучения в медицинском университете. Мечты о поступлении именно в этот город были поддержаны родителями не сразу, но, увидев упорство и желание дочери добиться успеха в медицине, дали свои плоды — Вале был дан зелёный свет на переезд.       Галя же, жившая за четыре тысячи километров от Северной столицы — в Калининграде, — приехала на лето с родителями в город их молодости. У них был небольшой домик в Ленобласти, доставшийся отцу в наследство от деда. Семья Рогозиных приезжала в Питер крайне редко, раз в пять-семь лет. У них не было такой тяги к нему, как у многих приезжих или пока мечтающих о нём. Живя в бывшем Кёнигсберге, создавалось полное ощущение постоянного нахождения где-то заграницей. И побывать заграницей для семейства было проще, чем в столице своей страны. Предыдущую поездку в тогда ещё Ленинград Галя практически не помнит. Это было шесть лет назад, в тот приезд она сильно заболела и практически всё лето валялась в кровати и изредка выходила прогуляться до поликлиники. На эту же поездку у Гали было крайне много планов.       В то утро, роковое для них, всё казалось таким странным. Особенно щемящее сердце, наитие пойти в центр и дрожащие пальцы. Одна думала, что от кофе, другая — от сигарет.       Сидя недалеко от Казанского, кутая худые плечи в джинсовку от ветра, чего-то ждала. Вглядывалась в каждое лицо, словно пыталась узнать в этой толпе хоть кого-то. Но ни один снующий турист и житель, ни один мужчина и ни одна женщина не казались даже отдалённо знакомыми. Руки продолжали подрагивать, и уже было не важно, от чего. От очередной выкуренной сигареты, от промозглого ветра или иррационального волнения и страха. Было плевать на это. Было ожидание чего-то. Ощущение, что жизнь вот-вот перевернётся с головы на ноги, что жизнь приобретёт хоть какие-то краски.       Прогуливаясь по городу с термосом, заполненным кофе, никак не могла понять, что происходит. Она проснулась в пять утра, еле высидела дома до семи и пошла гулять. Хотя прогулкой назвать это было можно с огромной натяжкой. Она шла. Она целенаправленно куда-то шла. Сама не понимала куда и зачем, но чувство того, что надо не просто идти, а бежать, разъедало изнутри с самого рассвета. Двигаясь быстрее обычного в лёгком светлом платье, совершенно не замечая ледяного утреннего ветра, что усиливался вблизи открытой воды, дошла до Казанского. И встала как вкопанная.

Мы с тобой друг друга встретили

Летом девяносто третьего.

      «Она», — пронеслось в головах у обеих, как только их взгляды встретились. Выйдя из оцепенения, двинулись навстречу друг другу. С той встречи они стали совершенно неразлучны.       В тот же день они узнали друг о друге почти всё. Из какого города, что любит, не любит, читает, смотрит, пьёт, ест, хобби, родители, друзья — все аспекты жизни были обсуждены. Они прогуливались не спеша, успели обойти почти весь город, но совершенно этого не помнили. День был наполнен ими. Разговор шёл так плавно, темы сменяли так же быстро, как и места их шествия. Перейдя на «ты» в первую секунду знакомства и распрощавшись со смущением, они шли, совершенно не замечая того, как на них смотрят люди, как громко они иногда обсуждают книги и как их руки сплелись в замок уже через двадцать минут, когда одна из них чуть не ступила на пешеходку после включения красного сигнала.       Распрощались они только за полночь. Эта вынужденная разлука стала невыносимой уже через пару минут. Все мысли были заполнены только новой знакомой, что стала дороже воздуха.       «Судьба», — всё, что сказала тётя Антоновой на судорожный рассказ девушки, которую хотела отругать за столь позднее возвращение домой.       Ещё в электричке до Луги Рогозину накрыло. Это было так неожиданно и даже страшно, что совладать с эмоциями ни сил, ни желания не было. Слёзы, что беззвучно лились из глаз девушки, обжигали ледяные щёки, а пальцы, зажимающие рот, из которого пытались вырваться всхлипы, подрагивали. Немая истерика счастья, волнения и страха. Все эмоции смешались, минут через пять разобрать, из-за чего продолжается плач, было уже невозможно. Мысли одна за одной появлялись в голове так же быстро, как и пропадали, заменяясь другими, заставляя слёзы бежать с новой силой. Только через четверть часа плечи перестали дрожать, пальцы, искусанные почти в кровь, отпрянули от губ, а голова запрокинулась назад. Лёгкие наполнились кислородом, глубокий вдох и выдох. Так несколько раз, чтобы привести себя в порядок. Солёные дорожки засыхали на щеках, стягивая кожу. Руки перестали дрожать, а телу стало тепло. Всё закончилось. Истерика, длившаяся треть часа, дала такую ясность и пустоту, что оставшиеся два часа были проведены в полудрёме.       Только добравшись до дома пришло осознание — это она. И утреннее наитие было не просто так, и четыре сигареты, выкуренные за один присест, и сердце, что успокоилось только в её присутствии.       Только зайдя в тихий дом, скинув обувь помчалась на второй этаж. Закрывшись в комнате с телефоном в руках, судорожно начала метаться по комнате выискивая розетку. Только подключив к ней шнур, раздался звонок.       Ночь прошла без сна. Обсуждая всё и ничего они провели первую ночь «вместе». Их первые откровения. То, что при свете дня никому и никогда не скажешь. То, что выходит наружу только ночью. Они плакали и молчали, шептались и возмущались. Они говорили, не скрываясь за масками, что появляются с открытием глаз каждое утро, не скрываясь за глупыми шаблонами, навязанными обществом, не молчали, опуская взгляд, не переводили тему разговора. Они говорили. Абсолютно всё.       С того дня началась их недолгая история. В тот день они и представить не могли, куда это всё пойдёт, что будет дальше и как в конце будет больно. О «конце» они совершенно не думали. Мысли заполнены только «началом».       Началом конца.       

