Разумный свирепый труп

Как распознать свирепый труп — один из первых уроков, который преподают в сектах культивации, прежде чем ученикам разрешат отправиться на ночную охоту хотя бы со старшим учеником или учителем. Первое, чему учили — это видеть беспорядочные движения, которые у свирепых трупов обусловлены эффектом трупного окоченения. Второе — цвет кожи, бледный из-за отсутствия крови, текущей по мертвым высохшим венам. Злые духи предпочитают оставаться в темноте и не попадаться на глаза солнцу, не давая лучам возможности сжечь себя. Третье — бессвязные стоны, вырывающиеся из глубины глотки, с отрезанным языком или без него. Крики, стоны или хрюканье, непроизносимые слова из тех мест, где еще бьется жизнь. Четвертым был запах гниющей плоти. Плоть свирепого трупа не гниет, темная энергия не дает ей этого сделать. Но некоторые свирепые трупы не оживали сразу после смерти, оставляя свое тело беззащитным перед стихиями. Пятый признак требует терпения, практики и определенного уровня ядра для определения. Культиватор должен уметь определять аномальное количество энергии инь, циркулирующей в сосуде. Это были основы, принципы, через которые должен пройти каждый культиватор. Основы, которые преподавались горожанам, чтобы защитить себя. Цзян Чэн понятия не имеет, почему этот простой контрольный список всплыл в его сознании, когда он вглядывался в лицо Вэй Усяня. Он также не хочет думать о том, почему Лань Ванцзи, казалось, перестал дышать рядом с ним. — Ты жив, — вместо этого говорит его рот, поиски пропавшего ученика Цзян наконец-то закончились. Однако облегчение не приходит, хотя для этого есть все основания. — Где, черт возьми, ты был?! — потребовал он, и Вэй Усянь улыбнулся, растягивая сухие потрескавшиеся губы. Он покачал головой, привлекая внимание Цзян Чэна к черным венам на шее его шисюна. Сделав шаг вперед, Вэй Усянь схватил руку Цзян Чэна, не обращая внимания на то, что тот вздрогнул от холода его пальцев, и положил ее на грудь, прямо над сердцем. Цзян Чэн не хотел, он колебался, хотя и был уверен, что человек перед ним цел и жив, а это главное, но не мог побороть желание влить в его тело импульс духовной энергии. Вэй Усянь не стал возвращать руку Цзян Чэна, а переместил на запястье, где обычно бьется сердце. Цзян Чэн вдыхает. В мгновение ока его незаточенный Саньду пронзает ладонь Вэй Усяня и смотрит. Он смотрит на рану, из которой должна пойти кровь. В отчаянии он сжал чужую руку, и что-то потекло. Но это не было красным. Оно было черным. И грязнее, более густым, чем должна быть свежая кровь. Он отстраненно отмечает, что чувствует перед собой всплеск энергии инь. — Цзян Чэн, — произносит Вэй Усянь, отдергивая руку. Он смотрит на него, ему кажется, что его одновременно тошнит и душит, в ушах громко стучит сердце. Воздух вокруг кажется неполноценным, мелькают образы плохо спрятанных флагов Вэнь в деревнях, где они должны были встретиться. Меч матери, зарытый в землю, рука отца, протянутая к такому же мертвому… — Цзян Чэн, — снова зовет Вэй Усянь. Вэй Усянь наклоняет голову в сторону угла комнаты, где дрожит подонок Вэнь Чао, и лунный свет, проникающий через крышу, подчеркивает бледность его кожи. — Присоединяйся ко мне. Цзян Чэн выпрямляется, устремляет взгляд на Вэнь Чао и загоняет свои кричащие мысли обратно. Скручивая пальцами Цзыдянь, Цзян Чэн расплывается в оскале, глаза его при этом сильно блестят. — Конечно.

