Чёрная тушь на бумаге рисовой

— А я всё гадаю и гадаю, — дверца кабинета со скрипом отворяется во внутрь. — Куда же в этакий день мог спрятаться мой дражайший консультант? — Хм? — мужчина, сидящий за столом в компании книг и свитков, неторопливо поворачивает голову. Его спокойное, умиротворённое лицо — совершенная противоположность пышущему жаром жизни лицу хозяйки бюро. — Госпожа Ху Тао, вам ли не знать, что я работаю только в этом помещении. Просторная, светлая комнатка уже как с несколько лет являлась для здешнего прилежного работника местом обитания. Самая обыкновенная, лишённая роскоши кровать располагалась практически напротив его рабочего места — до чего же практичное решение. У каждого из трёх окон стояло по шкафу. Их широкие полки, снизу доверху набитые ежемесячными и годовыми отчётами, со временем прогнулись от тяжести исписанных вручную бумаг. Возможно, именно из-за обилия окон золотистый свет с улицы заполнял внутри каждую щелочку. Когда же в дождливую погоду всё пространство погружалось во мрак, ситуацию спасали настенные фонари. Их тёплого, рассеянного света не всегда хватало, и с каждым часом при чтении усиливалась боль в напряжённых глазах. Но стук ледяных капель зимнего дождя и мерцание теней от оранжевого света на стене всегда вызывали в душе хозяина комнаты особого рода благоговение. Именно в этот момент, когда хозяйка бюро ступила на территорию своего любимого сотрудника, по стеклу забарабанили первые капли. Она жестом останавливает мужчину, уже готового было встать из-за стола, и сама подходит ко стене, зажигая фонари. В их приглушённом свечении взволнованный взгляд её неотличим от остреньких язычков пламени. — Госпожа Ху Тао… — её сотрудник покорно прикрывает глаза. Отнюдь не выразительное лицо его вдруг украшает слабая улыбка. Хозяйка бюро «Ваншэн» в несколько шагов оказывается напротив письменного стола. Немедля более, она подкладывает своему консультанту прямо под нос оторванный лист календаря, где сегодняшняя дата — последний день первого месяца зимы — была отмечена жирным пятном алой краски. — Уж не думали ли вы скрыться от моих поздравлений, господин Чжун Ли? — девушка искренне смеётся и прячет уж слишком широкую улыбку за кулачком. — В такой день, а всё работаете… Кто увидит, подумает, что я заставляю вас сидеть над анкетами клиентов даже в свой день рождения! Господин Чжун Ли качает головой, будто отрицая все несправедливые обвинения. В оранжевом свете глубокие тени очерчивают контур лица, делая его скулы ещё более выразительными. — Какой же по счёту этот день?.. — янтарные глаза господина Чжун Ли становятся неотличимы от добротно отполированного стекла. — Не думаю, что смогу припомнить, потому и работать для меня не зазорно. Но я благодарю вас от всего сердца, хозяйка, — под лёгкую усмешку господина Чжун Ли хозяйка бюро недовольно скрещивает на груди руки. — Ваше внимание крайне приятно и… Не скажу даже, когда в последний раз кто-либо меня поздравлял. — Да бросьте, — отмахивается Ху Тао, прекрасно зная о том, что воспитанность и излишняя интеллигентность не позволят этому человеку поддаться праздности. — Вы далеко не старик, а говорите так витиевато и мудро, будто прожили десяток столетий. А даже если и так, — Ху Тао достаёт из-за пазухи добротную прямоугольную коробку. Тон её звонкого голоса не даёт понять, говорит ли она всерьёз или на потеху. — Даже если и так, это не повод отказываться от подарка. — Вы как всегда милы, хозяйка. Я никогда не смогу расплатиться за вашу доброту, — её добросовестный консультант встаёт из-за стола и склоняет голову в благодарности. — Господин Чжун Ли, ну правда! — Ху Тао знает, что господин Чжун Ли ведёт себя не всерьёз. — Кто же так официально благодарит за праздничный подарок! Мягкий, бархатистый смех волнами омывает стены, от чего колышутся крохотные язычки пламени внутри фонарей. Господин Чжун Ли жмурит янтарные глаза, и кажется, что на это мгновение внутри комнатки становится на тон темнее. Он принимает коробку в руки и, сняв золотистую, с узорами бабочек ленту, откладывает крышку в сторону. Практически не удивляется, когда находит внутри так называемые «четыре драгоценности рабочего кабинета»: тяжёлую, крупную кисть с мягким, но плотным ворсом; несколько листов красной рисовой бумаги, тушь и тушечницу — инструмент для смешивания туши, используемый в каллиграфии и живописи. — Это очень ценный подарок, — за несколько лет совместной работы в бюро госпожа Ху Тао по-настоящему смогла прочувствовать душу своего немногословного консультанта. — Благодарю, — коротко отвечает он и тут же кивает, словно не имеет никакой возможности по-иному выразить переполняющую душу счастье. — Надеюсь, вы не будете заполнять рабочие документы этой кистью и этой тушью, господин Чжун Ли, — голос Ху Тао приобретает строгие нотки. — Я сердечно прошу вас не притрагиваться к ним сегодня. Хорошо? Она кладёт вырванный лист календаря перед господином Чжун Ли в качестве напоминания о важности сегодняшней даты. — У вас выходной. И никаких возражений! Спустя несколько минут ленивого разговора дверь в комнату закрывается. Только теперь, когда голос госпожи Ху Тао затих, Чжун Ли может услышать, насколько же усилился дождь на улице. Размеренная дробь воды привносила в душу покой и умиротворение. Он откидывается на спинку стула и расслабляет напряжённые мышцы. Если погода не улучшится, корабли не смогут войти в Гавань. А ведь на носу Праздник морских фонарей… Успеют ли Адепты подготовиться к торжеству, если требуемые материалы не будут доставлены в