Часть 1
12 января 2025 г., 18:01
Акааши никогда не считал себя неуклюжим. Более того, ему, как связующему одной из самых известных волейбольных команд среди старших школ Японии, было необходимо всегда следить за собой: пара неверно отсчитанных сантиметров могла дорого обойтись всей команде. Его работа на поле была почти ювелирной — и как-то со временем получилось так, что Акааши совсем перестал нечаянно цеплять мебель в своей комнате.
И оттого ещё более неловко, что при появлении Бокуто Котаро его тело, словно преследуемое злым, но неумолимым роком, раз за разом оказывается у чужих ног.
В общем, он падает.
И делает это стремительно.
***
К первому разу Акааши был совершенно не готов — более того, даже не осознавал, что целовать пол ему придётся ещё не единожды. Подготовка к весенним экзаменам проходила со скрипом и, в основном, в гордом одиночестве. Акааши было не привыкать: одноклассники либо не замечали его существования (что было лучшим вариантом), либо неприязненно косились в его сторону и перешептывались, когда он проходил рядом (что было вариантом не лучшим, но терпимым). Это не играло совершенно никакой роли, просто означало, что никто не мешал Кейджи разбирать груды конспектов по химии и в тысячный раз переписывать формулы газов, кислот, щелочей в блаженной тишине школьной библиотеки. Ну, практически никто — за исключением Бокуто, который в целом в рамки обычной жизни втискивался с большим трудом. Или не вписывался в них совсем – прямо как с завидной регулярностью не вписывался в дверь библиотеки, каждый раз заявляя о своём появлении глухим шлепком. В этот день Кейджи добирается только до угольной кислоты, когда краем уха ловит раскатистый смех в коридоре, и готовится к привычной уже сцене: жалобный скрип двери, молящей о спасении за секунды до удара, громкий стук, следующее за ним восклицание: – Блин! И сразу после радостное: – Акааши! Библиотекарь утомленно закатывает глаза, вероятно, пересчитывая в своей голове либо овец, либо все известные человечеству ругательства, которые не совестно произнести в приличном месте, и останавливается на «Вы скоро эту дверь выломаете… Не надо её трясти теперь! И потише, пожалуйста». Бокуто виновато улыбается, несколько раз быстро кивая головой, вновь поворачивается к Акааши и зовёт его, вероятно, рассчитывая снизить собственный тон до шепота — но его всё равно слышит каждый в библиотечном зале: – Пойдём! Оставь ты уже свои древние письмена… Древние письмена нетерпеливо валятся в сумку, превращая её содержимое в непривычный Акааши беспорядок, пока сам он прячет лицо и расползающуюся по нему улыбку под крышкой стола. Эта улыбка, скрытая в темноте, остаётся в одиночестве расцветать среди библиотечной пыли, поэтому, когда Акааши выползает за дверь, Бокуто приходится довольствоваться только спокойным синим взглядом. Рядом со скучающим видом припирает стену Коноха, который при появлении Кейджи замечает: – Бокуто, тебе пора прекратить эти вторжения. Вся библиотека, если не школа, уже выучила его имя по буквам из-за твоих криков. – Берите больше, Коноха-сан — скоро меня разыщут спецагенты Японии, – бесстрастно парирует Кейджи и перекидывает сумку за плечо. – Обязательно устранят как особо опасный объект. – Акааши!.. – сокрушенно кричит Бокуто и сразу хлопает ладонями по губам. Следующая фраза выходит смазанной и приглушенной: – Я тебя не отдам спецагентам… Кто мне тогда пасовать будет? – Найдёте нового связующего, за которым не охотятся правительственные органы, например, – предлагает Акааши, и Бокуто на это только горестно стонет. – Вот это драма, – ухмыляется Коноха в ответ, пока Акааши оставляет очередную улыбку пылиться за плечом — кидает её куда-то позади себя. Быть может, она отыщет прошлую и они создадут семью, целую нацию спрятанных, никогда не подаренных улыбок. Однажды Акааши обнаружит их сложенными у его порога и раздаст нуждающимся; если он не смог отдать эти улыбки Бокуто, возможно, у него получится отдать их кому-то ещё. Они плетутся к школьному выходу, и лёгкая болтовня разлетается дребезжащим эхом в тишине коридоров. На лестничной площадке Акааши сталкивается взглядом с проходящими мимо одноклассниками: два парня, имена которых он вспоминает с большим трудом. Зато на ум моментально приходит случай, когда на после урока физкультуры он обнаружил свою форму в шкафчике запятнанной следами жира и остатками чьего-то обеда. И пока он равнодушно оттирал с галстука кусочки нори, эти двое за его спиной с беспечностью обсуждали удивительно вкусные бенто, которые сегодня взяли в школу. Акааши было плевать. Ему оставалось только пожалеть их матерей, которые бесспорно тратили часы на готовку, а на следующий день украдкой подложить им на парты листовки о правильном питании, чтобы они научились использовать свою еду — и свои рты — по назначению. И сейчас, когда они с хохотом пролетают мимо и один из них совершенно нечаянно, совершенно невинно задевает его плечом, Акааши хлопается на бетонный пол с одной мыслью: какая же это банальщина. Издеваться тоже можно с умом, по-хитрому и бесшумно, постепенно доводя человека до кризиса, проникая до самой подкорки сознания. Они на это не способны — как, собственно, и на то, чтобы прямо выразить своё презрение. Поэтому, когда эти двое трусливо ускоряют шаг и Бокуто ошеломленно бросает им вслед: «Эй! Вернулись быстро!», Акааши только выплёвывает из себя: – Не надо. Бокуто его, конечно, не слышит: распрямляет спину, сжимает со злобой кулаки и кидается за ними. Акааши не успевает подняться, чтобы остановить его; в итоге цепляет его за рукав рубашки удачно вставший на пути Коноха: – Бо, остановись. Акааши уже сказал, что не стоит. И пока Кейджи безучастно стряхивает с брюк несуществующую пыль и до крови кусает щёки, прогоняя непрошенное раздражение, Бокуто взрывается гневом: – Что значит «не надо»? Это же не нормально! Я догоню их — пусть объясняются теперь! – Никто тебе объяснения адекватного