гаражи-курилки

Старые проводные наушники уже порядком изжили себя; динамики, словно живя свою отдельную жизнь, по своему обыкновению добавляли звуков песне, которых априори там не наблюдалось — настолько сильное было искажение, казалось, что вместо проигрывания басов они царапали чем-то прямо у тебя в голове. Провода же запутались до такой степени, что на стыках узлов образовались заломы, которые уже никак не сгладить, а узлы эти не развязать — наушники приняли свою такую форму ещё много лет назад на дне школьного рюкзака его обладателя. Пара потрепанных ванс натирали ноги, ведь куплены были с рук по хорошей скидке, а неподходящий в такой ситуации размер — ерунда. Разносятся. Зато оригинальные. И модель красивая. Лёгкая ветровка адидас, той же марки спортивки, подобие музыкального плеера в кармане и шестерка айфона там же. Пачка дешевых сигарет, оригинальный флеш и пару ручек всё в том же рюкзаке, — правда, с оговоркой на то, что он теперь не школьный, как никак второй год уже в шарагу таскают, — всё это Руслан Тушенцов, студент второго курса медицинского университета, и, как говорила его матушка, гордость семьи. На улице морозно. Действительно морозно. Так, когда трясешься весь, быстро шагая по улице, ведь пробирает до самых костей. Когда сыро настолько, что эта влажность оседает на тебе, из-за мороза становясь такой плотной, что воздуха не хватает, чтобы нормально вздохнуть. А пар изо рта, густой, клубнями выходит. И не поймёшь, туман на улице, или это так надышали люди. Зубы стучали друг о друга, создавая неприятный скрежет, который, по скромному мнению Тушенцова, звучал приятнее, чем динамики его наушников. Но он скорее вообще не придет на пары, чем откажется слушать музыку по дороге на них. Правильно расставленные приоритеты, так он это называл. Тяжёлая дверь поддается не с первого раза, видимо, снова примерзла. Будь Руслан менее ответственным, то без раздумий бы бросил попытки открыть ее в первые секунд тридцать, уже разворачиваясь домой. Но, увы и ах, статусу гордости семьи нужно соответствовать. А потому он проходит в наконец теплое помещение, — правда, так кажется только на первый взгляд, ведь придя с такого мороза любое помещение покажется баней, — быстро вешает ветровку, надевает сверху ненавистный, но уже такой родной белый халат, и мчится в аудиторию. Может быть, совсем капельку, на моменте открытия двери в шарагу Руслана от ухода обратно домой останавливала не совесть, а что-то, — кто-то, — другой. Либо у его совести голубые глаза, причудливые веснушки и рыжие-рыжие волосы. Тогда понятно, почему Тушенцов в детстве других детей наебывал на листочки-деньги и совсем не чувствовал мук совести по этому поводу. Заходя в аудиторию, он сразу же замечает свою рыженькую совесть, что развалилась на полтора места и уже громко с кем-то лясы точила, заливаясь смехом, что отскакивал от стен аудитории, сотрясая их. Руслан тут же улыбается, подходя к ней, протягивает руку, как всегда получая в ответ крепкое рукопожатие, опускается на свое место, доставая ручку и высматривая у кого можно на эту лекцию свистнуть листочек. Его же совесть терпеть не умела, сразу же начиная диалог: — Руся! Ты чего-то поздно сегодня, даже покурить в туалете не успели, — дует губки Кашин, почесывая свой затылок. — Да чёт пиздец сегодня, а не погода. Я еле встал сегодня, — через плечо бросает шатен, замечая на соседнем ряду Аринку, их старосту, — а холодно как... ебанешься! — Продолжает он, вставая со своего места, подходя к Аринке. Жалобно состроенная мордашка, руки в молитвенном жесте, в ответ закатанные глаза и тетрадный листочек в клеточку. Чисто деловые отношения. Довольный своей выходкой, Тушенцов возвращается на свое место, разваливаясь на парте и утыкаясь головой себе в руки. Парень прикрыл глаза, стараясь растянуть эти несколько минут до начала лекции, наивно веря в то, что они помогут наконец выспаться. Руслан расслабляется, насколько это позволяет его положение и действительно начинает проваливаться в сон. Но резкий подзатыльник отрезвляет, заставляя подорваться, непременно шипя и хватаясь за ушибленное место. Он в непонимании смотрит на Данилу своими выпученными глазами. А тот даже бровью не повел, осуждающе смотря в ответ. Скрещенные руки, поджатые губы, насупленные