срок?.. «Госпожа Ху Тао отругала бы меня сейчас за эти мысли», — усмехается Чжун Ли. Даже в свой день рождения он не может позволить себе отпустить мысли о будущем. О будущем Ли Юэ, он больше не несёт за свой народ ответственности, и всё же… Его заботливые думы были неискоренимой привычкой. Но мысли — всего лишь мысли. Дав обещание, отныне он никогда не посмеет вмешиваться в течение жизни смертных. Если только… В задумчивости Чжун Ли раскладывает перед собой с несколько листов рисовой бумаги. В скачущих из-за сквозняка тенях её алый цвет кажется кроваво-багровым, будто материал этот предварительно был выдержан в чане с кровью. В тонких, изящных пальцах крепко фиксируется кисть. Белый кончик пачкается в туши и замирает в паре сантиметров от полотна. — Хм… — он уводит кисть в сторону, чтобы случайно не замарать бумагу. Застывает в раздумьях и со стороны становится неотличимым от каменной статуи. «Что следует написать мне? Или же нарисовать?» — в преддверии скорого праздника Чжун Ли задумывается о создании талисмана. Таким символом, созданным собственными руками, можно будет отблагодарить госпожу Ху Тао и благословить всё бюро на весь рабочий год вперёд. В десятый раз он прокручивает в голове пожелания и напутствия, когда голос хозяйки вырывает его из омута мыслей. Чжун Ли откладывает кисть и прислушивается: на первом этаже шёл некий разговор. Голоса неразборчивы, и женский, более высокий и радостный, заглушает слова гостя. Быть может, очередного клиента? Госпожа Ху Тао всегда встречает переступивших порог с улыбкой, но чтобы речь её так рекой лилась с незнакомцем… Слышится топот поспешных шагов: кто-то ветром поднимался по закрученной лестнице, по всей видимости, перепрыгивая со ступени на ступень. Прежде, чем двери его комнаты вновь суждено отвориться, Чжун Ли вдруг кожей чувствует порыв зимнего ветра. Ясного и обжигающего, совсем не такого, что из вечности в вечность скользит по улочкам Ли Юэ. Это было дыхание мороза, льдом сковывающего сердце и душу. И в тот момент, когда щёлкнула наконец задвижка, ощущения эти усилились в несколько сотен раз. Только сердце, в противовес ожиданию, не застыло остуженным. Болезненная, острая пульсация его сотрясала грудную клетку, окрашивая щёки в оттенки спелого персика. — Господин Чжун Ли! — голос этого человека уже как несколько лет не тревожил покой здешней комнатной утвари. Его неожиданное появление разрушает привычный уклад, именно про таких говорят — как снег на голову. — Хозяйка сказала, что я смогу найти вас здесь… Вы не возражаете, если я пройду внутрь? Как и ожидалось, Чжун Ли отвечает не сразу. Остаётся сидеть вполоборота, он не может совладать с окаменевшим телом, а ком под самым горлом и вовсе лишает дара речи. Только внешняя оболочка непоколебима, и ничто — ни жест, ни мимика — не выдаёт несвойственной ему рассеянности. Тот человек, что в неловкости переминается сейчас на пороге с ноги на ногу, кажется продуктом сна или злого наваждения. Вот-вот как начнёт отсчёт четвёртый год с их последней встречи, так по какой причине он вдруг решил сбросить этот длительный таймер?.. — Доброго дня. Проходи, — Чжун Ли не двигается с места, и только лёгким движением руки приглашает незваного гостя присесть рядом. «Незваный гость», однако, будто бы не чувствует сгущающейся в воздухе неловкости. Будучи навеселе и как будто у себя дома, он пододвигает стоящий у стены стул поближе к рабочему столу и тут же садится рядом. — Вы как будто призрака увидели, — юноша упирается локтем на поверхность стола и подпирает кулаком щёку. Закидывает ногу на ногу и разворачивается грудью к Чжун Ли, всем своим видом показывая открытость к задушевному разговору. — Ну же, вы что, не рады меня видеть? Под рубашкой и плотно прилегающим жилетом грудная клетка Чжун Ли практически не шевелится. Его дыхание рефлекторно урежается, ни словом, ни резким выдохом он не желает развеять это поразительно реалистичное сновидение. Этот человек, чья искренняя улыбка могла посоперничать с яркостью фонарей, сильно отличался внешне от того мальчишки, что некогда ужинал с ним за одним столом. Он поразительно возмужал. Под штопанной тканью пиджака проступали бугры плечевых мышц, и новые шрамы на шее, ладонях и даже щеках украшали это уже совсем не наивное личико. Чего было не отнять у него, так это всё той же копны непослушных, слегка вьющихся рыжих волос. В полумраке и оранжевом свете его локоны отливали медным блеском, а кое-где и вовсе вспыхивали самым настоящим золотом. Под уголками синих глаз, изогнутых во всё той же улыбке, нашли своё пристанище целые сети морщинок. Но каким бы добродушным и открытым не хотел казаться он на первый взгляд, от пристального взгляда янтарных глаз не скрылась едва заметная дрожь крепких рук. «Он взволнован и смущён не менее», — эта мысль за короткий миг приводит в порядок потерявшую рациональность голову. Чжун Ли разворачивается всем корпусом и выражает готовность вступить в диалог. — Ты очень изменился за эти несколько лет… Тарталья, — Чжун Ли прикрывает глаза и наспех облизывает пересохшие губы. Имя, слетевшее с них, отдаёт привкусом приятной ностальгии. Он так давно не произносил его вслух… Так давно не обращался напрямую к его законному владельцу. — Я? Изменился? — глубокие, лишённые блеска глаза округляются двумя озерцами. Тарталье тяжело было дать оценку для самого себя. Что не так? Что привлекло в нём внимание господина Чжун Ли? — Но ты всё так же молод душой, — по всей видимости, господин Чжун Ли имел в виду всё же внешние черты. — Быть Предвестником Фатуи — значит