***

— Так, кто ты? — спросил он, когда они уже подходили к базовому лагерю. Лань Ванцзи ушел еще до того, как стихли крики Вэнь Чао. Вэй Усянь пожал плечами, крутя в пальцах черную флейту — Чэньцин, как он ее называет. — Свирепый труп. — Ты не ведешь себя, как труп, — упрекнул Цзян Чэн. Вэй Усянь, конечно, не обладает той жесткостью, которая должна быть у свирепого трупа, и он умеет говорить. Он снова пожимает плечами, черные одежды развеваются, когда он делает два шага вперед. — Я проснулся в таком виде, Цзян Чэн. Его сердце болит. — Я думал, что выжил, — он взмахивает рукой. — Но потом всё изменилось. Я не сразу понял, что случилось, когда сорвался с небольшого обрыва. Цзян Чэн хмурится, его губы плотно сжаты, и в нем вновь вспыхивают прежние чувства. Он стиснул зубы и сжал кулак до побеления костяшек. — А-цзе будет грустить.

***

И она грустит. Цзян Яньли выла, когда не могла почувствовать легкое биение жизни Вэй Усяня, как бы ни старалась. Цзян Чэн сидит рядом с ней, пока она рыдает. — А-Сянь… Она задыхается. — А-Сянь, мой Сянь-Сянь. Эта шицзе сожалеет, — Цзян Чэн хмурится еще сильнее, сердце сжимается. Сестра не виновата, если кто и виноват, так это он. — Шицзе, о чем ты говоришь? — мягко спрашивает Вэй Усянь, его холодные пальцы нежно обвиваются вокруг сестры. — Это не твоя вина, — он уверяет, будто это все, что им нужно. — Цзян Чэн тоже не виноват, — добавил он, как будто всё в порядке. — Этот Сянь-сянь был немного неосторожен, вот и всё. У Цзян Чэна не было сил злиться, он считает, что должен быть в ярости. «Немного неосторожен», — это мягко сказано. Но жар, который обычно разжигает его красный гнев, перерастает в нечто другое, когда Цзян Яньли крепче сжимает Вэй Усяня в объятиях. Тот поднимает глаза от своей шицзе и смотрит на шиди, и Цзян Чэн с яростным отвращением отмечает, что Вэй Усянь умеет строить мимику. — Мне очень жаль, — сказал он это так, словно этого было достаточно для выполнения данных им обещаний. Цзян Чэн хотел зарыдать, но его губы изогнулись вниз сильнее, чем он предпочел бы. Он пытался забыть, как звучали его же рыдания в тот вечер. А еще он пытался забыть, с каким холодным их брат обнимает его и сестру.

***

Вэй Усянь наконец-то заплакал, или, по крайней мере, был близок к этому из-за отсутствия слез, когда пытался съесть суп Цзян Яньли. — Шицзе, — он дышит, хотя воздух ему не нужен. — Я ничего не чувствую. Цзян Чэн не против снова пролить слезы вместо Вэй Усяня, потому что не попробовать суп Цзян Яньли — наказание, подобающее только тем, кто совершил отвратительные грехи.

***

Не каждый может сразу сказать, что Вэй Усянь — ходячий труп, что весьма разумно, когда парень все еще ходит и смеется с кувшином вина в руках. Его движения быстры и проворны, как и раньше. Волосы убраны в хвост, и только половина из них скрывает черные вены, украшающие его шею и края челюсти. Голос высокий и энергичный, он приветствует культиваторов, как старых друзей. Но на поле боя он быстро стал ужасающе очевидным. Призывая волны себе подобных леденящим душу звоном своей флейты, он неумолим в своих атаках, стоит дольше всех и сражается сильнее всех. Его не волнует, когда мечи вонзаются в него или стрелы пронзают его плоть. Он выдергивает их все, когда битва заканчивается. (Однажды Цзян Чэн стал свидетелем того, как в разгар боя кто-то отрубил руку Вэй Усяню. Вэй Усянь ударил нападавшего мечом, отбросил его и просто прикрепил потерянную конечность обратно. И все это в спокойной манере. Молодой глава секты закричал). Только благодаря мольбам Цзян Яньли их брат смог хотя бы защититься и не делать больше дырок на своем теле.

***

Вэй Усянь больше не мог использовать свою духовную энергию, замечает Цзян Чэн, видя, как Суйбянь бессистемно развалился в забытом углу. Чэньцин заняла место меча, спрятанного в поясной сумке. Прибегает к использованию той самой энергии, что питает тело Вэй Усянь, крутит ее, изучает и даже культивирует. Стремись совершить невозможное. Даже после смерти Вэй Усянь продолжает придерживаться девиза секты Цзян.