не даст… – осторожно начинает Коноха с какой-то почти родительской интонацией, и Акааши поспешно прерывает его, пока он не сказал лишнего: – Бокуто-сан, они просто случайно меня задели. Не обращайте внимание. Со мной всё в порядке. Коноха на это только хмурится, кидает на Кейджи острый взгляд и спрашивает с нескрываемой колкостью: – И давно они просто случайно тебя задевают? – В первый раз, – холодно отвечает ему Акааши, не поддаваясь на глупую провокацию, и так же пронзительно смотрит в ответ. От чужого участия ничего не поменяется — это очевидно для них обоих. Именно поэтому на ложь Кейджи Конохе остаётся только закатить глаза: – Расскажешь, когда твой «первый раз» перестанет быть сто первым. – А я всё-таки пойду за ними, – упрямо повторяет Бокуто, прерывая их мысленный поединок («Какого хрена?» – «Не понимаю, что не так, Коноха-сан»). Акааши утомленно вздыхает: Бокуто может быть очень чувствительным и заботливым к другим, но некоторые вещи словно проходят мимо него незамеченными. Вроде той, что от его беспокойства всё обязательно станет хуже. Или той, что его беспокойство Акааши вообще не нужно — потому что он является последним человеком, перед которым хочется чувствовать себя слабым. – Я проголодался, – отрезает Кейджи и стремительно спускается по лестнице без оглядки, ловя ухом проворный топот позади. – Давайте зайдем за онигири по пути, пожалуйста. – Акааши… – тянет Бокуто, и голос его, плоский, наконец тихий, с едва заметным разочарованием, отдаётся в груди Кейджи гложущим чувством вины. Бокуто просто слишком хороший для всего этого обреченного мира — и для самого Акааши он тоже слишком хорош. Это становится причиной для него пробормотать скомканное «Спасибо, Бокуто-сан», когда в комбини Коноха отходит к полкам с бутилированной водой. На лице Бокуто тёплым светом отдаётся маленькая улыбка, от которой Акааши всё-таки чувствует себя слабым. Маленьким, бестолковым и абсолютно, неутешительно слабым.***
Второй раз происходит через две недели — Акааши уже начинает замечать некоторую странную тенденцию. А всё из-за того, что после очередной тренировки Коноха предлагает окунуться в горячих источниках, и эта идея, откровенно говоря, звучит просто превосходно. Жара липнет к коже и оставляет влажный блеск на телах игроков Фукуродани, пока они в полном составе плетутся по душным улочкам Канто. Сухой тёплый ветер поднимает клубы пыли и песка, не принося с собой ни прохлады, ни облегчения. Каори по пути заботливо раздаёт синие спортивные бутылки, и Акааши подавляет желание плеснуть себе в лицо минеральной водой; вместо этого просто болтает бутылку в потных ладонях, а потом осушает до дна. Это мало помогает справиться с подлетающей до опасных показателей температурой — особенно в тот миг, когда Бокуто задирает голову, и из его рта ускользает несколько прозрачных капель, стекающих по остро очерченной линии челюсти и оставляющих мокрые дорожки на шее. Акааши ловит эту картину краем глаза, но теперь ему кажется, что она, словно в сломанном калейдоскопе, запечатлена на сетчатке единственным, несменяющимся кадром. Он жмурится несколько раз, пытается переключить программу — но сегодня в эфире только передача «Бокуто Котаро и его девяносто два способа заставить ваше сердце клокотать в горле». Номер семьдесят девять: Бокуто пьёт воду. Работает безотказно — всего пять секунд, и теперь Акааши боится, что вместо обычных снов он будет видеть только стекающие с чужого кадыка капли, вздернутые загорелые плечи и маленькую розовую царапину совсем рядом с подбородком. Впрочем, обычные сны Акааши тоже мало от этого отличаются. В небольшой комплекс на окраинах города они вваливаются всей толпой — взмокшей, утомленной, но шумной, с терпким запахом пота и удачной игры. Рядом с регистрацией торчат только три посетителя, с хмурыми выражениями на лицах оборачивающихся в их сторону. Харуки, хихикая, предлагает в следующий раз пойти в центральные источники — чтобы закадрить парочку симпатичных девчонок, — но быстро затыкается, когда Юкиэ поджимает губы на его замечание. Акааши думает, что это бессмысленно: Харуки сальные шуточки всё равно не оставит, хоть тресни, а купальни здесь раздельные для девушек и для парней. Только вот основная угроза его собственному здравомыслию и благоразумию, по совместимости катастрофа, проживающая в его голове без выплаты арендной платы и нагло занимающая все пространство там, — это самое бедствие с разбега бросается в тёплые воды, окатывая стоящего рядом Акааши солеными брызгами и жаром одновременно. И в этот момент Кейджи понимает: он ошибся. Идея Конохи была, безусловно, просто отвратительной. Так и рушатся человеческие жизни — и никакие перегородки между купальнями не сдержат смерч, разворачивающийся глубоко в груди. За Бокуто с криками первобытных людей в онсэн кидаются и остальные, плескаются водой, смеются, пытаются потопить друг друга с головой. Безрассудство порой заразительно — но Акааши ему не поддаётся: опускается в источник аккуратно, почти деликатно, чтобы через секунду оказаться рывком погружённым на дно чьей-то цепкой рукой. От неожиданности он давится, и пропитанная минералами и травами вода затекает ему в нос, пока он выныривает. Горло раздирает от осевшей внутри боли — однако кашель моментально застревает где-то в лёгких, когда Акааши ловит прямо перед собой чужой взгляд с расплывающимися вокруг век солнечными морщинками. Бокуто озорно, весело ухмыляется, пока через несколько секунд его улыбку не затмевает тень тревоги, волной проходящаяся по всему лицу. – Акааши, извини… Ты в порядке? Когда Бокуто беспокоится, он похож на увядающий цветок: пушистый, согретый лучами подсолнух, склоняющий голову от зимнего мороза. Акааши кажется, что на него веет неожиданной ледяной прохладой, и пока по его щекам стекают ручейки воды, он всерьез раздумывает над идеей окунуться на дно ещё на парочку секунд — лишь бы вернуть эту славную кособокую ухмылку. Он