получать новые и новые шрамы. Не так ли? Тарталья зарделся. Он никак не ожидал, что великий Гео Архонт, пускай и бывший, спустя несколько лет будет помнить каждый бугристый, каждый точечный след на его бледном теле. И что именно по этой причине ему не составит труда заметить новые затянувшиеся раны. — Так я ведь в тюрьме сидел, — вдруг выдаёт Чайлд от чистого сердца. Его миловидное личико словно озаряется солнцем, сразу видно: ни единого греха за душой. — Как уж там без драк обойтись, правда? Лицо Чжун Ли вытягивается в удивлении. От драконьего, жадного взгляда, что требует сиюминутных объяснений, Тарталье вдруг становится не по себе. — Ты… Сидел в тюрьме? — повторяет Чжун Ли, скептически глядя на юношу. — Это долгая история о моём путешествии в Фонтейн… — Чайлд легко смеётся, сбрасывая градус возникшего напряжения. Его отношение к вынужденному заточению отличалось от такового у нормальных людей. — Но камеру, признаюсь, мне выделили добротную. — Ты был обвинён ложно? — не таким, совсем не таким должен быть разговор после долгой разлуки. — Да?.. — Тарталья пожимает плечами, будто его невиновность — само собой разумеющееся. — Признаться честно, у меня определённо есть талант наталкиваться по пути на крупных ящериц. Но опыта у меня не занимать, — хвалится, демонстрируя белоснежный оскал. — Как вы считаете, Её Величеству Царице когда-нибудь потребуется мой навык переговоров с драконами? В неловкой, неизвестно откуда возникшей паузе Тарталья впервые задумывается о том, что затронутая им тема определённо не подходила для обсуждения на первой встрече. — Тебя допрашивал Гидро Дракон? — в наклоне головы и пристальном взгляде Чайлд замечает плохо скрываемое любопытство. Несмотря на спокойный вид, крылья носа Чжун Ли видимо напрягаются. — Он не причинял тебе боль? — Нет… — воспоминание о том, как Верховный судья Фонтейна впечатал его лицом в пол суда, проносится перед глазами. Однако у Чайлда хватает ума не делиться с господином Чжун Ли всеми аспектами своего увлекательного приключения. — Господин Верховный судья был со мной крайне мил… И прежде, чем господин Чжун Ли успевает неправильно истолковать сказанное, он поспешно добавляет: — После того, как учуял на мне твой запах. Это чистосердечное признание даётся Тарталье с огромным трудом. Ему становится неловко до мурашек. — Давно хотелось узнать, да не у кого спросить было: у всех ли драконов такое острое обоняние?! — в сердцах восклицает он в попытке скрыть испытываемое смущение. Если бы не судьбоносная встреча с властителем Гидро, он бы так и остался в неведении. Никогда бы не узнал, что даже спустя четыре года всё ещё остаётся помеченным. «И когда только успел? Я ведь не замечал за ним ничего странного», — так размышлял Чайлд, будучи за решёткой. Это произошло при первом поцелуе? Или же во время первой близости?.. А, может, достаточно было просто находиться в компании Гео Архонта, чтобы навсегда пропитаться его особенным запахом древнего зверя? Некоторое время после этого невероятного открытия Тарталья желал получить объяснений. Однако после просто смирился и принял то как определённую данность. Быть может, именно это призрачное присутствие сильного существа уберегало его от стычек с противниками?.. — Я искренне прошу прощения за свой поступок, — внезапно тихо отвечает Чжун Ли. Он опускает взгляд и протягивает Чайлду руку. И, к великому счастью, тот не одёргивает ладонь, позволяя переплести их пальцы. Хороший знак. По всей видимости, Тарталья ожидал услышать от господина Чжун Ли что угодно, помимо извинений. — Мне не следовало совершать нечто подобное без спроса или хотя бы предупреждения, — спокойно поясняет он без тени стыдливости. Создаётся впечатление, словно сам Чжун Ли поражён своей былой своенравностью. Но тогда, рядом с шумным Предвестником Фатуи он не мог поступить как-либо иначе. Внешне непоколебимая глыба, в одну из ночей он выразил весну на душе через глубокий укус. Если присмотреться внимательней, то можно было подметить на шее Тартальи шрамы странного происхождения. — Боюсь спросить, какие ещё есть у вас секретные техники, — юноша смеётся и неосознанно начинает тереть шею со стороны драконьей метки. — Тогда ты мне очень понравился, — это прямое, не завёрнутое в слои метафор признание, вынуждает Тарталью напрячь мышцы до сих пор расслабленной спины. Его глаза бегло прыгают с полки на полку: он намеренно избегает прямого зрительного контакта с собеседником. — Понравился как человек. Это безобидное добавление уже не способно замедлить бешеный ритм разгорячённого юношеского сердца. — В то время я часто задумывался о том, как же повезло Царице иметь в распоряжении воина, столь верного её идеалам, — голос Чжун Ли монотонен и лишён красок. Он будто бы проговаривает вслух сухие книжные факты. — Твоя преданность — вот, пожалуй, что первым приглянулось мне во время того ужина. — Ах-ха-ха, я… — Чайлд запускает пятерню в волосы, его растопыренные пальцы путаются среди вьющихся локонов. По правде сказать, он совсем не был морально настроенным на выслушивание комплиментов, тем более от этого… От этого человека. Но то было, определённо, его ошибкой. За эти четыре года он отвык, он успел позабыть о том, насколько же господин Чжун Ли галантен и учтив. «Особенно ко мне», — проносится в рыжей голове при виде внимательного и умного взгляда. — Господин Чжун Ли, я… — Тарталья, — вдруг прерывает едва начавшуюся речь громоподобный голос. Подобный тон совершенно не подходит царящей вокруг атмосфере. — Тарталья… — на доли секунды зрачки в янтарных глазах