***

— Второй молодой господин Лань, — он слышит голос брата, выходящего из палатки, и замирает. — Ну и что, что темная энергия — это плохо и противоречит всему, во что верит ваш праведный клан? Конечно, молодой мастер Лань знает, что это тот самый источник, который питает мое мертвое тело? — Вэй Ин, — неужели это голос Лань Ванцзи? — Темная энергия нарушает покой разума и мешает… — Мы боремся за мир нашего мира или за наш разум, Лань Чжань? Скажи мне, как можно идти мирным путем под гнетом войны? — в каждом слове Цзян Чэн слышал столько раздражения, что он ухмыльнулся. — …Вэй Ин, позволь мне сыграть для тебя песню Ясности и Спокойствия. — Оставь ее для своих учеников Лань Чжань. Уверен, они нуждаются в ней больше, чем я, — послышался шорох одеяний, и Цзян Чэн зашел обратно в палатку. Он притворно встал с кровати, когда Вэй Усянь толкнул вход. — Цзян Чэн, — Вэй Усянь хмурится, обыскивая палатку. Цзян Чэн пользуется случаем, чтобы оценить его внешний вид. Вэй Усянь выглядит совсем не так, как в ту ночь, когда он впервые нашел его, когда они убили Вэнь Чао. Но если это возможно, Цзян Чэн уверен, что тот выглядит уставшим. Вэй Усянь почти не спит, если вообще спит. Конечно, сейчас он превратился в свирепый труп и не нуждается в этом. Но Цзян Чэн отдал бы все на свете, лишь бы не видеть Вэй Усяня в его вечно пустой постели, притворяющегося, что ему удобно под хлипкими простынями и соломенными тюфяками. Он недовольно хмурится каждый раз, когда свирепый труп предлагает свою кровать раненому культиватору. Возможно, Цзян Чэн несколько раз отпугивал их своим взглядом и недоброжелательным видом. Другие секты явно злоупотребляют тем, что посылают его брата на каждое поле боя, ведь он не страдает от усталости и травм. А мысль о том, что сначала они пытались его убить, вызывала у Цзяна Чэна глубокое отвращение. Он слишком много времени проводил, наблюдая за тем, как Вэй Усянь разрабатывает стратегии, помогает раненым или впустую пьет чаши и кувшины с алкоголем, несмотря на то что не чувствует его обезболивающего действия. Цзян Чэн также старается никогда не упоминать о том, что их сестра просто разрыдается при виде Вэй Усяня, который каждую ночь нежится под лунным светом, неся вахту. Как свет окрашивает его черты лица, и она с тоской думает, что только поэтому он выглядит таким бледным. — Что? — хмуро спрашивает он, когда глаза, в которых уже никогда не будет прежнего блеска, находят его. — У них опять совещание по стратегии. — Я знаю, — Цзян Чэн хмыкает, поправляет наручи и протискивается к выходу из палатки. Вэй Усянь скользит к нему, улыбаясь. — Очевидно, теперь они называют тебя Сэнду Шэншоу. Как к этому относится Цзян-цзунчжу? Он фыркнул и оттолкнул его лицо. — Непрошеные военные трофеи. Вэй Усянь хмыкнул, положив ладони на затылок. — Похоже, тебе подходит. Хорошо, что они не назвали тебя только по твоему нраву, а? У меня есть несколько предложений на этот случай, — Вэй Усянь смеется, наклоняясь назад, чтобы избежать подзатыльника.