глотает все свои претензии вместе с солёным комом, заталкивает их вглубь живота и вежливо кивает. – Всё хорошо, Бокуто-сан, не волнуйтесь. Только эти лечебные воды, думаю, предназначены всё же для действия снаружи, а не изнутри. В словах нитью пролегает незлобная насмешка; Бокуто хватает его за предплечья, горбится, торопливо и нервно трясет, с жалобой заглядывая в глаза — и Акааши самому становится забавно от такой тревоги за его жизнь. – Точно всё хорошо? Не обманываешь? Тебе не плохо? Прости, прости, прости, Акааши, я так больше не буду, я дурак, прости, я– Парни рядом взрываются хохотом, наблюдая за представленной перед ними сценой — почти трагедия, почти комедия. Акааши тоже не сдерживает невольный мягкий смешок; светлая нежность и чувство привязанности затапливают его тело где-то в районе солнечного сплетения. Он знает, почему так глупо втрескался: в мире эмоций Бокуто существует только черное и белое, ничего посередине, и этот контраст раз за разом заставляет мозг Акааши перемыкать и искриться, словно плохая проводка с вкрученными лампочками. Бокуто радуется — и Акааши радостно вслед за ним. Бокуто злится — и Акааши чувствует непривычное для себя желание дать по лицу разозлившему его. Бокуто огорчен — и Акааши хочется провести рукой по его напряженному лбу, разгладить все неровности и снять прикосновением все печали. Это сладко. Потому что Акааши учится у него жить. Это горько. Потому что Бокуто его дурацкая любовь совершенно не нужна. Горячие мозолистые ладони прожигают плечи, оставляют дымящиеся следы на мышцах, сухожилиях, костях, и Акааши не знает, чего желает на самом деле: чтобы они остались там навеки, превращая все его тело в пепел, или никогда больше к нему не прикасались. Он бережно хватает чужие руки и ещё раз с уверенностью и невозмутимостью кивает: – Правда, я в порядке, Бокуто-сан. Я не хрустальный. Бокуто упорно окидывает его взглядом с ног до головы, сжимает ладони на пару секунд дольше положенного и наконец с улыбкой отпускает. Акааши облегченно улыбается ему в ответ. Воцарившееся молчание нарушает звонкий крик Юкиэ за деревянной перегородкой: – Что вы там гогочете? А нам рассказать? – Обойдётесь! – оглушительно вопит в ответ Харуки, расслабленно опускаясь в воде. – Вам наши шутки не нравятся. Акааши наблюдает, как Бокуто фыркает и лукаво косится на свою команду, и думает, что и правда не хрустальный. Он выдержит. Рано или поздно всё, конечно, станет лучше.***
Ничего, конечно, лучше не становится. Особенно, когда происходит третий раз. Во время июньского тренировочного матча с Некомой Акааши пялится на мускулистые, крепкие, не скрытые наколенниками икры, потом — на красиво изгибающиеся, напоминающие крылья во время удара лопатки, после — на подпрыгивающие кончики пепельных волос и густые брови. Бокуто обворожителен в своём азартном запале, в своей преданности и причастности игре. Акааши желает с такой же страстью отдаваться делу, так же свирепо и блистательно посвящать ему своё сердце, свою душу — но его жизнь пресна и совершенно невыразительна. Ему, в самом деле, никогда не сравниться с Бокуто, как бы он ни старался. Впрочем, всё, что у Акааши есть, он и правда отдал: если он откроет клетку своих рёбер и заглянет внутрь, наверное, обнаружит там только пустое, всепоглощающее, зияющее ничего. Остальное будет покоиться у ног Бокуто бесполезными грудами мусора — вероятно, даже не замеченными им. Поэтому Акааши остаётся только таращиться на Бокуто — и он выполняет эту задачу настолько блестяще, что пропускает пас от Сарукуя; мяч с печальным свистом влетает в сетку, а после обиженно приземляется на их стороне. У Кенмы на это подозрительно дергается бровь: они с Некомой играли множество раз, и все прекрасно в курсе, что на поле Кейджи не способен отвлечься — его навыки концентрации давно перешли какие-то человеческие рамки. Но Акааши отвлекается. А потом делает это ещё раз — когда Бокуто наклоняется, упираясь ладонями в собственные колени, выгибает спину и решительно, жестоко, с какой-то почти хищной угрозой улыбается Некоме перед следующей подачей. К сожалению, в этот самый миг Акааши бросает на него очередной взгляд. И, к сожалению, в этот самый миг Акааши ещё и шагает. Стопа задевает лодыжку и, как в замедленной съёмке, Кейджи неповоротливо валится на пол с позорным грохотом, совсем как пропущенный им мяч несколько минут назад — это судьба, возмездие, карма, не иначе. Рядом слышатся удивлённые вздохи, и в следующее мгновение его испуганно окликают по имени; упоительно прохладный для горящих щек пол кажется райским островком среди всей происходящей несуразицы. В ушибленном лбу отрывисто стучит. «Не зовите меня» – возникает в голове вместе со стуком. «Можно я останусь тут? Навечно? Пожалуйста?..» – Акааши, ты как?! Очень больно? Давай мы тебя на скамейку отведём, – раздаётся где-то сверху, и Акааши вскидывает голову, морщась от усилившейся боли. Над ним, словно ангел с небес, возвышается согнувшийся пополам Бокуто с самым взволнованным выражением на своем привлекательном, неотразимом, просто поразительно безупречном лице, которое, оказывается, может выглядеть опасно – и Акааши несколько секунд раздумывает над тем, не умер ли он в процессе. К несчастью, он не умер — но планирует сделать это как можно скорее, чтобы не испытывать расползающегося по животу колючего стыда. Теперь он вместе со всем своими внутренностями, отданными Бокуто, последним хламом валяется перед ним на полу. Бокуто подаёт ему руку, но Акааши, не глядя на неё, поднимается и отвечает почти грубо: – В норме. Всего лишь ссадина, сам виноват. – Бокуто этого, конечно, не заслуживает. Зато заслуживает Куроо, который, не обращая внимание на напряженную атмосферу в зале, бесстыже хмыкает. И затем скалится и, кажется, вкладывает всё скопившееся внутри ехидство в единственный вопрос: – Что, нашёл зрелище поинтереснее нашей игры? До конца матча Акааши не смотрит ни ему, ни Кенме в глаза.***