суживаются по-змеиному. — С момента последней встречи я не получил от тебя ни единого письма. И хотя внешне Чжун Ли с достоинством сохранял спокойствие, по едва дрогнувшему голосу Чайлд вдруг осознаёт: он боится. Так открыто показывает свою уязвимую сторону и не скрывает страха быть отвергнутым после признания. «Вы ведь тоже сильно изменились, господин Чжун Ли. Вы всё больше и больше похожи на человека». «Если не считать коварных драконьих уловок», — Чайлд улыбается своим же мыслям и понимает, что его радостный вид способен вызвать недопонимание. Потому скорее спешит возразить: — Что? — искренне недоумевает он. — Я же каждый год отправлял вам весточку! Тот факт, что ни одно письмо не дошло до своего получателя, вызывал в душе большие сомнения. — Два из Инадзумы и одно из Фонтейна, — поясняет Тарталья. По его ссутуленным плечам и осунувшемуся лицу было видно: он расстроился едва ли не более. — Неужели ни одно не пришло? Некоторое время они проводят в неловком молчании. И только пальцы, до сих пор переплетённые вместе, помогают им прийти в чувства. — Знаете, а я ведь тоже не получил от вас ни одного письма, — в звонком голоске Чайлда не слышно и намёка на обиду. — Ты ещё не был в Снежной? — В Снежной? Я был направлен зализывать раны в военный госпиталь, но в итоге смог отпроситься домой, к семье. В заслуженном отдыхе я лелеял мечту отправиться поскорее в Натлан. Тогда я ещё не знал, что на границу Пиро региона мне запретят даже глаза поднимать… — Прошу прощения, я неправильно выразился, — решает поправить себя Чжун Ли. — Я перефразирую свой вопрос: Чайлд, ты ещё не обращался с визитом к Царице? Видя непонимание в голубых глазах, он поясняет: — За неимением почтового адреса твоего родного дома я отправлял все письма на Её имя. — Ах-ха… — Тарталья поражается находчивостью этого мужчины. Господин Чжун Ли никак не мог знать, в какой из стран Одиннадцатый Предвестник Фатуи проводит свою командировку. Потому самым стабильным, самым надёжным способом для связи было… — Не могу ручаться за неприкосновенность ваших писем, — он крепко сжимает мужскую ладонь, а после бездумно принимается тереть каждое из надетых колец. — Письмо на имя Её Величества от самого бывшего Гео Архонта… Надеюсь, другие Предвестники не читали его, передавая из рук в руки. Лицо господина Чжун Ли становится на тон бледнее. — Я тоже на это надеюсь. Вместе они тепло смеются над этим и вправду удивительным недоразумением. В какой-то момент взгляд Чайлда падает на письменный стол, и он подмечает лежащий там лист календаря. — Так вот… — неожиданно говорит Тарталья, переводя разговор в нужное для себя русло. — Господин Чжун Ли! — он полностью возвращает себе беспечный вид. Ни мимика, ни жесты его более не скованы смущением. — Нет, ну правда! Вы правда спустя столько столетий помните конкретный день? Точную-точную дату своего дня рождения? — К чему ведёт твой вопрос? — Почему зимой? Вы не могли выбрать для празднования весну или лето? Только теперь, попав под поток праведного возмущения, господин Чжун Ли замечает мокрый от дождя пиджак. Светлая серая ткань местами была явно темнее из-за впитавшейся влаги. Волнистость медных волос объяснялась по тому же принципу. — Но вы не подумайте, я уважаю ваш выбор, — поспешно добавляет Чайлд. — Только я предлагаю вот что: давайте следующую зиму — настоящую зиму — мы встретим в Снежной? Это одновременно завуалированное и прямое приглашение не может не тронуть драконье сердце. — Да, настоящую зиму… — мечтательно выдыхает Тарталья. — Полную снега по колени, ледяных смерчей и мороза, пробирающего до самых костей… И никакого моросящего дождика, представляете? Он был рождён среди бескрайних белых равнин. И то, что происходило сейчас за окном, язык не повернулся бы назвать холодным временем года. Чтобы без запинки расстегнуть несколько пуговиц своего пиджака, Чайлду приходится высвободить ладонь из рук господина Чжун Ли. Из-под одежды он не без труда достаёт нечто объёмное и, судя по дрожанию пальцев, весьма тяжёлое. С характерным грохотом на поверхность рабочего стола ложится массивная книга. — Вы же не думали, что я явился к вам без подарка? — гордо вздёрнув кончик носа, хвалится юноша. Он кладёт ладонь на обложку и несколько раз стучит по ней кончиками пальцев. — Возможно, немного не ваш профиль… Но иногда ведь можно и отвлечься от изучения древних фолиантов, не правда ли? Тарталья непроизвольно задерживает дыхание, когда господин Чжун Ли не без удивления берёт книгу в руки. Не спешит раскрывать, внимательно изучает потёртый корешок и разводы неизвестного происхождения. От издания, по всей видимости, редкого и более не реализуемого, до пощипывания в носу пахло морской солью. Характерная волнистость желтоватой бумаги говорила о нахождении книги в месте с повышенной влажностью. — Сувенир из Фонтейна? — ухмыльнувшись, озвучивает свою догадку Чжун Ли. Потёртые буквы не позволяют прочесть название целиком. Из того, что всё-таки удаётся разобрать, он делает вывод: сюжет романа преимущественно любовного толка. — Как это, сувенир? — Чайлд скрещивает руки на груди и не может оторвать от изучающего подарок мужчины восхищённого взгляда. — Это трофей! Я выиграл эту книгу в тюрьме, когда участвовал в соревнованиях. На боксёрском ринге, представляете? Господин Чжун Ли не отвечает — его ноздри раздуваются жадно, словно запахи чужих земель пробудили в нём нечто позабытое и не менее древнее. — Я сразу подумал о вас, когда увидел эту рухлядь, — Тарталья прикусывает язык, с запозданием подумав о двусмысленности