По-французски

      Фулкран тяжело поднялся, поглаживая старый гобелен, водил по нему старческими пальцами. Смотрел на знакомые мужские лица и цветы вместо женских, давя на корню тяжёлый вздох, когда взгляд падал на тёмный, обуглившийся цветок.       Сколько лет уже прошло с тех пор, как он видел нежные, лилейные лепестки целыми? Казалось, практически вечность, а на деле — около половины столетия. Столь долгий срок для магглов, столь мизерный для волшебников. Истинных волшебников, в чьих жилах течёт чистая кровь и тяжёлая магия, а не тот жиденький слабенький ручеек.       Его единственное живое дитя, последняя умершая в своём поколение, но ушедшая намного раньше Литы. Гордая, высокая, с зелёными, как сама Авада глазами Нозеа и тёмными вьющимися волосами — Нозеа была похожа на многих Лейстрейнджей до неё и была горда этим, пускай и желала выделиться чем-то. Всё же в его малышке были амбиции, что могли привести её к величию, сложись жизнь иначе.       Нозея стала сквиббом в десять лет, попала под проклятье, кинутое проклятыми Кама, что должно было разрушить жизнь Корвуса, но забрала невинную. О, как кричала Квинтила, как обвиняла, сколько слез пролила за закрытыми дверьми. Она так и не пережила потерю магии дочери, а после стремительно угасла, как свеча, когда их дочь выслали за Ла-Манш, отговариваясь защитой и возможной консультацией у тамошних медиков, а на деле выкинули при первой же возможности. Они так и не смогли найти Нозею, как бы ни старались.       Ему бы хотелось чувствовать себя отомщенным, когда он узнал, что сын Корвуса умер. Тот умер в горе, оплакивая наследника, а Фулкран лишь чувствовал радость, злую, отравленную, но такую сладкую. Лита, дочь Кама, из-за которой всё и началось, не была не то что заменой, даже до бледной копии его дочери не дотягивала. Вечно прятала глаза, никогда не улыбалась, — у её собственного отца не было для неё тепла, у Фулкрана же не было его и подавно.       Сейчас от Лейстрейнджей остались только английская ветвь, да и те скоро вымрут, вслед за своими предками. Стоило бы чувствовать печаль от угасания столь древнего и могущественного рода, да поделом тем идиотам, что пошли служить полукровке, пускай и потомку великого Слизерина. Но мало кто почему-то задумывался, откуда этот самозванный Волан-де-морт мог появится, чем всегда заставляли его смеяться до слез и кривить губы в полной отвращения усмешке. Не мог тот быть чистокровным, когда последние Гонты были уродливыми сквибами, не оставившими потомства, а Сейров в Новом свете всех знали наперечет и о всех всё было известно.       Но была изгнанница Меропа. Должно быть, её сын, но явно не чистокровен, иначе бы о таком браке вся Европа знала. Может, отец вовсе магглом был, не просто так же её из семьи изгнали? Или, возможно, бастард кого-то из последних мужчин Гонтов, кто их там знает.       Впрочем, поступок его сейчас не сильно-то отличаться будет. Детей ни он, ни Корвус больше не имели и иметь не могли, африканцы постарались на славу. Можно было бы взять в наследники кого-то из Перротов или Гажей, однако те не возьмут фамилию.       И всё же он сейчас стоял здесь, один, последний из чистокровных Лестрейнджей из Франции, и принимал решение, за которое его будут проклинать предки, но благодарить все будущие поколения.       Но только если всё получится.       И в этом даже была некая поэтическая справедливость.       Он порезал кончики пальцев и прижал те к ткани, что стремительно впитывала в себя кровь. Взмахнул палочкой, зашептал катрены, и следом исчезли пятна, зашевелились тени по углам. Предки на картинах недовольно загомонили, но не мешали, хотя до этого практически надрывали горло. Магия текла легко, естественно, как должна, мощным выматывающим потоком, но лепестки под его пальцами вновь приобрели свой нежный белый цвет и от них потянулись дальше линии, показывая лицо рыжего бледного юноши с их зелеными, семейными, глазами. Вслед за ним появились два цветка, один из которых тут же почернел, чем потерял всякий интерес — жива та или нет, но женщина была не более чем сквиббом. А вот вторая дочь была интереснее.       Гораздо интереснее.       Он прижал пальцы к цветку, шепча заклинание, и тот раскрыл лепестки, показывая лицо. Никто не знал об этой особенности гобелена, а Лейстрейнджи и не спешили знанием делиться. Может, зря, подумал Фулкран, смотря на яркие рыжие волосы, бледную кожу и зелёные глаза девушки, чей портрет расположился в середине цветка и чьё имя связалось с мужчиной в очках и колтуном на голове.       Лили Эванс. 30 января 1960 года — 31 октября 1981 года (21 год)       Джеймс Поттер. 27 марта 1960 года — 31 октября 1981 года (21 год)       И в самом конце, один единственный цветок с именем, что всколыхнуло магический мир до основания всего полгода назад.       Розали Поттер. 31 июля 1980 года —       — Могло быть намного хуже, — комментирует его мать, Джодель Волант, прикрывая лицо веером. — Жаль, конечно, что девочка, но зато новая кровь. Полукровка, но дети её будут чистокровны. И Поттеры... случаем, последний глава рода не на одной из Блэк женился? Их кровь чиста, да и девочка последний представитель. Наследница, практически леди. Разве не прекрасно?       Прочие согласно загомонили, а Фулкран направился в ритуальный зал. Когда Нозеа только пропала, они с Квинтилой нашли всевозможные заклинания поиска. Пускай те и не помогли, но знания остались, и сейчас пойдут им на пользу.       Девочке сейчас всего два года, но он успеет её воспитать. Главное, её найти.

***

      Он был практически разочарован тем, как легко у него это получилось. Стоя посреди насквозь маггловского городишки Фулкран брезгливо морщился, разглядывая однотипные дома, в поисках нужного ему. Палочка послушно указывала путь, на улице сгущались сумерки.       Несколько заклинаний и магглы уснули там же, где стояли. Он оглянул помещение в поисках детской, где нашёл лишь жирного, как мелкая свинья, мальчишку, но не девочку.       Девочка должна быть в этом доме, но где?       Словно бы в ответ на его мысли раздался громкий плач из чулана. Там же он нашёл свёрток, в котором лежала Розали.       Темноволосая, бледная, маленькая и трогательно хрупкая. Он судорожно сглотнул, чувствуя, словно вернулся практически на столетие назад, когда только стал отцом. И ощущение стало лишь сильнее, стоило только ребёнку открыть глаза.       Зеленые. Яркие. Как Авада.       Фулкран сжал палочку и позвал эльфа. Тот забрал ребёнка в подготовленную детскую в поместье, а Фулкран мрачным взглядом обвел помещение и двух взрослых животных, что по ошибке называли себя людьми. Интересно, увидь магглолюбцы, что эти делали с собственной кровью, стали бы они так рьяно защищать их?       Он предвкушающе оскалился, вспоминая всевозможные проклятья и порчи, что медленно будут травить им жизнь, а после и здоровье.       Это будет его данью. Даром. Извинением перед дочерью. За то, что не нашёл её или внучку-волшебницу раньше. За то, что их кровь целые полгода жила среди магглов в чулане, как какой-то никому не нужный щенок.       Фулкран уверен, когда девочка подрастёт, она поймёт. Может, даже добавит чего-то от себя. Он сделает всё, чтобы поняла. Вырастит достойную их фамилии наследницу, которая с гордо поднятой головой продолжит их Род.       Розали Нозеа Лестрейндж.       Звучит неплохо, верно?