Фукуродани выигрывают, и Акааши думает об этом со сладкой ноткой мстительности. Ровно до четвёртого падения, происходящего в тот же самый, определённо злосчастный день. Вечером Кейджи пытается построить в своей голове цепочку событий, которые привели его к такому неудачному жизненному положению. Им с Некомой выделяют один большой, даже в масштабах двух команд, и определенно роскошный домик на время тренировочных игр – и пока ноги Акааши кусает холодная вода бассейна, сам он кусает свои губы и думает: почему Бокуто? Почему всегда именно Бокуто? Если поразмыслить, это не удивительно. Бокуто Котаро — целое произведение искусства, с головы до пяток. Акааши давит в себе мечты однажды выставить целую галерею картин: Бокуто на фоне рассвета с раскинутыми руками, Бокуто после игры, вытирающий пот со лба полотенцем, Бокуто, пытающийся улыбнуться с булочкой во рту, пальцы Бокуто, дотрагивающиеся кончиками до мяча, сморщившийся от смеха нос Бокуто, удивлённый Бокуто, озадаченный Бокуто, растроганный Бокуто. Бокуто в любой форме. Эти мечты недосягаемы по двум основным причинам. а) Такое делать нельзя ни в коем случае. Ни в коем случае, Акааши Кейджи, запомни и высеки это правило знаменем в своей пустой голове. б) Галерея вроде этой не может существовать, потому что Акааши никому бы не показал подобные картины. Он бы оставил их самому себе — и Уайльд чертовски ошибался, говоря, что художник не имеет права вкладывать себя в собственное искусство. В любой картине с Бокуто всё бы кричало: посмотрите, Акааши Кейджи ужасно, до одури, безвозвратно и абсолютно безобразно в меня влюблён. Поэтому галереи не будет. Настоящей, во всяком случае; представлять Акааши никто не запрещает, даже он сам — потому что бессмысленно запрещать то, к чему приходишь раз за разом. И пока он мысленно выбирает рамку для каждой картины, к бассейну из застекленных дверей дома выпрыгивает герой его фантазий, раскатисто хохоча. Акааши вздрагивает от неловкого стечения обстоятельств: вот он, сидит и бессовестно представляет растрепанного после сна Бокуто с вплетенными в волосы незабудками, а сам Бокуто и не подозревает о его мелочных, неприличных в своей сути мыслях. Это пора заканчивать — и Акааши сворачивает в своей голове бесконечно огромную папку, подписанную как «Открывать в самых крайних случаях». Довольно жалко, что крайние случаи у Кейджи происходят каждый день. На макушке у Бокуто сверкают красным и синим очки из пластика, отражают блики включенной на ночь подсветки бассейна. В руках — по кусочку арбуза, один из которых он протягивает Акааши, и тот безропотно принимает его. Бокуто грузно оседает рядом, тоже опускает пятки в воду и бездумно водит ими, пока по гладкой поверхности не начинает расходиться рябь. – Не скучно одному тут сидеть? – слова Бокуто мешаются с хрустом арбуза где-то внутри его рта и в итоге превращаются в невнятное бормотание — но Акааши дешифрует этот странный код, пока сам осторожно кусает предложенное лакомство и ловит на ладони стекающий сладкий сок. – Нет, Бокуто-сан. Я привык, да и мне иногда нужно время побыть одному. – Ой… Я помешал тебе? – уголки губ Бокуто, испачканные арбузом, умилительно опускаются вниз, и у Акааши проскальзывает мысль: какие, интересно, они сейчас на вкус? – Я рад, что Вы пришли. Вы мне не мешаете… – «не мешаете никогда», переводя на человеческий. – Как скажешь! – Бокуто задорно кивает и откусывает, пожалуй, слишком много — щёки его надуваются, как у хомяка, пока он усиленно пытается жевать. Акааши отворачивается и жмурится на мгновение, глушит в себе всю дурную, гложущую ласку, которую вызывает у него этот вид. «Думай об учебе» – говорит он себе. Он вспоминает учителя математики — сурового мужчину средних лет, всегда приходящего в строгом костюме на уроки – и представляет, как хорошо деловая тройка сидела бы на подтянутом теле Бокуто. – Да что за ерунда… – вырывается у Акааши, когда он осознает масштабы собственной безнадежности. Бокуто вопросительно наклоняет голову набок и широко открывает глаза: – А? Ты о чём? – О сегодняшней игре… – «о том, что вы, Бокуто-сан, похожи на смертельную болезнь без шанса на спасение». – Я отвлекся и мяч пропустил. Простите, больше такого себе не позволю. – Да что ты! – Бокуто с размаха хлопает его по спине, и у Акааши перехватывает дыхание – то ли от силы удара, то ли от чужого прикосновения. – Я вон вечно нам матчи порчу своим настроением. А ты каждый раз мне помогаешь! Так что даже не думай извиняться, мы же команда. Не только все наши парни… – Бокуто внезапно застывает и с неясным проникновенным чувством, которое Акааши не в силах разгадать, заглядывает ему в глаза. – Не только они… Но и мы с тобой, вдвоём. И у Акааши, кажется, летят к чертям даже заводские настройки. В голове внезапно становится звеняще пусто, всё сметает за собой гулкий поток слов Бокуто. Такое правда бывает — чтобы от одной фразы сердце замерло и превратилось в одну маленькую, еле бьющуюся точку на карте грудной клетки? Только это становится мгновением тишины перед Большим Взрывом, и рассыпающиеся внутри с потрясающей скоростью звёзды задевают краями внутренности, царапают, стучат в висках, пока Акааши тушит их. – Д-да… Да, Бокуто-сан, – сдавленно выталкивает он из себя, пока звёзды сами не полезли через рот. Скулы пылают, словно обожженные, и Акааши понимает это только краем сознания — ведь, в самом деле, остальная его часть занята рождением новой Вселенной. – Вы правы. Мы команда. Он пихает в себя остатки арбуза, с хрустом ломает корочку, перебирает ее пальцами — в общем, занимает себя чем угодно, лишь бы не смотреть на Бокуто. В голове колотятся осколки разрастающегося космоса: команда, команда, мы команда, мы — команда. Бокуто никогда никому так не говорил — во всяком случае, пока Акааши был с ним рядом. Именно от подобных знаков ничего никогда лучше не становится. Возможно, Бокуто просто не осознаёт сам, какое влияние может иметь на