ride or die

      кисаки в раздражённом замешательстве стоит посреди комнаты неподвижно – выжидает момент. некто очевидно недалёкий звонил в её дверь с настойчивым энтузиазмом – уму непостижимо, кому и зачем она могла бы понадобиться в четыре блядских утра. конечно, она ещё только готовилась ко сну – в противном случае и с постели бы подняться не удосужилась. непрошеный гость сообразительностью не отличался, – иначе и не осмелился бы в такой божеский час её потревожить – а вот наглости ему хватало явно впрок.       ...так или иначе, открывать дверь незнакомцу безоружной девушке в высшей степени опрометчиво. кисаки осторожно отворяет замок, предупредительно сжимая рукоять кухонного ножа с решимостью почти восторгающей – недосып творит чудеса. за дверью её встречает – конечно же, таким изощрённым долбоебизмом не страдает больше никто. как только кисаки могла забыть? – ханма. несколько обескураженная тем, что в неё тычут ножом вместо радушного приветствия, – иногда ведь можно помечтать, правда? – она, однако, тут же вальяжно разваливается в дверном проёме. как ни в чём не бывало. у неё на лице глупейшая ухмылка, и кисаки предсказуемо уже хочет хлопнуть дверью прямо перед шуджиным носом – в назидание, чтобы не зазнавалась.       ханма без малейшего усилия перехватывает лезвие из её руки – уверенное движение ловких пальцев почти околдовывает, но кисаки себе в этом никогда не признается – и говорит в своей нелепой развязной манере:       – полегче с этим, малышка. можешь пораниться.       кисаки скептично закатывает глаза. она едва увидела ханму, а та уже изрядно действует ей на нервы. это явление непременно должно быть исследовано наукой. феномен ханмы шуджи, не иначе.       – я просила не называть меня так. – знает наперёд, что толку от этих просьб не будет, но уязвлённая гордость промолчать не позволяет. в самом деле, не такая ведь она и маленькая...       пытливый взгляд ханминых глаз сверху несколько приземляет. кисаки прикусывает губу, наблюдает, как чужие пальцы незатейливо лезвие ласкают.       – конечно, детка. пустишь? – уже выпрямляется, чтобы, ответа не дождавшись, прошмыгнуть в квартиру, но кисаки складывает руки на груди, давая понять: в этот раз она никаких выходок от шуджи не потерпит.       – не пущу. сделай одолжение, объясни, – тоном повелительным, бескомпромиссным, – за каким хуем ты припёрлась в четыре утра.       ханма нависает над ней, прячет нож куда-то под куртку. от такой близости кисаки почти тянет блевать, – шмотки шуджи прокурены насквозь – но она быстро привыкает. не первый год ведь всюду та с кисаки ошивается.       ...да и переиначивать кого-то не кисакина забота. а даже если бы пришлось – шуджи неисправна и подавно, в этом она была твёрдо убеждена. иной её вообразить тетта бы, пожалуй, не сумела – да и, признаться, не хотела совсем.       – да брось. ты всё равно не спала. хочешь прокатиться? – доносится над ней глубокий голос с хрипотцой.       кисаки намеревается полноправно возмутиться, – откуда это, скажите на милость, шуджи известно, что она не спала? – но предложение настолько внезапное и бредовое, – бедовое – что кисаки теряется, моргает три раза, прежде чем хоть что-то осознать. мгновение её промедления лишает ханму всякой – даже напускной – уверенности, вынуждает поджать губы обиженно, почти пожалеть о том, что так наивно понадеялась на что-то. почти – потому что непременно будет пытаться снова.       шуджи, конечно же, отказ примет, – и не впервой – пойдёт остаток ночи досиживать у кисакиного подъезда, томно в окно её глядя с тоской блаженной – как и многие ночи до этого. не то бессонницей измученная, не то любовью беззаветной, – безответной – первые лучи рассветные всецело ей одной лишь посвящать. с дворовыми собаками перелаиваться.       ноги продувает лёгким сквозняком, – ночи прохладные, хоть и лето – и тетта забавно съёживается. забавно – подумала бы ханма, если бы не опустила глаза чуть ниже.       конечно, она таки решилась вломиться именно тогда, когда кисаки готовилась ко сну – мол, если и прогонит, то только потому, что устала за день, а не от её присутствия конкретно. было бы чем себя утешать. и, право, увидеть кисаки в домашней одежде было... предсказуемо, так? но дыхание всё равно перехватывает.       