***

Присутствие Вэй Усяня вызывает отвращение. Люди видят в нем одного из несчастий, несущего смерть, поскольку он сам является смертью, совершенствующий немыслимое. Они посылают ему взгляды презрения, мерзкие и ненавидящие взгляды, как будто он не является одной из главных сил, стоящих за кампанией Аннигиляции Солнца. Однажды стрела едва не вонзилась в череп Вэй Усяня. Цзян Чэн отправляет нападавшего в полет ударом кнута Цзыдянь. И еще несколько случаев, когда некоторые второстепенные лидеры сект (особенно лидер секты Яо) тонко предлагали свои услуги после окончания кампании Аннигиляции Солнца. Цзян Чэн фыркнул. Как будто одна из великих сект, Юньмэн Цзян, не может справиться со свирепым трупом. Но он не стал бы этого делать, если бы не хотел заставить сестру плакать. Сохранение Вэй Усяня в составе секты определенно повлияет на их репутацию. Если бы его мать была жива, она бы выпорола Вэй Усянь до беспамятства, но сейчас выбор был за Цзян Чэном. И он сделал свой выбор. Что с того, что его брат превратился в странный живой свирепый труп. Что с того, что на его коже нет крови. Что с того, что ему не нужно делать всё необходимое для жизни. (Цзян Чэн удобно забывает, как он дрался с Вэй Усянем за последнюю миску супа из свиных ребрышек с лотосом. — Это моё! — В твоих мечтах, Вэй Усянь!) Ну и что, что жизнь не бурлит под его кожей каждый раз, когда Вэй Усянь заносит над ним руку. Вэй Усянь всё ещё стоит. Его неизменный голос говорит, как живой. Смех всегда звонкий. Вэй Усянь здесь, ходит мертвый и холодный, но Цзян Чэн научился с этим мириться, и если для того, чтобы Вэй Усянь остался, ему придется пробиваться через лидеров секты с помощью грубых слов и рычания. Тогда он так и сделает. Его брат уже умер однажды, и этого достаточно. Но, о, ох, он забывает об этом.

***

Оно начинается на банкете после того, как голова Вэнь Жоханя оторвалась от плеч. Пирс Лотоса наполовину отстроен, мёртвые тела сожжены, похоронены и оплаканы. Вэй Усянь впервые споткнулся, кувшин с вином разбился о землю, когда он пытался восстановить силы в ногах. Если бы у Цзян Чэна не было привычки следить за ним, несмотря на то что он нежить, он бы не заметил, как Вэй Усянь задыхается и смотрит потерянными глазами. Цзян Чэн раздумывает, стоит ли сделать ему замечание или увести с банкета подальше от посторонних глаз. Но через мгновение он выпрямляется и смеётся, пытаясь снова придать банкету оживление. Но это не удается, так как в зале ощущается присутствие свирепого трупа. Вэй Усянь уверяет, что с ним всё в порядке, когда Цзян Яньли суетится, что у него немного не хватает темной энергии и он берет со стола еще один кувшин вина.

***

Через несколько месяцев всё повторилось: они как раз пересаживали семена лотоса, когда этот идиот поскользнулся и упал в озеро. Цзян Яньли была вся в переживаниях и на грани слёз, когда Цзян Чэн наконец вытащил его на берег. Вэй Усянь едва не умер, когда его глаза приоткрылись. Сидя, он выплеснул воду и рассмеялся. Защищаясь от резких выпадов Цзян Чэна, он тонет в объятиях шицзе. Что-то было не так с Вэй Усянем, но у них не было времени думать об этом, так как приближалась Конференция на территории Цзинь. И все пошло кувырком, когда Вэй Усянь появился в разгар банкета, выпил чашу алкоголя Лань Ванцзи и выдвинул требования. Затем он исчез, разрушил трудовые лагеря Цзинь и скрылся вместе с остатками Вэнь. Цзян Чэн и другие члены секты долго искали его местонахождение, поворачивая головы при любом упоминании имени Вэнь. Но, словно исчезнув, они нигде не могли их найти. Вэй Усянь вновь появился через пять месяцев, ступая в ворота уже готового Пирса Лотоса. Медленно и неровно, трудно и скованно. Все слова и гнев замерли на губах Цзян Чэна, когда его шисюн упал лицом в землю.

***

Во-первых, освободить. Во-вторых, подавить. В-третьих, устранить. Первоначальный подход заключается в том, чтобы воспользоваться благодарностью родственников и исполнить его предсмертное желание; освободить то, что он не мог отпустить.