другого человека — зато Акааши отдаёт себе отчёт. Люди тянутся на его тепло, слетаются рядом, не в силах защитить себя от пронзительного, ослепляющего до мурашек света. Когда они вдвоём идут домой после школьных занятий, им оборачиваются вслед, и Акааши хмурится каждый раз — но не может не посочувствовать окружающим. Бокуто нельзя пропустить, нельзя не заметить. Он, сам того не понимая, привлекает внимание: как фантасмагорическое видение, сон в бреду, запечатлевается в памяти одной большой загадкой, к которой никогда не найти ответа. Возможно, несколько десятков лет назад существовал ещё один такой же нелепый и прекрасный в своей искренности Бокуто, и, смотря на него, люди подумали: авангард — это, в сущности, и неплохо. Ведь с какой стороны Бокуто ни поверни, он вызовет скандал, резонанс, дебош, и совершенно не важно, любите вы его или терпеть не можете. Он всё равно останется с вами. Забудьте Галу: может быть, все романтические истории про неё — это просто выдумки; может быть, однажды Сальвадор Дали просто узрел одну из инкарнаций Бокуто Котаро и посвятил все свои работы ему. И — может быть, только может быть — Акааши немного завидует испанским живописцам. Бокуто тоже необычайно для себя сидит тихо, и молчание нарушает только плеск воды и дыхание, разделенное на двоих. Внезапно где-то над их головами раздаётся резкий треск, а затем ночную тишину разрезает истошный лающий крик: – Бокуто, сволочь, ты очки забрал! Вернул быстро! Акааши вздрагивает и оборачивается, только чтобы обнаружить свесившегося с окна второго этажа Куроо с его неизменной прической в стиле «провел выходной в первобытном племени». Куроо кидает на них оценивающий взгляд, а затем негодующе вопит: – Вы что, арбуз доели? Там же последние два куска оставались! – Бро, обойдёшься! – гаркает Бокуто, и не совсем ясно, на что это ответ — на очки или на арбуз. – Да я их специально для нас с Кен… – начинает Куроо, но затихает довольно быстро, когда из комнаты раздается еле слышимый неразборчивый комментарий. Лицо Куроо переживает стремительные метаморфозы, из вызывающе разъяренной гримасы бунтующего превращаясь во что-то скорбное и немного унизительное. – Но Кенма, я ведь хотел с тобой… Кенма, погоди, не уходи, – окно с ультразвуковой скоростью захлопывается, оставляя за собой только эхо дрожащего голоса Куроо, отдающего отчаянием. Акааши должен, наверное, выразить соболезнование — но не сдерживается и хихикает, закрывая лицо ладонями. – Извините, Бокуто-сан… – между смешками выжимает он из себя. – Это просто очень забавно. – Они ведут себя, как два старика! – восклицает Бокуто в ответ, тоже усмехаясь. – Давно женатая парочка, правда? – Куроо-сан и правда часто напоминает сварливого мужа… – Акааши подхватывает шутку без капли сожаления в сторону упомянутого Куроо-сана. Пусть сейчас сидит и чихает вместо заискиваний перед Кенмой. – Особенно когда ему что-то не нравится. – Чур я шафер! – Бокуто оживленно подскакивает на месте, вероятно, уже представляя себя в этой фантастической роли. – Хочу щенков на их свадьбе! Чтобы бегали рядом с гостями и можно было их погладить. – Бокуто-сан, мне кажется, членам Некомы всё-таки подойдут не собаки… – Точно! Ты прав, Акааши, – важно кивает Бокуто и со всей серьезностью поднимает вверх указательный палец. – Там должны быть совы. Ну какая свадьба без сов? «Никакая, Бокуто-сан» – думает Кейджи. «Готовьте всех сов, щенков, котят, крыс, змей, божьих коровок, бегемотов — я согласен на любую живность, если это свадьба с Вами». На небе выглядывает жёлтая круглая луна и решительно им подмигивает: самое время отправляться в постель и совершенно точно не мечтать в ней о Бокуто, стоящем на брачном подиуме в окружении сов. И в деловой тройке. Акааши как раз галантно раздвигает перед ним стеклянные двери, когда он задумчиво выдает: – Кенма с Куроо и правда очень близки… Наверное, даже через сотню лет будут ворчать друг на друга, – и Кейджи не может не согласиться. Правда, отношениям этих двоих он бы дал несколько иное описание – что-то вроде «Куроо-сан и его тысяча и одна проваленная попытка занять Кенму собой, а не приставкой». – Как думаешь, Акааши, – необычно робко начинает Бокуто, останавливается на месте, мнется, прежде чем продолжить. – Мы тоже через много лет будем так близки, как сейчас? Акааши с трудом глотает воздух, ощущая, как внутренности делают опасный кульбит, когда вдруг понимает: переворачивается всё не только внутри, но и снаружи. Во всём, конечно, виновата одна маленькая, глупая роковая ступенька прямо у порога. В этот раз Акааши успевает подставить руки, спасая свой многострадальный лоб и заодно многострадальный мозг от превращения в размозженное месиво из звёзд, чужих загадок, бесплотных мечтаний, арбузов, картин Сальвадора Дали и свадебных букетов. Колени с противным хрустом шлепают по полу, и Акааши знает, что через час по ним расползутся синяки — ночное беззвездное небо, почти приятное напоминание об этом вечере и о чужом несмелом вопросе. Ещё бы не было так досадно. – Акааши, о боже! – Бокуто со скоростью света оказывается перед ним на корточках, беспокойно проводит по волосам, пытается незаметно ощупать лоб. – Ты как? Голова не кружится? Не болит? – Всё хорошо, Бокуто-сан… – бездумно бормочет Кейджи и заставляет себя не щуриться от удовольствия, не подставляться под тёплые ладони. Архитектор этого дома — либо гений, рассчитывающий с помощью своей отвратительной конструкции написать величайшую романтическую комедию, либо последний дурак, которому Акааши лично подберет самый горячий котёл в Аду. – Уже всё хорошо. Просто споткнулся. Бокуто не выглядит удовлетворенным этим объяснением и напряженно переспрашивает: – Уверен? «Уверен, Бокуто-сан» – хочется ответить Акааши. «Уверен, что Вам не стоит спрашивать о наших взаимоотношениях, когда я, ну, например, хожу». Несмотря на протесты, Бокуто отводит его до постели, укладывает и горько вздыхает, глядя на ушибленные колени, по которым и в самом расплываются темные пятна. Когда Бокуто отворачивается, Акааши незаметно их гладит, морщась от боли — очередной гадкой, несносной, самой приятной боли. Перед сном Кейджи мысленно отмечает в списке своих заклятых врагов: «Номер один. Ступеньки у входа». Снится ему Бокуто в светлой деревянной рамке, со спокойной улыбкой наблюдающий за таянием часовых стрелок.***