брови... Похоже, Руслан и правда где-то накосячил. — Я сколько раз говорил тебе, блять, одеваться теплее, — наконец, выдает Кашин. — Если ты сегодня без шапки, и, не дай бог, в той ветровке... — Дело принимает серьезный оборот, ведь рыжий начинает не на шутку злиться. Похоже, шутя про совесть, Тушенцов не учел одного факта: Даня действительно ею был для своего друга. Он вечно ворчал, посмей Руслан одеться не по погоде; закатывал глаза, когда тот не сделал одередную домашку по биохимии, но всегда неизменно давая списывать; осуждающе зыркал на тусовках, стоило шатену перебрать с алкоголем; и каждый день уточнял, принял ли Тушенцов свои лекарства. Мамочка-наседка, ангел, восседающий на руслановом плече, внезапно вновь приобретённая совесть, лучший друг, и... просто Даня. Называйте как хотите. От ответа его освобождает препод, так неожиданно, но, несомненно, в данный момент очень вовремя появившийся. Он мельком оглядывает аудиторию, спешно здоровается, и без прелюдий начинает вести лекцию, предупреждая, что тема сегодня объёмная. Тяжёлые вздохи прокатились по помещению, студенты зашуршали тетрадями, кто-то тихо матерился себе под нос, наивно думая, что его не слышно, а Руслан победно покосился на Кашина, что выглядел сейчас чернее тучи. Тушенцов показывает язык, дразнит, собираясь уже отвернуться, по Даня заряжает ему рукой под рёбра, выбивая задушенный стон. День только начался, а его уже побили. Дважды. Кашин посмеивается, отворачивается к окну, что расположено прямо возле его места, и с улыбкой наблюдает за снегопадом, только-только начинающимся. Руслан залипает на эту картину: просыпающееся утреннее солнышко обрамляет весь светлый образ его друга, подсвечивая рыжие волосы, создавая некий нимб вокруг них, доказывая в очередной раз ангельскую ипостась Кашина. Вкрапление веснушек, хаотично разбросанных на щеках с ямочками от его лёгкой улыбки, голубые хрусталики со светлыми ресницами вокруг отражали красоту этого утра и так подходили началу зимней поры, что Тушенцов ощутил себя недостойным смотреть на совершенство перед ним. Он быстро себя одергивает, начиная суетливо озираться по сторонам, безрезультатно вспоминая какая вообще тема сегодняшней пары. Быстро берёт в руки ручку, начиная чиркать в выпрошенном ранее листочке что-то рандомное, создавая вид упорного учения. Всё равно тема лекции уже не дойдет до него даже по прошествии девяносто пяти минут. Спустя несколько мгновений монотонная речь начала усыплять, и Руслан, не отказывая себе ни в чём, перестал бороться со сном, начав клевать носом, когда голова казалась слишком тяжёлой, чтобы держать ее на одной подпертой руке. И снова его мнимую негу сна разбивают тычком в бок, — на этот раз менее болючим. Даня, игнорируя зло глядящие глазки-бусинки, наклоняется ближе, шепчя в самое ухо: — Может, после этой съебём? Ну, Тушенцов вряд-ли будет отрицать, что в одночасье его ангел на правом плече перевоплощался в чёртенка и перепрыгивал на левое, злостно хихикая. Руслан идею одобряет, интенсивно кивая. Прошло около получаса, сидеть им здесь ещё вечность, но теперь это делать безусловно приятнее. Парни снова затихают, утыкаясь в конспекты. Даня — в свой информативный и составленный по полочкам, Руслан — в свои попытки нарисовать ровного и красивого котёнка. Потом Кашин точно будет возмущаться, как так: сидели на паре вместе, а конспект есть только у него, который шатен будет клянчить переписать. Тушенцов вообще придерживался мнения, что не отчислили его только потому что у него есть рыжая совесть с голубыми глазами, что нередко подначивает прогуливать. На самом деле, Данила не был святым. Он точно также, ещё со школьных времён, дебоширил в классе; громче всех шутил, подбивая класс на новую авантюру; срывал уроки; учителя ни раз наказывали его за очередную шалость, что варьировались от разбитого окна до потопа в школьной столовой; натирал мылом доску; курил в туалетах и стоял на учёте в ПДН. Впрочем, везде ему компанию составлял сам Руслан. Но Тушенцов настолько убедился в добродушности своего друга, что никогда не посмеет очернить его имя, назвав таким же, как он сам. Не зная почему, шатен рисовал образ Кашина в своей голове настолько идеальным, что порой считал себя недостойным оставаться рядом с ним.