светлые пряди, обыкновенно тщательно убранные, свободно ниспадают на плечи очаровательными витками – ханма хочет коснуться их, пригладить, игриво на палец накрутить. кисаки стоит в коротком топе без рукавов – ханма жадно впивается взглядом в её острые ключицы – и брюках свободного кроя на низкой посадке, так маняще обнажающих выпирающие кости таза. и, судя по всему, тетта и вправду успела замёрзнуть здесь, потому что тоненький топ нисколько не скрывал стыдливых очертаний её сосков – обвести языком, сжать зубами. по позвонкам проходит мелкая дрожь возбуждения, и шуджи сглатывает, не в силах мысли сладостно-незваные отогнать. ну что за маленькая мисс совершенство. и такая недоступная.       ...ах да. она ведь предложила кисаки прокатиться. и всё ещё не дождалась ответа. точно.       в самом деле, предложение было совершенно спонтанным – даже для неё, которая словно бы и живёт по чистой случайности.       кисаки – её случайность; русская рулетка, один к пяти, мистический икс. ханма ищет её везде – от тусклой лампочки в своей коммуналке до неприступных монолитных высоток.       тетта, наконец, сдаётся, хотя и знает прекрасно, что сумасбродные идеи ханмины ничего доброго ей не сулят. только уточняет – скорее формальность, чем необходимость настоящая: – на чём? и куда?       ханма едва сдерживается, чтобы не сказать: «на мне», – но вовремя прикусывает язык. кисаки шутку не оценит, – отправит восвояси, того и гляди – хотя во всём, что касалось её одной, ханма всегда была предельно серьёзна.       – на байке. по городу. или куда ты захочешь. – непринуждённая улыбка – она надеется – не кажется слишком уж идиотской. подумать только – и правда согласилась! неужто сжалилась над несчастной шуджи? или...       – отлично. не стой столбом, – надевает туфли, бросает очки, – поехали. эти мне твои выкрутасы...       а вот и старая добрая кисаки. стремительно минуя шуджи и не прекращая при этом ворчать, она выходит прочь из подъезда – та следует за ней, с наслаждением слушая, как её распекают. беззвёздная ночь встречает их тлеющими огнями квартирных окон; горизонт устелен полупрозрачным сумраком.       ханма звенит ключами, – шарится в карманах, натыкается на пачку с сигами, с усилием титаническим оставляет её нетронутой – протягивает кисаки шлем, кокетливо подмигивает, говорит:       – запрыгивай, принцесса. – тетта смотрит на неё снисходительно, – как на одно большое недоразумение – но шлем-таки берёт. пренебрегать своей безопасностью она явно не намеревалась – уж точно не в ночном выезде с ханмой.       – он у тебя один? – безусловно, об этом можно было и не справляться, – от шуджи банального здравомыслия ожидать дело далеко пропащее – но кисаки всё же спрашивает.       – водить я умею, не волнуйся, – понтуется. вполне ожидаемо, но это будет на её совести. кисаки ответственности за неё не несёт – немаленькая уже, справится. так тетта убеждает себя сама – но тревога всё же сдавливает грудь. ханме остаётся только довериться – впрочем, как и во всём остальном.       внезапно на её плечи узкие ложится ханмина куртка, – бережно окутывает теплом и терпким табачным запахом – и шуджи поспешно на мотоцикл садится, словно избегая что-то объяснять.       может быть, даже слишком – мысль о том, что тетта вот сейчас сидит сзади в её несуразно огромной куртке, заставляет сердце шуджи заливаться нежнейшей трелью. какое же, должно быть, умилительное зрелище...       она заводит движок, и кисаки натягивает куртку плотнее – обвивает её талию крепко, прижимается едва ли не намертво. та едва ощутимо вздрагивает, пропускает один выдох, но медлить уже нельзя – они отправляются покорять спящий токио.       кисаки заворожённо следит за сменяющими друг друга архитектурными решениями города – танцующие блики её убаюкивают, и ханма не гонит, как обычно, – не сворачивает круто на поворотах, смотрит на дорогу сосредоточенно. ветер совсем растрепал её волосы, наспех завязанные в высокий пучок, и кисаки даже находит в этом... некоторую прелесть.       ей нравится ощущать, как напряжены спина и пресс шуджи, – там, где она касается её, – и это далеко не первый раз, когда они ездят вместе, но именно сейчас кисаки чувствует себя так умиротворённо, как не чувствовала, пожалуй, никогда. они обе молчат – и обе наслаждаются этим молчанием, как чем-то трепетным и сокровенным.       секрет на двоих – вот только это и не секрет вовсе: они всё поймут несколько позже, когда в шестом часу шуджи отвезёт тетту домой и та предложит ей остаться – всё равно ведь днём их встреча будет неизбежной. ханма заснёт на полу, смешно раскинув свои длиннющие ноги-руки – а потом коротко и неловко поцелует кисаки в плечо, когда та будет готовить завтрак в двенадцать часов дня, сердито бормоча себе под нос, что ханма нарушила все её планы – в который раз.       ханма отшутится, мол, а ты, кисаки-то, и не против – и та впервые не найдётся что ответить.