***

У Вэй Усяня больше нет сил. Гордый бывший главный ученик Юньмэн Цзян. Вэй Усянь, его брат, свирепый труп, умирает. Во второй раз. — Мне очень жаль, — шепчет он между братом и сестрой. А Цзян Чэн стремительно выбегает из комнаты и, возможно, из Пирса Лотоса. — Мы должны отпустить его, — Цзян Яньли говорит в ту ночь, когда он наконец вернулся и рухнул в объятиях сестры. — А-Сяню нужно отдохнуть. Он слишком долго сражался за нас. Цзян Чэн почувствовал, что ему снова шесть лет, и он готов устроить истерику, как тогда, когда у него забрали собак. И он так и сделал, уткнувшись в плечи сестры, приглушенно крича и жалуясь на несправедливость всего этого. Он замирал под ее успокаивающими, но трепетными поглаживаниями по спине. Если это поможет, Цзян Чэн готов никогда не приютить ни одну собаку, лишь бы жизнь снова задышала в Вэй Усяне. Его сестра тоже страдает, тихо икая и плача. Это намного хуже, чем в первый раз, когда Вэй Усянь появился в виде свирепого трупа. Ведь на этот раз он умирает по-настоящему.

***

Он уходит из жизни в яркий солнечный день, холодный, несмотря на жаркий летний зной. Обмякший в руках сестры, с поцелуем на волосах, крепко сжимающий её руку, глухой к печали брата и сестры. Цзян Чэну потребовалась неделя, чтобы заказать мемориальную табличку с именем для Вэй Усяня. Решение поместить ее в залах предков было единодушным и не требующим слов. Несмотря на то что Вэй Усянь был тем, кого многие боялись, и шел еретическим путем, многие присутствовали на его похоронах. — Чтобы он мог увидеть своих друзей, а-Чэн, — сказала Цзян Яньли, не давая никого прогнать. Цзян Чэн не удивился, увидев среди присутствующих Лань Ванцзи, даже Лань Сичэнь был там, выражая соболезнования и молясь за его брата. А вот Лань Цижэнь — другое дело, старший Лань просто кивает оставшимся в живых прямым брата и сестре Цзян и выражает свое почтение. У Не Минцзюэ не хватило сил даже на то, чтобы поддержать внешний вид брата, а Не Хуайсан сопит, обмахиваясь веером. Цзинь Гуанъяо дарит им тщательно выверенные слова, а Цзинь Цзысюань выражает соболезнования, неуверенно держась рядом с Цзян Яньли на протяжении всего процесса. Но не стоит и говорить, что Цзян Чэн был шокирован, когда ему удалось поймать слезинку на щеках Лань Ванцзи, стоящего перед телом Вэй Усяня. Он также уловил мягкий, но печальный взгляд Лань Сичэня на своего брата и прошептанные слова, которые только тот мог услышать. В конце его на мгновение показались два смутно знакомых лица с капюшонами на головах. Цзян Чэн только скрипнул зубами и нахмурился, когда они назвали свои имена. Никакого «Вэнь». Но даже в этом случае в его руке вспыхивает фиолетовый свет. Прежде чем Цзян Чэн успел обрушить на них свой удар Цзыдянь, Цзян Яньли поблагодарила их и отослала прочь. Несмотря на официальную смерть, Цзян Чэн не смог не взять таблички с именами своих родителей и Вэй Усяня на свадьбу его сестры, на празднование месяца Цзинь Лина или на другие мероприятия, которые, он уверен, Вэй Усянь с удовольствием посетил бы. И если он когда-нибудь видел, как Лань Ванцзи трогает именную табличку Вэй Усяня, когда Цзян Чэн оставляет его без присмотра… Цзян Чэн ничего не говорит. Он носит ее с собой годами, протирая, когда та запылится. Навещает их вместе с сестрой и Цзинь Лином, иногда и Цзинь Цзысюаня. Вэй Усянь тоже не забывается в голове Цзинь Лина, и они с сестрой по очереди рассказывают ему о приключениях его дацзю. Не прекращались и письма Лань Ванцзи с просьбой разрешить выразить свое ежегодное почтение, каждый год принося любимую Улыбку Императора Вэй Усяня. Потребовалось время, годы, вмешательство Цзян Яньли и ночь слов, чтобы Цзян Чэн узнал и понял. И если письма приходят чаще, чем раньше, Цзян Чэн ничего не говорит. Всё это длилось тринадцать лет, не более.