Паль

Олег всегда боялся, что Сережа встретит кого-нибудь поинтереснее. Художника, писательницу, такого же, как он сам, гениального айтишника. Мужчина в перекрестье оптического прицела на айтишника не похож. Даже если бы Олег не навел соответствующих справок, он бы все равно понял, что мужчина — мент. У майора полиции Игоря Грома это написано гигантскими буквами прямо на лбу, между дебильной кепкой и неухоженными бровями. В целом, чисто по внешке, мент, наверное, не так и плох: высокий, накаченный, прессак в восемь кубиков. Он выглядит как Олег Волков версия два точка ноль. Толком не протестированная и с косяками. Слизанная с оригинального продукта дешевая китайская паль. В прицеле видно, что Сережа показывает Грому кино. Он притащил ради этого собственный ноутбук, который в ободранной квартире Грома смотрится дико, запустил на стриминге что-то заумное и черно-белое. Гром не столько смотрит фильм, сколько любуется Сережиным профилем. У Олега даже не получается его за это винить — он сам поступал точно так же. Ни хуя не понимал в фестивальном кино, кивал «конечно, понравилось» лишь для того, чтобы увидеть Сережину улыбку. Он так-то никогда не был достоин гения, филантропа, миллионера… Но блядский Игорь Гром достоин и того меньше! — Он меня спас, — объяснил Сережа, когда Олег воскрес и вернулся в Питер, — вытащил с самого края, не дал совершить непоправимое. «Ты сам виноват, — осталось невысказанным, — ты сам выбрал Сирию». Тогда Олег не сдержался и спросил: — Неужели ты меня бросил? — Нет, я бы никогда… — отозвался Сережа тихо. — Я… я тебя похоронил. Гром из-за плеча Сережи смотрел на Олега волком. Внутри Олега бушевал гром. Они схлестнулись взглядами, они готовы были друг друга порвать. Остановил их, конечно, Сережа. — Я надеюсь, мы будем дружить, — он с надеждой заглянул Олегу в глаза, — скажи, мы же будем? Олег только кивнул. В конце концов, он никогда не умел отказывать Сереже. Единственная Сережина просьба, которую за всю свою жизнь он не удовлетворил, — это просьба не идти наемником в Сирию… Гром в кольце оптического прицела сползает головой по Сережиному плечу сначала на грудь, а потом на колени. Сережа запускает Грому пальцы в волосы. Даже не слыша их сейчас, Олег может представить, что Гром урчит от удовольствия. Олег бы урчал. Олег позволил бы Сереже забраться ладонью под ворот своей футболки, огладить ключицы, стиснуть другой рукой сосок прямо через ткань. Он потянулся бы, как Гром сейчас, к Сережиным губам. Запустил пальцы в обжигающий костер прядей на затылке и чуть сжал, срывая с губ Сережи первый стон. Скорее всего, он бы не разрешил, как Гром, Сереже перехватить инициативу. Он не оказался бы на диване на лопатках и не дал бы развести собственные ноги коленом. Но Гром на той стороне прицела покорно укладывается на спину, смотрит на Сережу возбужденным взглядом, закусывает пухлую нижнюю губу под идиотскими усами. Сережа толкается в рот Грома пальцами, и тот охотно заглатывает сразу три до самых костяшек. Он жмурится от удовольствия, трется пахом о Сережин пах. Олег невольно задается вопросом: «Дело в этом?». Неужели Сережа выбрал эту китайскую дешевую паль, потому что она позволяет ему себя трахать? Пускает туда, куда Олег всегда боялся пускать? Сережа вскидывает голову и смотрит, кажется, в самый Олегов прицел и в самую Олегову душу. — Это не я тебя бросил, — шепчет в голове слишком жесткий для реального Сережи голос, — это ты променял меня на свою блядскую Сирию. Променял и позволил хорошенько себя выебать. Буквально во все дыры поиметь. У Олега до сих пор фантомно болят шрамы на спине и груди. Олега до сих пор по ночам будят кошмары. А мог бы будить Сережа. Чертов гений, филантроп, миллионер. Гром стягивает с Сережи рубашку. Гром разрешает себя раздеть. Он задирает колени к груди и выглядит до того по-блядски, словно он порноактер, а не потасканный мент. Сережа натягивает презерватив и готовит Грома так обстоятельно, что у Олега поджимаются яйца, и заметно тяжелеет в паху. Сережа всегда был таким: осторожным, аккуратным, продумывающим все до мелочей. Дать ему наверняка было бы вовсе не больно. Дать ему наверняка было бы даже приятно. Олега простреливает резкой мыслью: зря не дал. Внутри дрожит то ли гнев, то ли желание. Хочется не то оказаться на месте Грома, не то на месте Сережи. Вцепляться пальцами, кусать до крови, оставлять следы. Пометить ебучую паль своим семенем, порвать, сломать, испортить. Чтобы Сереже было больше не интересно. Чтобы Сережа захотел другого, никем не тронутого. Сережа приставляет головку к входу Грома. Олег сжимает прямо через брюки свой член. Его фантазия идет дальше. Уже не на место кого-то, а просто рядом. Или позади. Тебе же нравятся необразованные силовики, Сереженька? Хочешь сразу двоих? Чтобы и спереди, и сзади? И снаружи, и внутри? Олег бы не позволил сраной пали трахать Сережу, но вполне мог трахнуть паль сам. Или распечатать ее вдвоем. Интересно, каково это, — чувствовать Сережин член своим, находясь в ментовской горячей, тесной дырке? Целовать его через чужое тело. Шептать на ухо слова любви. Пальцы Олега расстегивают ширинку и обхватывают член. В голове проносятся картинки — одна другой горячее. Гром в кольце прицела запрокидывает голову, распахивает рот, почти наверняка стонет. Сережа двигается в нем сильно и нежно. Его ладонь ласкает член Грома. Губы оставляют на его груди и шее быстрые поцелуи. Олег радуется, что не зарядил сегодня винтовки. В противном случае он бы точно нажал на крючок, чтобы стереть с лица Грома блаженное выражение. Вместо этого Олег выстреливает спермой. Заливает собственные пальцы, пачкает черные брюки. Ему тут же становится гадко. Ощущение влажной потной кожи, запах пыли и плесени, что буквально пропитал чердак, на котором Олег прячется, грязь собственного жалкого поступка мешаются внутри в отвратительный коктейль. Олегу хочется блевать, хочется вырвать саднящее фантомной горечью горло, хочется прямо сейчас подписать новый контракт и уехать куда-нибудь еще дальше Сирии. Но он не может. Он обещал, что Сереже больше никогда не придется его хоронить. Он обещал Сереже дружить. Олег вытирает пальцы о брюки, складывает винтовку в специальный кейс, достает телефон. Он отсылает Сереже картинку обнимающихся поней со сладкой надписью «дружба — это чудо» и добавляет короткое: — Мы?