В пятый раз к Акааши прокрадывается мысль: это всё не просто так. Возможно, это подстроено. Возможно, Бог невзлюбил его до такой степени, что решил превратить из прямоходящего в земноводное. Это бы многое объяснило – кроме того факта, что Акааши на удивление не терпит высоких температур. Говоря откровенно, мало кто способен вытерпеть показатель термометра, приближающийся к отметке в сорок градусов. В тот знаменательный июльский день Акааши плавится в горячей духоте собственной комнаты, наблюдая за ленивыми движениями сломанного вентилятора, и думает: как их вид вообще смог выжить на этой планете? Неужели парочку сотен лет назад один только что эволюционировавший человек разумный взглянул на мир, волнующийся в дымке жара, а потом, совершенно разумно посмотрев на свою такую же разумную жену, своих разумных детишек и такого же разумного прирученного волка, абсолютно разумно решил: самое время для охоты? Если история такова и именно подобными усилиями человечество не было обречено на вымирание, то разумность Акааши не присуща: он бы предпочел не двигаться и просто дать себя съесть диким зверям. Если же человек был всё-таки создан Всевышним... Впрочем, эту версию Акааши предпочитает не рассматривать – потому что Бог невзлюбил его до такой степени, что в самый отвратительный для любых перемещений в пространстве день ему приходит сообщение Бокуто с предложением прогуляться. И кто-нибудь нормальный, у кого не ворочается жалобно внутри сердце при любом появлении Бокуто Котаро, ответил бы что-то вроде: «Извините, Бокуто-сан, но сегодня я не могу: слишком высока вероятность самосожжения на Ваших глазах». Но когда Акааши уже стоит на гэнкане и отчаянно пытается натянуть на слабые ноги ботинки, он винит во всём Бога, глобальное потепление и первого человека разумного. Ведь если бы не они, Кейджи бы точно не согласился. За дверями его встречают лоснящиеся на солнце лужайки, влажный воздух, который он с усилием толкает в легкие, и улыбка Бокуто, пахнущая санталом, и дорожной пылью, и летом. Акааши усиленно пытается подстроиться под чужой шаг – но Бокуто, словно натянутая пружина, даже в самый жаркий день выстреливает вперед без оглядки, задорно подпрыгивает, пока рассказывает историю о сестре. – А потом она просто вылила на меня это ведро с водой! Я был весь в пене! – с возмущением восклицает он и выразительно машет руками, чуть не задевая Акааши. – Я больше никогда не буду делать уборку в доме вместе с ней… Эмоции стремительно слетают с его лица и сменяются другими, словно сами отчаянно пытаются за ним поспеть – и вот Бокуто уже умилительно выпячивает губу и дуется, словно дитя. Акааши несдержанно хихикает, а потом думает об этом с тревогой: не слишком ли это грубо? Может быть, это заденет Бокуто и он уйдёт, и больше на напишет ему, и в следующую встречу через долгие, долгие летние месяцы даже не посмотрит на него; Акааши придётся собрать вещи, поцеловать родителей, а затем уехать в другую страну скрываться от собственного позора. Может быть, Акааши просто всегда нужно молчать. Но Бокуто смеётся вслед за ним, и смех его — тёплый, почему-то такой родной — переливается мягким мерцанием. В этот момент Акааши понимает, что не только Сальвадор Дали следил за Бокуто. Все три свои гимнопедии Эрик Сати наверняка сочинял про него — иначе как объяснить мрачные диссонансы, колким покрывалом окутывающие при звуке его голоса? Это невыносимо, тяжело, болезненно, грустно. Акааши этим наслаждается. Сати должен был любить до мурашек, чтобы написать подобное — и славно, что он уже мертв, иначе Кейджи настрочил бы ему миллион писем: «А Вы тоже до рези в глазах заглядывались на чужой свет, словно погубленный своей страстью Самсон, пока не поняли, что бесповоротно слепы?» «А Вас тоже захлестывал чужой смех, подобно семи трубам Ангелов Апокалипсиса, пока не поняли, что непоправимо глухи?» «А Вы тоже падали бесконечное количество раз, ломая конечности, как низверженная утренняя звезда, пока не поняли, что неисцелимо больны?» «Вы тоже?..» Но Сати мертв, и все письма остаются в голове Акааши бесконечным ворохом никогда не существовавших листов. Сати мертв, и это, наверное, должно служить уроком. Их разговор вьётся лентой от семейных неурядиц к дополнительным внеучебным тренировкам, к урокам после каникул, изумительно вкусным молочным булочкам, которые продают в школьном буфете, солнечным зайчикам, прыгающим по земле, и к новой футболке Бокуто, на которой жёлтой вязью немного криво выведено: «Лучшие удары Японии!» Бокуто с гордостью оглаживает буквы и болтает о том, как долго вырисовывал их под руководством своей мамы. Акааши одобрительно кивает на это, ощущая, как лоб покрывается испариной – глаза Бокуто так ласково, так щёлково блестят, когда он рассказывает о своих родителях, и это заставляет грудь Кейджи сжиматься натужно раз за разом. Солнце палит нещадно в их макушки, и Акааши с трудом складывает нить их разговора в единое целое: в голове все переворачивается, словно он прокатился на детской карусели. Бокуто показывает ему фотографии с поездки в Киото, где на каждой светится растянутой до ушей ухмылкой – заметны даже маленькие, ослепительно белые клыки, вид на которые заставляет Акааши зажмуриться. Эти клыки он оставляет для внутренней папки; вечером, в одиночестве, он подумает о них ещё. Белоснежные пряди Бокуто выглядят такими гладкими, такими трогательными, прохладной морской пеной переливаются в лучах; когда Акааши оказывается позади, он, не в силах устоять перед соблазном, тянется рукой к Бокуто, чтобы