***

Препод объявляет об окончании лекции, разрешая уходить на перерыв из этого проклятого места, что обрекло их на мучительные пять лет учёбы. Даня быстро скидывает вещи в рюкзак Руслана, ведь с собой он никогда не таскал его, предпочитая смять тетрадь в карман куртки, а ручку свистнуть у кого-нибудь щедрого. Чаще всего, по несчастью сидеть с ним за одной партой, этим щедрым оказывался Тушенцов. Привычка брать две ручки закрепилась у него также с школьного времени. Рыжий берёт друга под ручку, быстрым шагом удаляясь из аудитории. В гардеробе он снова недовольно хмурится, наблюдая за тем, как Руслан надевает свою ветровку, но молчит. Ждёт. На улице немного потеплело, когда солнце устойчиво приняло свою позицию, озаряя светом улицы Петербурга. Снежок большими хлопьями падал на землю, обдуваемые ветром, они будто вальсировали, красиво падая на макушки парней. Они снова идут слишком близко друг к другу, заворачивая за гаражи — место для курения всех студентов мединститута. На удивление, было пусто; одинокие полуразваленные домики с выцветшими граффити, на которых в основном были написаны года выпусков. Руслан поймал себя на мысли, что тоже хочет вот так по-старомодному отметить свой. На старом гараже близь универа. Даня рядом носом шмыгает и руки поглубже в карманы убирает, Тушенцов понимает сразу: сигаретами сегодня башляет он. Достает из помятой пачки две штуки, одну рыжему протягивает, тот благодарно кивает, прикуривает от руслановой зажигалки, глубоко затягиваясь. Так они и стоят, опершись о стену гаража, близко-близко прижавшись друг к другу. Может быть, кто-то из них оправдывает это морозом на улице, но Руслан хотя-бы для себя может сказать: он делает так, потому что нравится. Нравится стоять рядом с Данилой, молча курить, разглядывая старый двор хрущёвок, нравится брать его за руку без повода, облокачиваться на его плечо, подолгу обниматься.. И кто-то определенный ему тоже, похоже, нравится. Тушенцов чувствует заботливые руки на своем затылке, которые тянутся за капюшоном на его ветровке, натягивая на голову, мешая сделать ещё одну затяжку. Но даже это не способно стереть его глупую улыбку, расползающуюся на губах. Он ловит взгляд голубых глаз, которые тут же уводят в сторону в смущении. Улыбка становится шире. Кинув бычок в снег, Даня прокашливается, сплевывая на пол. Он вновь убирает руки в карманы, незаметно поежившись. Тушенцов поправляет капюшон, давая себе возможность увидеть Кашина полностью. Очаровательный вид предстает перед ним: на фоне белого полотна волосы Данилы казались огненными, светясь ярче солнца на пасмурном зимнем небе. Руслан сравнил бы его с воробушком, такой же взбалмошный и милый. Отсутствие шапки на голове рыжей не удивляет, но заставляет возмутиться в глубине души: почему ему можно, а мне нет? Но, на самом деле, шатен позволил бы Даниле Кашину всё что угодно, лишь бы он просто оставался рядом. — Чего застыл? — Шепчет Кашин, поправляя в миллионный раз свою челку. Руслана будто током прошибло, он отмирает, стряхивая наважданее, более здраво смотря на парня перед собой. — Да так, воробья разглядывал. Даня осматривается по сторонам в непонимании: — Где ты здесь воробья уви... Договорить ему не дают чужие губы, так нежно и трепетно прижавшиеся к его. Они аккуратно, в нерешительности, ждали от него любого ответа. Наверное, прошла целая вечность. Тушенцов, поняв, что Кашин замер в удивлении, отстраняется, прирывисто дыша. — Прости, я не должен был... — С придыханием начинает он, принимая виноватый вид. — Замолчи. Поцелуй возобновляется с новой силой, уступая нежность страсти, что накалялась с каждым движением языка. Парни тяжело дышали в унисон, оба стараясь занять лидерскую позицию. Руслан зарылся в медные локоны, чуть сжимая их у корней, вызывая тихое шипение Кашина, пока он хватался за капюшон шатена, который сам же на него и нацепил. Мир сузился до этого мгновения, до этих губ, так жадно завлекающих в свой плен. Руслан целовал и целовал их, отрываясь только для того, чтобы Даня набрал побольше воздуха в лёгкие, ведь нос снова был заложен. Но ничто не могло испортить этот момент; ни мороз, окутывающий две фигуры с ног до головы, ни в момент начавшие стучать друг о друга зубы Тушенцова, вызывая смех у парня напротив. Сейчас, в этот миг, они были по-настоящему счастливы быть друг у друга. После они пойдут в теплую однушку Данилы, ведь она была ближе к универу; заварят чай, — обязательно листовой, потому что рыжий презирал чайные пакетики; ещё раз покурят, но уже на незастеклённом балконе, снова ловя хлопья снега, который не стихнет даже к вечеру; устроят гляделки, по-дебильному улыбаясь друг другу, вновь и вновь повторяя тот первый поцелуй между вузовскими гаражами-курилками.