сказанного. — Даже представить не могу, сколько времени она пролежала в том мрачном месте… Тут даже моя кровь есть, — задорно продолжает пояснять он, тыкая ногтем в тёмные, неровные пятна на обложке. — Я только бровь рассёк, вот и успела накапать, — спешит оправдаться под многозначительным драконьим взглядом. — А вот мой противник на неделю в лазарет отправился. — Чайлд… — Чжун Ли вздыхает и качает головой, понимая и принимая — этот юноша неисправим. — Будь осторожнее, — говорит он как напутствие перед новой долгой разлукой. И признаёт: ведь именно готовность бросаться в омут с головой некогда покорила его сердце. Тарталье вовсе не нужно знать, что Гео Архонт не был рождён мудрым, а юный Моракс никогда не упускал возможностей помериться силой. — Подождите! — Чжун Ли не успевает раскрыть свой подарок, как Тарталья вдруг резко кладёт ладонь поверх обложки. — Могу я попросить вас о просьбе? Откроете… Откроете тогда, когда останетесь наедине, хорошо? «Он что-то вложил внутрь?» — быть может, между страницами затесалось письмо или открытка с искренними пожеланиями? По первой же просьбе Чжун Ли откладывает книгу на край стола. — «Неужели, до сих пор стесняется? Не хочет, чтобы я читал об его чувствах перед ним же и вслух?» — А что это? — спрашивает Тарталья, намеренно переводя тему. Его внимание уже давно привлекли лежащие под рукой алые листы бумаги. — Подарок от хозяйки, — поясняет Чжун Ли. — Кисть и тушь в комплекте. Хочешь попробовать? Взгляд голубых глаз бегло скачет с бумаги на мужчину. — Попробовать что? — не понимает Тарталья. Он пододвигается ближе к столу и хмурит брови, демонстрируя сложный процесс мыслительной деятельности. — Написать что-либо? — теперь приходит очередь Чжун Ли выражать удивление. Разве посыл не очевиден? — Я… Если честно, мало чего понимаю в каллиграфии. Тем более традиционной для Ли Юэ, — юноша неловко смеётся и, будто бы в подтверждение своих слов берёт кисть, неправильно фиксируя ту меж пальцев. — Боюсь напортачить. — Ты и чего-то боишься? — Чжун Ли накрывает ладонью руку Чайлда и помогает ему правильно поставить пальцы. — Верится в это с большим трудом. — Нет, правда! — в сердцах восклицает он, откладывая кисть в сторону. — Это ведь ваш подарок, господин Чжун Ли. И я бы… Можете показать мне, как вы пишете? Для такой красивой бумаги не подойдут ведь обыкновенные слова? Господин Чжун Ли коротко поясняет: до прихода гостя он действительно хотел отобразить на красной рисовой бумаге счастливое напутствие для бюро. — Считается, что такие пожелания благословляют дом и защищают его от злых духов, — завершает историческую справку мужчина. — И страшиться, что выйдет некрасиво, нет необходимости. Это совсем не важно, и главное — не изящество черт, а твоя искренность, что вкладывается в слова. Под наблюдением любопытнейшего взгляда он берёт в руку кисть и пододвигает чуть ближе баночку с тушью. Находит точку опоры локтем и ждёт, когда немного успокоится быстро колотящееся сердце. На глубоком выдохе господин Чжун Ли слегка прикрывает глаза и тут же легко касается мягким кончиком рисовой бумаги. Ровное полотно легко впитывает тушь и, пускай первые черты выходят несколько грязными и неровными, каждый последующий взмах кистью становится всё более и более уверенным. — Способен прочитать, что написано? — Чжун Ли отводит руку в сторону, чтобы дать Тарталье рассмотреть вышедшие символы. — Я? Вы шутите? — Чайлд опирается грудью о край стола, чтобы не упустить ни единой детали. — Письменность Ли Юэ ещё по приезде впервые доставила мне немало хлопот. Но даже спустя время я всё ещё не научился отличать одни иероглифы от других. Так ведь ещё и контекст учитывать нужно! — жалуется он, вызывая на лице мужчины добродушную улыбку. — Из всего многообразия я смог заучить только один. — Один? Один иероглиф? — не отрываясь от написания пожеланий, уточняет Чжун Ли. — И какой же? К большому удивлению консультанта бюро, сидящий под боком Предвестник Фатуи мешкает с ответом. — Ха-ха, разве это важно? — неожиданное изменение в поведении Чайлда не отвлекает Чжун Ли от работы. Лишь раз он бросает беглый взгляд на беззаботное личико. Не пристаёт с расспросами и не настаивает, знает: Тарталья сам поделится всем, чем посчитает нужным. «Символ, о котором он не хочет говорить… Связан с его военными секретами?» — при первом прибытии в Ли Юэ Чайлд Тарталья наверняка общался с местными жителями, собирая информацию о Гео Архонте. — «С таким одухотворённым выражением лица… О чём же он сейчас думает?» В своём наблюдении Чайлд подмечает: господин Чжун Ли пишет, мысленно придерживаясь невидимых строк. Традиционные для Ли Юэ знаки покрывают алое полотно бумаги, только в некоторых местах линии расплываются и сливаются воедино, образуя замысловатые пятна. — Как видишь, и мой почерк далёк от образцов великих каллиграфов… Хм? Не отводя глаз от практически готового талисмана, Тарталья слегка отодвигается от стола и наспех снимает с себя до сих пор не высохший пиджак. Вешает на спинку стула, и только после поясняет: — Капельки туши летят во все стороны. Извините, — он просит прощения за прерывание столь требующего концентрации процесса. Ещё никогда Чайлд не демонстрировал господину Чжун Ли свою практичную сторону. Снять верхнюю одежду, чтобы чёрные точки не окропили серую ткань… — Я ещё не видел на тебе эту рубашку, — в зеркальной поверхности янтарных радужек отражаются обнажённые, крепкие руки. — Она совсем новая, — юноша разглаживает складки на коротких рукавах. Его кожа от запястий и до самых плеч покрыта местами светлыми, но