дотронуться до них. В ушах набатом стучит пульс, лодыжки опасно дрожат, всё тело пылает и трясет, словно в лихорадке – и Акааши слишком поздно понимает, что дело не в волнении перед никогда не случившимся прикосновением. В следующий раз, когда он открывает глаза, его болезненно тяжёлая голова покоится на чужих коленях. Пару секунд Акааши тратит на то, чтобы соединить два мгновения в одно, будто неподходящие друг другу кусочки пазла, – а когда понимает, что произошло, обессиленно вздыхает. Спину в насквозь промокшей футболке щекочет трава, на лицо падает восхитительно холодная тень от согнувшегося над ним в три погибели Бокуто; Бокуто, который выглядит смертельно бледным и смотрит на него с почти исступленным отчаянием. Подаёт неизвестно откуда взявшуюся бутылку воды, и пока Кейджи рьяно осушает ее до дна, внимательно наблюдает за каждым движением. Как только Акааши откладывает пустую бутылку и открывает рот, он тихо, но твёрдо его прерывает: – Ты не сказал, что тебе становится плохо от жары… Возразить на это нечего; остается только оставить все оправдания, все уверения при себе. Акааши поджимает губы и уводит взгляд, но Бокуто моментально поворачивает его голову обратно – и несколько секунд они безмолвно смотрят друг другу в глаза. У Бокуто очень красивые радужки: светлые, испещренные всплесками, напоминающие янтарь с запахом хвои, нагретого камня и непреодолимого упорства. Но сейчас, подернутые поволокой еле заметной печали, они струятся по лицу Акааши расплавленным золотом, задевают нос, подбородок, губы – и он подставляется под это тепло, словно утомленный пургой путник. Это приятно и невыносимо одновременно. – Ты согласился, – внезапно замечает Бокуто, и Акааши хочется спрятаться от следующего вопроса. – Согласился, Бокуто-сан. – Почему, Акааши? – голос Бокуто прерывается, будто на испорченной плёнке, и Кейджи сам не знает, что ему ответить. Почему он согласился? «Я согласился, Бокуто-сан, потому что меня пригласили именно Вы». «Потому что иначе Вы бы позвали кого-нибудь ещё». «Потому что я эгоист до мозга костей». «Потому что я хочу провести с Вами время даже ценой солнечного удара». «Потому что Вы сами как солнечный удар, разите меня насквозь до самого нутра». «Потому что я Вами болен. Вы слушали когда-нибудь Три гимнопедии?». Пусть Сати горит в Аду. Он виноват во всём ровно столько же, сколько и Бог. Акааши не произносит ничего из этого – только поднимает руку и бережно дотрагивается кончиками пальцев до чужой скулы, страшась, что под его прикосновением она рассеется миражом. Она не рассеивается; кожа мягкая и сухая, словно церковная святыня, но Акааши проклят ей, проклят, и на последнее покаяние у него не хватает сил. Он молчит. Бокуто закрывает глаза, скованно хмурится, а затем наклоняет голову вбок и льнет к ладони Кейджи – осторожно, робко, как будто тоже немного в бреду. Он поворачивает лицо, и от его губ до пальцев Акааши никем не пересечённой границей остаются считанные миллиметры. О, как же сильно Акааши проклят.***
А потом Бокуто зовёт его к себе домой. Их последняя прогулка закончилась несколькими минутами неловких, скомканных прощаний на пороге дома Акааши – и потому к новому приглашению он относится с опаской. Увы, ему приходится выстроить в своей голове предположительный план их встречи: вот он вдохновлённо влетает в дом Бокуто, на пороге – обязательно именно там, это место уже стало его личной немезидой – обо что-нибудь спотыкается, в очередной раз оказывается на полу, бормочет извинения, сгорая от унижения и стыда, а потом под чужим растерянным взглядом ретируется. Желательно, на другой конец света – открытая вкладка с билетами в Канаду висит на его ноутбуке уже несколько дней. Как бы ни было грустно, вероятность воплощения этого плана в реальность равна примерно девяносто восьми процентам из ста. Остальные два Акааши отдаёт на счастливую случайность – например, что по дороге к Бокуто его собьёт грузовик. И именно поэтому сначала он отнекивается: в конце концов, для Канады ему нужно успеть собрать свои немногочисленные пожитки и хотя бы оставить записку с пожеланиями всего лучшего. Бокуто, однако, его слабые аргументы не убеждают, и перед натиском чужого энтузиазма и одного «Акааши, пожалуйста», произнесённого шёпотом в трубку телефона, Кейджи оказывается беззащитен. Он отказывал другим тысячи раз, но сейчас не может найти в себе и капли былой уверенности. С Бокуто все его правила, все выстроенные рамки оказываются разрушены: в такие моменты Акааши ощущает, что тайком заглядывает в дверную скважину, чтобы обнаружить за ней проблеск стихийного бедствия и отвернуться, сбежать, пока не накрыло с головой. Бокуто – одна большая погрешность, неверно поставленная переменная, от которой вся система рассыпается на бесполезные осколки. Это нужно остановить. Он закрывает ладонью скважину, упирается в дверь со всей силы, пока в неё колотятся прибывающие волны, глубоко вздыхает – а затем выходит на улицу. За последние дни жар лета успевает отпустить Канто из своих объятий: пока Акааши тащится по дороге, тучи на небе сгущаются чёрным куполом и на лицо падают первые ледяные капли. Ветер порывами приносит с собой запах влажной земли и свежести; Кейджи открывается ему навстречу, как иссушенный жаждой странник в пустыне, и забывает про спрятанный в сумке зонт. Начинающийся дождь омывает его холодом, и безмятежностью, и свободой. Если Бог, проклявший его, сейчас плачет над его непроходимой глупостью, то пусть плачет и дальше. Акааши наконец чувствует себя пробужденным от мучительного сна. К огромному, немного старомодному дому Бокуто он добирается уже промокшим до нитки. Вода стекает ручьями по ногам, когда он стучится в широкую, будто созданную для великанов входную дверь и пытается отряхнуться, чтобы не занести с собой внутрь уличной бури. Бокуто открывает ему с радостной, искрящейся довольством ухмылкой, и Акааши понимает – такая дверь нужна для