Нас с тобой тянуло-плавило,

Мы крошили расстояния.

      Июнь для них прошёл незаметно. Ежедневные прогулки с самого утра, поездки друг к другу в гости, путешествия по области, рассветы и закаты в самых разных местах. Белые ночи были как карт-бланш на действия. День для них не заканчивался, он слился в один трёхнедельный миг.       В один из дней, это было десятое июня, гуляя по Ваське они попали под дождь, что быстро перерос в ливень страшной силы. Ни зонта, ни навеса рядом. Люди, адекватные и не желающие заболеть, сбежали с улицы — кто в пекарню через дорогу, кто в ближайшую парадную, кто в квартиру. А они стояли посреди тротуара и целовались. Так самозабвенно, отчаянно и сладко, душещипательно, что притягивали взгляды всех и каждого, заставляя забыться и наблюдать за двумя насквозь промокшими счастливыми девушками. Это был их первый поцелуй. Он произошёл так легко, что они обе так и не поняли, кто проявил инициативу, кто первая прижалась, запустила руку в волосы и перешла на шею. Это было и не важно. Дождь лил, а они целовались. Жизнь в городе продолжалась, а у них она началась.       Сколько они там стояли — неизвестно. Но оторваться они смогли только, когда ливень перестал лить, словно из ведра, и осталась лишь морось, что тихо и мелко капала на огромные лужи, тёкшие по улочкам.       Смотря друг другу в глаза, слова были не нужны. Две пары голубых глаз излучали взаимную и безусловную любовь.       — Мама, смотри, радуга! — где-то совсем близко раздался восторженный крик маленького мальчика, что шёл, высоко задрав голову, и рассматривал чёткую радугу, что возвышалась над всеми жителями города.       — Смотри под ноги, не ходи по лужам… — женский голос прервал ребёнка в его радостном лепете и растворился во вновь загудевших улицах, в чертыхании прохожих, в шлёпанье ног о лужи.       А они так и смотрели на радугу, что, казалось, предвещала всё только хорошее. Обняв друг друга, блондинка прижалась щекой к груди, а подбородок её обладательницы опустился на совершенно мокрую макушку.       Уже первого июля они «съехались». Они стали жить в доме Гали, пока родители на две недели уехали в Москву. Раздумий пригласить и согласиться не было. Обе были готовы на всё, дабы быть всё время вместе. Невыносимо было расставаться даже на полдня, даже на ночь, даже на десять минут. Всё время хотелось быть вместе. Целовать, обнимать, ласкать — то, чего им хотелось. По-настоящему, искренне и честно. Они признавались друг другу в этом ежесекундно лишь взглядом.       Это была не любовь, нет. Это было выше любви, выше плотского желания, выше страсти и вожделения, выше всего. Единение душ, мыслей, намерений. Они были едины во всём, даже если спорили, даже если ругались — они едины. Компромисс был всегда, примирение всегда следовало за размолвкой. Они часть друг друга. Сейчас и навсегда.       