преимущественно грубыми шрамами. — Я приобрёл её для поездки в Натлан, чтобы было не так жарко на солнце. Однако теперь… Непередаваемая смесь из обиды и разочарования искажает до сих пор весёлое, светлое лицо. — Тебе очень идёт, — приободряюще отвечает Чжун Ли. Комплимент, сказанный этим низким и ласковым голосом, никак не мог оставить Тарталью равнодушным. — Ха-ха, благодарю, — он расцветает на глазах и привычным жестом запускает ладонь в волосы. Прикосновения к голове неосознанно успокаивают и позволяют справиться с самыми разнообразными чувствами. — Так, что… Вы дописывать будете? Внизу красной бумаги оставалась нетронутая, чистая область. Почерневший, влажный кончик кисти привычно заскользил по ровной поверхности. Тарталья не сразу понимает: господин Чжун Ли совсем не старается сотворить талисман без единого изъяна. Помарки и брызги были неотделимы от проделываемой тонкой работы. Только настоящий человек мог позволить себе нечто подобное, но никак не Бог. Чайлд пододвигает стул ближе к столу. Устремляет взгляд на бумагу, будто пропитанную кровью, и жмурится до первых искр перед глазами. До сих пор не может осознать, поверить в происходящее: он и правда находится в Ли Юэ, в городе Архонта и у этого же Архонта под боком. Кажется, что коснись, и мираж развеется. Что встреча эта, после длительной разлуки, вовсе ненастоящая. Им столько хотелось друг другу сказать, но теперь никто не способен первым нарушить установившуюся безмолвную тишину. Тарталье нравится просто наблюдать. Жадно вглядываться в нисколько не изменившиеся черты спокойного лица и подмечать остроту алых торжественных стрелок. Господин Чжун Ли держит кисть крепко, до вздувшихся под перчатками вен. Чайлд не понаслышке знаком с силой каменных рук. Постыдные мысли овладевают разумом, только вот в оранжевом свете фонарей не подметить малинового цвета его щёк. — А что вот это за символ? Тарталья вытягивает руку и бездумно тычет пальцем в ещё не высохшую бумагу. И господин Чжун Ли, погружённый, как и юноша, в собственные мысли, не успевает среагировать. Ладонь, что держала кисть подобно копью, дрогнула от неожиданного вопроса, и мягкий ворс вдруг находит для себя новое «полотно». — Ах! — от мазка кисти по ладони Тарталье холодно и щекотно. На фоне бледной кожи пачкающая тушь приобретает до сих пор невиданные оттенки чёрного. — Господин Чжун Ли, я не хотел вас пугать! Они так и замирают, удерживая навесу испачканную ладонь и ладонь со вложенной кистью. И прежде, чем Тарталья успевает отыскать взглядом тканевой платок, Чжун Ли аккуратно берёт его руку за запястье. — Господин Чжун Ли?.. — от прикосновения к собственной коже, не спрятанной за перчаткой или длинным рукавом рубашки, ему становится неловко. Когда-то давно подобный жест показался бы Тарталье мелочью. Он помнил до мельчайших подробностей, на какие чувственные ласки способен этот «каменный» мужчина. — Подумаешь, испачкался… Правда, ничего страшного! С несколько секунд Чжун Ли оценивающим, пристальным взглядом рассматривает степень поражения. Не держит крепко, но и не отпускает руку Чайлда по собственной воле. — Я не успел дописать пару строк, — мужчина кивает на исписанную сверху донизу бумагу. Теперь не самую ровную, но всё же добротную рукопись у нижнего уголка уродовала чёрная клякса. Смазанный след от подушечки пальца казался некой символичной печатью. — Не возражаешь, если я продолжу и доведу начатое до конца? Редкие, светлые волоски на руках Чайлда встают дыбом, и кожа покрывается мурашками, лишь стоит мягкому ворсу коснуться ладони намеренно. Не ослабляя хватки на запястье, Чжун Ли макает кисть в тушь и подносит ту снова, чтобы переделать случайную линию в конкретные иероглифы. Под контролем сильного давления на ручку кисти тонкий кончик её движется легко и свободно. Поражённый происходящим Тарталья не сразу осознаёт, что же пишет на нём господин Чжун Ли. Но даже приглядевшись, он не понимает смысла ни единого символа. В конце концов, из всего многообразия ему был знаком всего-навсего только один. — Это щекотно, — отчего-то голос юноши становится едва слышимым шёпотом. Чжун Ли чувствует, как Чайлд самостоятельно держит руку навесу, охотно подставляя под кисть любую сторону ладони. — Вы… Господин Чжун Ли, вы намеренно мельчите? В янтарных глазах он замечает озорные вспышки, несвойственные этакому древнему и статному существу. — Ни в коем случае, — мгновенно отвечает он, не прекращая выводить мелкие и тонкие линии. — Всего лишь сужу с практической точки зрения: чем мельче почерк, тем больше пожеланий и добрых слов поместятся на полотно. «Но моя рука — не бумага», — а ведь Чайлд и позабыл, насколько хитры способны быть драконьи уловки. Вверх-вниз, влево-вправо — остренький кончик кисти скользит по ладони, оставляя за собой чёрные как ночь полосы. Тонкие и толстые, рука господина Чжун Ли практически не дрожит. С десяток средних и мелких по размеру символов ныне украшают кожу подобно неким ритуальным татуировкам. И только в тех местах, где вздымаются вены и сухожилия, почерк мужчины едва ли будет разборчив даже для коренного жителя Ли Юэ. Несмотря на непростую судьбу, ладонь Тартальи не была лишена природного изящества. Чжун Ли прикрывает глаза и подавляет в себе желание прикоснуться к этим пальцам губами. Ради справедливости он обязан обзавестись и своей долей мучений. Рука юноши начинает мелко дрожать навесу. Не без посторонней подсказки он упирается локтем в поверхность стола и поворачивает к господину Чжун Ли внутреннюю сторону предплечья. Гладкую, практически