того, чтобы все улыбки Бокуто могли протиснуться внутрь. Бокуто суёт ему полотенце и предлагает сменную одежду. Акааши не может отказаться: нет ничего лучше, чем после проливного дождя оказаться в мягкой футболке с запахом уюта и, наверное, самого Бокуто. Пока он переодевается в ванной, заставленной всевозможными баночками, бутылками, склянками и резиновыми игрушками, на кухне за поворотом что-то подозрительно гремит; когда Кейджи заходит туда, уже сухой и наполненный до дна лёгких ароматом дерева и почему-то костра, он обнаруживает Бокуто стоящим за столом с очень сосредоточенным выражением лица. Его пальцы испачканы белым кремом, а на деревянной доске неравномерными пирамидками рассыпан сухой рис. Акааши, затаив дыхание, приближается к нему, и на звук его шагов Бокуто вскидывает голову со смущенным смешком. – Бокуто-сан, что Вы делаете? – Я тут подумал… – Бокуто опускает взгляд, и Кейджи вдруг замечает, что кончики его ушей, проглядывающие под прядями, залиты розовым теплом. – В прошлый раз ты из-за меня почувствовал себя плохо, и мне хотелось извиниться перед тобой. Акааши хочется остановить его: во всём виноваты Бог, разумные люди, погода, Сати, Дали, звёзды, падающие прямо в желудок, пропущенные мячи, недоумки-одноклассники – но никак не Бокуто. Никогда не он. Он не должен испытывать угрызений совести за то, что Кейджи не может удержаться на своих двоих в его присутствии. Акааши легко дотрагивается до его руки, не боясь испачкаться: – Вы ничего мне не должны. Я сам захотел пойти с Ва… – Даже не начинай, Акааши, – прерывает его Бокуто и упрямо поджимает губы. – Ты ведь любишь онигири, да? Постоянно их берёшь с собой. Кейджи кивает, молча наблюдая за расцветающей на чужом лице нежной улыбкой. – Я хотел приготовить их до того, как ты придёшь, но… немного не рассчитал свои силы, – и Бокуто показывает на и так без лишних слов говорящий беспорядок на столе, а затем, словно только заметив Акааши, скользит странным взглядом по его фигуре в домашней футболке и отворачивается. – Тогда мы сделаем их вместе, – предлагает Кейджи, игнорируя раскатистый грохот и отчаянные толки прилива в дверь за спиной, запирает сердце и до боли вжимает руку в скважину, чтобы раньше времени не полилось прямо из неё. Они лепят в маленькие белоснежные комочки старательно, но немного неумело приготовленный рис; Бокуто восхищенно наблюдает за тем, как Акааши режет на аккуратные ломтики свежую, пахнущую океаном рыбу. Вместе они рвут на полоски лист нори, и Бокуто своим несдержанным азартом делает из этого целое соревнование. Пока он моет посуду, испачканную разводами сливочного сыра, Кейджи раскладывает получившиеся творения по тарелкам и с замиранием открывает первый замок. Бокуто возвращается к столу, кидает ему озорной взгляд, берёт в руки онигири и с блаженным выражением на лице надкусывает – Акааши отбрасывает металлическую цепь, которая с тяжелым звоном валится под ноги. Бокуто одобрительно кивает, протягивает ему рисовый треугольник, предлагая попробовать самому, – Акааши убирает руки от скважины, слыша журчание пропитанной солью и привязанностью воды. Бокуто замирает, когда Кейджи отстраняет его руку в сторону и делает шаг вперёд, смотрит на него с неясным, пронзительным томлением – Акааши отступает от двери, пока рокотание прилива позади не превращается оглушающий гул. Акааши закрывает на него глаза. Закрывает глаза, тянется вперед и целует Бокуто. Наступает тишина. Губы под его собственными не похожи на те, что описывают в романтических книжках: они сухие и прохладные, как будто всё собственное тепло Бокуто потратил на свои улыбки. Они отдают солёным рисом и немного – морем; застывают на секунду под прикосновением, а потом, подобно наступающим под пятками Акааши волнам, движутся ему навстречу. Они не влажные, не горячие, совсем не сладкие – но это самый лучший вкус, который только Кейджи может себе представить. Дверь щепками скачет по накрывающим с головой плескам бушующего цунами – впрочем, этой двери, наверное, никогда и не существовало вовсе. Пока Акааши старательно придумывал себе границы, отказываясь сделать хоть глоток свободы, хоть раз выйти за собственные рамки, он, сам того не замечая, оказался в самом глазу бури. И имя этой буре… – Бокуто-сан, – зовёт его Акааши, на миг отстраняясь – но Бокуто берёт его лицо в ладони, чувственно проводит пальцами по щекам, не отрывая взгляда, и целует снова. И ещё, и ещё, пока в перерывах не исправляет с лаской: – Котаро. И Акааши, ведомый под его пристальным взором, эхом отзывается: – Котаро. Бокуто снова льнет к нему, словно в исступлении, напирает так сильно, что Кейджи почти инстинктивно отступает назад, лодыжкой натыкается на ножку табуретки, неудачно оставленной рядом, и, по мировому закону притяжения и по личному закону присутствия Бокуто, падает вниз. Вот только в этот раз Бокуто летит вместе с ним; на пол они приземляются одной головоломкой из переплетённых рук и ног. Голова Бокуто оказывается на его груди, и Акааши ощущает укол боли в солнечном сплетении – но не отпускает Котаро, цепляется за него, словно сейчас утонет в выпущенных им на волю прибойных волнах. Он не тонет. Он сам не знает, почему думал, что однажды утонет. За пределом оказывается на удивление спокойно. Бокуто немного потрясенно смотрит на него, будто не понимая, что произошло – а затем они делят на двоих один тихий, радостный смех. – Кейджи, ты в порядке? Акааши выдыхает, сжимает руки в замок за спиной Бокуто и с удовольствием отвечает: – Нет. Боюсь, Вы отдавили мне ногу… И, возможно, все остальные конечности тоже. – Извини! То есть… Оно того стоило? – Ещё как. Вы не заметили странную последовательность событий – в Вашем присутствии я подозрительно часто оказываюсь на земле? – Что ж, – Бокуто удобно устраивает подбородок между его ключиц и дарит наполненный нежностью взгляд, прежде чем продолжить. – Теперь я здесь вместе с тобой. И Акааши это полностью устраивает.