Оплетали север струнами,

Раздевались перед Лунами.

      Они любили друг друга под луной. Холодный свет рассеивался по маленькой комнате, очерчивая всё на своём пути. Два силуэта на стене, противоположной окну. Два женских силуэта сливаются в один. Вначале губами, а после и ниже. Это было самым соблазнительным, что видел свет божий. Это было тягуче, это было телесное единение. В моменты соития они становились во истину целыми, по-настоящему близкими. Тянулись друг к другу и душами, и телами, и мыслями. То, чего хотела одна, хотела и вторая. Только помыслив о чём-то, получали и в двойном размере. Они всегда знали наперёд, что и как будет. Они чувствовали потребности друг друга. Они чувствовали всё.       Только откинувшись на сбитые, влажные простыни, на постель, залитую лунным светом, понимали — вот оно, счастье. Большего и не нужно.       

Полюбило небо сразу нас,

А земля, земля пружинила.

      Радуга на жизненном пути встречалась всё чаще — она уже стала их талисманом, сопровождающим их в самые разные моменты. Она возникала на небосводе чаще всего после ссор, что понемногу проникали в их жизнь. Ссоры между собой, родственниками, друзьями. Радуга напоминала им о том, ради чего это всё. Ради неё и их счастья. Ради них.       

Так и жили, так и жили мы,

             Совместная жизнь продолжалась вышеупомянутые две недели. Четырнадцать дней безмерного счастья и единения во всех аспектах. Жить теперь хотелось только с ней. Вновь расставаться на часы, а бывало и дни — невыносимая, невыполнимая и тяжёлая задача. Всё чаще приходилось врать родным, сбегать из дома к ней или хотя бы к телефонному автомату на соседней улице, что обогатился уже от постоянных звонков из Луги в Питер. Говорили по нему недолго, но о самом личном. Дома говорить было опасно, отцу всё меньше нравилась их «дружба», как она её называла для конспирации. Мать же будто и не замечала происходящего, как минимум, она делала вид, что ничего с дочерью не происходит.       А с ней происходило. К середине июля началась паника. Полное ощущение того, что всё закончится. Это чувство было настолько ужасающим, настолько болезненным и невыносимым, что желание вонзить под ногти иголки, дабы заглушить невыносимые чувства, стало не таким бредовым и пугающим. С каждым днём всё сильнее хотелось вырвать своё сердце и заставить вновь биться в том правильном, любимом ритме. Биться из-за неё, для неё. Для них.       

Так и жили, так и жили мы.

      Каждая прогулка, поцелуй в тёмной подворотне, бег до метро, экскурсия, электричка — абсолютно всё — за руку. Они всегда держались за руки, переплетение пальцев давало единение тел, дозволенное обществом. Не вызывая никаких подозрений, никаких вопросов и претензий. Они просто идут за руку. Лишь на квартирниках среди знакомых и незнакомых ребят, слушая новую песню «Наутилуса» в исполнении кого-то из парней под гитару, они могли позволить себе искренне целовать друг друга, обнимать, шептать всё новые и новые признания, стирать солёные слёзы, зацеловывая губы, глаза, щёки — всё, до чего могли добраться.       

Над рекой с коротким именем

Раздеваясь, засыпали мы.

      Любимым местом прогулок стала Васька. В частности стрелка. Вид на Неву открывался чересчур завораживающий, чтобы не ходить сюда ежедневно. Приходя сюда на рассвете, беззастенчиво и самозабвенно целовались, не обращая внимания на людей, что ранним утром гуляли, шли на работу, учёбу. Они были счастливы. Именно в эти моменты, что бывали у них каждый день — моменты полного и беззастенчивого расслабления, спокойствия и наслаждения, что она дарила просто прибывая рядом, позволяя целовать, обнимать, любить.       По ночам каждая старалась уговорить свою сторону на приглашении девушки на ночёвку. Даже если запрещали, всегда находили способ переночевать вместе: незапертый чердак, квартирники, мольбы друзьям и многие другие ухищрения, на которые приходилось идти, дабе не расставаться. Немым, освещающим их любовь свидетелем, была луна, что каждую, даже самую пасмурную ночь, проглядывалась на небосводе хоть на минуту, чтобы увидеть два любящих, неразделимых сердца.       