лишённую волосков, и только несколько бугристых шрамов напоминают о том, кому на самом деле принадлежит эта кожа и сокрытые под ней кости и мышцы. «Здесь… Как-то душновато становится», — воротник рубашки практически не касается шеи, но Тарталья всё равно испытывает ощущение застрявшего кома в горле. — «Очень щекотно!» — даже будучи мокрым кончик кисти до сих пор оставался тонким и острым. Создаётся впечатление, будто господин Чжун Ли дразнится совершенно намеренно. Практически не вжимает ворс целиком и избегает толстых мазков, что съедают так много белого пространства. Тарталья до смешного неусидчив. Господин Чжун Ли кажется увлечённым работой, но именно он указывает юноше на его нетерпеливость. — Неудобная поза? — на глазах мужчины Чайлд в который раз закидывает ногу на ногу и заводит за уши лезущие в глаза пряди. — Моя вина. Стоило предупредить заранее, что работа кропотливая и требует времени… Будь любезен и окажи мне содействие, Чайлд. — Угу, — выдавливает из себя Тарталья, вымученно улыбаясь. Под ниспадающей чёлкой взопрел лоб, и несколько капель пота на глазах у господина Чжун Ли стекают вдоль пульсирующих висков. — Благодарю, — Чжун Ли прикрывает глаза и склоняет голову в знак уважения. Медленно, предательски медленно он опускает кисть в тушь с несколько раз, давая юноше подметить каждую стекающую каплю. Делает вид, что не замечает усилившуюся мышечную дрожь. В тот момент, когда холодный влажный ворс прикасается к коже, Тарталья издаёт первый несдержанный стон. Совсем-совсем тихий и больше похожий на выдох сквозь зубы, но этого достаточно, чтобы господин Чжун Ли усилил хват на запястье. Внутренняя сторона предплечья обладала более нежной и чувствительной кожей. Мазок, ещё один, более резкий и точка, что становится началом для линии — ладони Чайлда становятся влажными от пота. Между ними, казалось бы, не происходило ничего предосудительного. Ничего такого, что порицалось бы на публике, и всё же… Почему затеянное господином Чжун Ли разительным образом действует на тело и душу? Только тогда, когда Тарталья, не выдержав щекотки, вдруг опускает голову, Чжун Ли решает проявить к нему милосердие. Он больше не мельчит: с нажимом проводит ворсом вдоль вен и рубцов, холодной тушью оставляет широкие и жирные линии. Что пишет он, какой смысл вкладывает в складывающиеся в предложения символы? От кончиков пальцев вплоть до локтя рука юноши усеяна знаками, мелкими, крупными, неровными и с гладкими контурами. Ничем не отличима от полотна красной рисовой бумаги, но только Чжун Ли способен подметить особенность. Только на этом юноше слова, наносимые при помощи кисти, могли возыметь свой особенный смысл. В том, что Тарталья не умел читать, был свой особенный шарм. И потому Чжун Ли мог не сдерживаться в своих пожеланиях. На теле Чайлда он писал о мучающих его сердце глубоких чувствах, о надежде на мир и на совместное будущее. Кончиком кисти выводил каждую черту, что вместе складывались в пожелание счастья всей его большой семье, члены которой так редко видели служащего сына. Чжун Ли лелеял глупую мечту, что тушь каким-то чудом впитается в кожу и кровь. Что его напутствия и желание защитить мальчишку от опасностей попадёт тому в сердце и останется там навсегда особенным талисманом. — Правда… Очень щекотно, ах-ха, господин Чжун Ли. Тарталья выгибается в пояснице и не сдерживает глупого смеха, стоит только мокрой кисти очертить вены на сгибе локтя. Не понимает и не осознаёт, что каждый его вздох, каждый прерывистый выдох действует на мудрую драконью голову отупляющим образом. Теперь Чжун Ли уже не старается соблюдать такт и ритм написания. Знаки теряют свой смысл, и он ведёт кистью вдоль мышц плеча, бездумно вырисовывая поверх всевозможные узоры. Волны, спирали и молнии — спустя несколько секунд на коже Тартальи не остаётся живого места. Несмотря на наваждение, мужчина не теряет контроля и действует вблизи короткого рукава самым что ни на есть аккуратнейшим образом. Чтобы не запачкать, не доставить ненужных проблем и хлопот… — Господин Чжун Ли, вы… Вы уже закончили? Тарталье неловко отрывать господина Чжун Ли от работы. Солжёт, если скажет: ему вовсе не нравилось изредка поглядывать на это сосредоточенное и красивое лицо. — Очень… Вышло очень красиво, — в глубине янтарных радужек он замечает отсутствие какого-либо здравого смысла. Создавалось впечатление, будто господин Чжун Ли только-только очнулся ото сна. Тарталья поднимает руку вверх, чтобы сбросить напряжение в затёкших мышцах. В тусклом свете фонаря рассматривает десятки символов, и не может отыскать ни одного знакомого. — Ха-ха, выходит, что теперь я — ваш талисман? Этот неоднозначный вопрос мгновенно возвращает Чжун Ли в реальность. Он смотрит на покрытого письменностью юношу и легко кивает в подтверждении его слов. — Да, — отвечает он и тут же откашливается, приятно удивляясь хрипам в собственном голосе. — И, пожалуй, с твоего позволения я не буду им ни с кем делиться. Теперь наступает очередь Тартальи смущённо закашляться. — Я поражён вашей жадностью, господин Чжун Ли, — улыбается он, тоном голоса демонстрируя несерьёзность сказанного. — И как только вы смогли… — Прошу прощения, что перебиваю тебя, — вдруг говорит мужчина. — Но я ещё не закончил. «Не закончили?» — но ведь на руке больше не осталось свободного места, разве не так? Чжун Ли не считает необходимым развеять чужие сомнения. Он двигает стул, чтобы сесть точно напротив Тартальи. Не выпускает кисть из ладони и наклоняется, чтобы без особого труда достать мокрым кончиком до впадинки между ключицами. Тарталью будто бы пронзает молния. Невидящим взглядом широко распахнутых глаз он следит за движениями господина Чжун Ли: ближе, ещё ближе, чтобы сотворить мелкие линии он подносит лицо практически к вороту рубашки. И подмечает, с какой силой пульсируют под тонкой кожей набухшие вены. Символы, что будут нанесены на эту область, будут казаться по-настоящему одушевлёнными. — Господин… — Чайлд сидит на стуле ни жив ни мёртв. Боится пошевелиться или глубоко вдохнуть, своим неосторожным движением он страшится испортить тонкую мастерскую работу. Холодный ворс мягко лижет его шею, скользит вдоль напряжённых, проступающих мышц. Он задирает подбородок и чувствует, как широкий мазок остаётся у него под самым горлом. — Тарталья, — Чжун Ли откладывает кисть в сторону, чтобы нежно прихватить юношеское лицо за кончик подбородка. Слышит, как быстро бьётся о грудную клетку чужое сердце, а может… То была его собственная пульсация крови в ушах? Медленно, словно спрашивая разрешение, он приподнимает голову Чайлда и устанавливает с ним прямой зрительный контакт. Чувствует, как Тарталья поддаётся вперёд, и только тогда легко накрывает его губы своими. Беглый, целомудренный поцелуй, лишённый укусов губ, слюны и языка, вызывает в уголках голубых глаз рефлекторные слёзы. «И когда я вдруг успел стать таким сентиментальным?» — Тарталье становится стыдно за свою эмоциональность. Ему не хотелось показаться перед господином Чжун Ли слабым и мягким, только вот… Разве этот человек когда-либо порицал его за искренние чувства? — Благодарю, — не отрываясь от губ Чайлда, шепчет Чжун Ли. — На мой день рождения не придумать подарка ценнее. — Вы это про книгу? — усмехается Тарталья, прекрасно осознавая истину. Они отстраняются друг от друга, чтобы привести в порядок себя и убрать ненужные вещи с письменного стола. В полном молчании Чжун Ли вдруг понимает, насколько сильно и болезненно тянет что-то по центру груди. С безмерной тоской во взгляде он смотрит на человека рядом, и до сих пор чувствует как наяву мягкость его обветренных губ. — Ты отплываешь сегодня? Этот вопрос, заданный с такой душевной тяжестью, заставляет личико Тартальи вытянуться в удивлении. — Я? — будто не понимая, о чём речь, переспрашивает он. — Нет-нет, я же… По всей видимости, Чайлд не хотел признаваться в чём-то в конкретный момент. Однако мрачный вид господина Чжун Ли вынуждает его раскрыть карты: — На самом деле, я намеренно отправился в Ли Юэ сильно заранее. Чтобы успеть к началу Праздника морских фонарей, — не исписанной рукой юноша чешет затылок и опускает взгляд. — Я знаю, насколько важен этот праздник для Ли Юэ и для вас, а мы… Мы ведь никогда не проводили это время вместе? — Чайлд… — Ха-ха, кто же знал, что мой корабль прибудет в Гавань настолько рано? — продолжает говорить Тарталья, намеренно не давая господину Чжун Ли вставить и слово. — Я и мечтать не мог о том, что каким-то чудом смогу успеть к вашему дню рождения. «Книга, правда, должна была стать подарком именно на Праздник фонарей. А что теперь прикажите дарить-то?» — только проговорив всё вслух он задумывается об этой непростой ситуации. И как же хорошо, что филиал их Банка до сих пор работает в Ли Юэ… В конец концов, никто не откажет сердечной просьбе самого Предвестника Фатуи? — Это… Очень приятная новость, — за время монолога Тартальи Чжун Ли успевает взять себя в руки. Спокойствие как волна тёплой воды омывает грудь изнутри, растекается по рукам и ногам вплоть до кончиков пальцев. — Тогда… — Я хотел забронировать место в нашем ресторане, — Тарталья встаёт с места и наспех кланяется, благодаря за проведённое совместно время. Под «нашим» он имеет в виду то заведение, где консультант бюро и Предвестник впервые встретились друг с другом. — Вы не возражаете? — Поужинать с тобой? Не возражаю, — уголки губ Чжун Ли слегка приподнимаются. Он медленно прикрывает глаза, принимая приглашение. — И ещё, Чайлд… Уборная находится на первом этаже, слева от входа. — А? Ах, точно-точно, — к символам, что покрывали руку, Тарталья привык даже как-то чересчур быстро. Чтобы смыть тушь с кожи ему потребуется немало времени. — Надеюсь, хозяйка бюро не остановит меня по пути со своими расспросами. Прежде, чем выйти из комнаты, юноша снова опускает голову, чтобы выразить господину Чжун Ли своё безмерное уважение. И тут же срывается с места, легко, как веселящееся дитя перепрыгивая через ступени. — В приятной компании… До чего же быстро течёт время. Чжун Ли берёт в руки красную рисовую бумагу, чтобы сложить ту в талисман и закончить начатое. Случайно он задевает локтем край подаренной книги. Тут же откладывает лист в сторону и обращает внимание на ветхую обложку. Кончиками пальцев поддевает край и открывает подарок на самой первой странице. На жёлтом листе частично стёрлись некогда напечатанные буквы. И только одна современная деталь тут же бросалась глаза. Тушью, либо обыкновенной чёрной краской у нижнего края листа был выведен один-единственный иероглиф. Не оставалось сомнений: его автор долго тренировался на черновиках, чтобы вывести линии должной толщины ещё более чёткими. Символ, один-единственный символ, который вскользь был упомянут Тартальей, ныне отражался в драконьих зрачках. Знак, что имел много значений: пристраститься, найти в чём-то удовольствие. Дорожить, беречь, оберегать. Иметь склонность к чему-то. Однако Тарталья вряд ли мог знать всех тонкостей традиционной письменности Ли Юэ. Возможно, он обратился к словарю, чтобы найти самую первую и самую главную его трактовку. «Любовь».