Не было любви красивее,

Не было любви фатальнее.

      Всё окружение было шокировано отношениями между ними. Никто не верил в то, что всего за пару недель люди могут столько знать друг о друге и так любить. А что девушки любят друг друга было видно и понятно всем. Никто не ставил под сомнение их любовь, никто не возражал, никто не осуждал. Все помогали, чем могли. Кто предлагал место ночлега, кто поддерживал морально, кто помогал устраивать сюрпризы. «С мира по нитке» — про компанию друзей и знакомых, что образовалась в Петербурге и куда крайне быстро влились девушки.       В эту любовь сложно, но можно поверить, что и делали в компании «беспризорников, потерянных детей и отбросов общества», по мнению родственников девушек. Чем чаще одна из них в своём кругу заговаривала о другой или компании, тем неохотнее выпускали ту на улицу, особенно ночами.       — Шляешься не пойми где, не пойми с кем! Это точно та девушка, что приезжала сюда ещё два месяца назад?! Я уже сильно сомневаюсь в этом!       После подобных выволочек от родни обе запирались в своих комнатах и общались по телефону.       Они встречали вместе новые и новые дни. Провожали закаты и встречали рассветы. Гуляли и сидели в четырёх стенах. Бегали и стояли под дождём. Ходили на квартирники и устраивали их сами. Гуляли по городу, слушая уличных музыкантов, танцуя под их музыку. Они были вместе. Они любили.       До одного определённого дня.       

И тот, кого я спасла,

Меня без труда предал.

      То, также роковое, как и их первое утро, настало крайне быстро. Ночи будто и не было. Казалось, это был слишком долгий день, которого не было вовсе. Вся ночь прошла без сна и порознь. Сами не понимая себя, разошлись в двенадцать ночи. Валя почти убегала от Казанского — судьбоносного места, их места. Собор стал для них тоже своего рода талисманом, но в отличие от радуги, что сама появлялась на небе, напоминая девушкам первый поцелуй и множество иных моментов, Казанский был гарантом их общения. Всегда приходя к нему, даже не договариваясь о встрече, даже пребывая в ссоре — они встречались именно там. Этим утром они опять встретились у собора, одна уже ждала у постамента с надписью: «Фельдмаршалу Князю Барклаю Де Толли 1812, 1813, 1814 и 1815».       Разговор сегодня не клеился. Почему-то тишина, возникавшая между ними совсем редко и бывшая всегда комфортной и умиротворяющей, сегодня она была оглушительной, больной и разбивающей сердце. Причём обеим.       — Я тебя, моя хорошая, не согрею больше никогда… — тихим голосом, в ушную раковину, за которую предварительно была заправлена прядь каштановых волос.       

Одиночкой только по прямой,

Впрочем, благодарна прошлому.

      Мир рухнул. Все мечты, планы и мир в целом. Всё стало таким мелким и ненужным без неё. Осознание, что это конец, не хотело приходить ещё около четверти часа, ведь она здесь, с ней, в её объятиях. Пряди её длинных блондинистых волос всё также пахнут духами, что подарила почти сразу после знакомства, а она всегда ими брызгалась. Её руки всё также прижимают к себе, поглаживают по голове, прижимая к макушке неуправляемые вихры. Она та же, но её чувства уже не те…       — До свиданья, мой надёжный друг. — раздаётся фраза где-то в районе груди, к которой прижата.       — Прощай, моя хорошая… — прощальный поцелуй в макушку и руки, что до этого, казалось бы, оглаживали всё тело, исчезли, как и сама девушка.       Сколько шатенка сидела на лавке у собора — неизвестно, но это и неважно было, что тогда, что через множество лет. Всё, что она могла тогда делать — беззвучно рыдать, как тогда в электричке после первого совместного дня. В электричке, впрочем, рыдания продолжились.       — Случилось… — осознание произошедшего окончательно свалилось на худые плечи, что уж слишком сильно дрожали. И совсем не от холода.       Они встретили друг друга летом тысяча девятьсот девяносто третьего, потеряли тогда же. Закончилась их история двадцать шестого августа.       Любовь длинной в восемьдесят пять дней…