Тактильное обучение. Новый курс.

Шепот голых бетонных стен нарушал мёртвую тишину, подражал глухим, едва уловимым шагам, которые, бесспорно, приближались к «лечебной» комнате. Покой, как часть тяжелого и плотного воздуха, застоялся в пристанище, удерживая многотонную атмосферу здешнего места. Сейчас же серебристые, порой лоснящиеся волосы Силвера под светом мигающей, явно полуживой лампочки, казались неестественно-лучистыми, а покрытая багровыми корочками запёкшейся крови повязка, в расцвете бывавшая когда-то белоснежно-чистой, подчеркивала холодный, тусклый оттенок мраморной кожи. Наконец, он хлопнул скрипящей дверью, презентабельно войдя в помещение. Обстановка была немного странной, непривычной: сдвинутый стол, сбитое ведро... Подозрение Силвера липкой паутиной оплело комнату, заставило до тошноты сомневаться, что тот остался наедине с собой. Он ощутил нежеланное присутствие знакомого ему призрака, и в моменте ему показалось это несколько удивительным, но, уловив ставший привычным за все это время заливистый смешок, он немного ослабил бдительность, недолго обдумав и выдвинув предположение, что тому требуется медицинская помощь или же какая-либо материальная вещица, к примеру, бинт. В прочем, по амплитуде данных причин к нему обычно и заглядывал его знакомый. Тянуть свое и чужое время он не хотел, потому счел правильным заговорить первым. – Здравствуй. Что тебе надо? Рана, боль? Нежданный гость растянул рот в хищной бездонной улыбке, не меняя своего положения. Он оставался сидеть на коленях, понизив тон произнёс: – Нет, Просьба. Можешь учить? Только ты уметь. Кроулинг, цепляя черной засаленной мантией абсолютную несуразицу: копоть, несвежую кровь Бог пойми кого, слой пыли и прочую грязь неизвестного происхождения, подполз к длинной фигуре. Хотя комната была немного запущенной, в ней все же ощущалась некоторая упорядоченность, которая выделяла её на фоне остальных, иногда местами погруженных в полный хаос – она отражала характер Силвера, точнее, он точно соответствовал некоторой организованности. С заметной тоскливостью в голосе Кроулинг продолжил: – Пожалуйста. Я хотеть понять. Беловласый ненадолго задумался, слыша, как собеседник, терпеливо затаив дыхание, уселся удобнее. Выглядело это довольно мило. В последнее время Силвер слишком многое дозволял Кроулингу, давал больше свободы и чаще соглашался на просьбы – от этого тот чувствовал мягкий, как шелковое полотно, неподдельный комфорт, кутащий в ласковые объятия и наталкивающий на мысль, якобы и требовать больше – естественно. Силвер, скорее всего, не откажет. Отстраненно глядя куда-то вдаль, учитель невольно приподнял уголки губ. Кроулинг снова обратился к нему. Сдержанно, но в некоторой степени с энтузиазмом, Силвер медленно вращал в руке вовремя попавшийся в своем роде единственный шприц, до этого момента лежащий на массивном столе. Не скрывая научный интерес, он прошел в глубь комнаты и ощущал тяжелое, сверлящее внимание спиной от жаждущего призрака, пропитанное детской наивностью и надеждой.  – Что именно нужно? Уточнять. В ответ на зачатки согласия, лучезарная реакция насквозь пропитала брюнета. В данный момент она напоминала чем-то приобретённый рефлекс, сопроводилась осязаемой благодарностью, что витала вокруг тёмного силуэта: растрёпанных как смоль черных волос, скрывающих кровавые потёки и глубокие шрамы на лице, широкой улыбки и своеобразной утонченности, легкой мантии, с головы до пят  – всего его существа. Поток неспешных мыслей постепенно опутывал его, пассивно заставляя замолкнуть и размышлять над правильной формулировкой своего вопроса, ведь просьба была у него, мягко говоря, специфическая... Он не был до конца уверен, действительно ли это знание окажется ему полезным, но, поскольку решение было принято в прошлом, под влиянием встречи с одной заблудшей душой, маловероятно, что он отказался бы от наставления сейчас. Ведь одно слово, произнесённое с рутинной интонацией, кучевым облаком могло повиснуть над головой. Будто готовясь лопнуть, оно бы окутало обоих неосязаемой стужей пассивной агрессии и недопонимания, которых, в свою очередь, раньше было предостаточно – нельзя было сказать, что Кроулинг полностью отпустил обиды далекого прошлого и его отголоски, возможно, просто не вспоминал, по крайней мере сейчас. – Близость. Ты меня научить? Подробность. Поначалу на лице врача можно было уловить ухмылку, но позже бывалая очевидность рассеялась за маской, а любая заметная «подсказка» на лице, точнее говоря – эмоция, казалась нечитаемой. Думать, что это простейшая и очевидная озадачанная реакция – ошибочное предположение: скорее, Силвер не был удивлен и уже догадался, для чего может пригодиться подобное знание его «подопытному». В груди предательски зажгло нечто, похожее на кипящую лаву, оно вспышками закололо у виска, а ком, подступивший к горлу, принудил стиснуть острые челюсти, сдерживая порывы непонятной тому агрессии: он крепче сжал хрупкий предмет в руке – какой впоследствии подвергся деформации и треснул – сладкая бесцветная жидкость плеснула на пол, потекла по длинным пальцам, оставляя на фалангах влажные дорожки, скатилась по игле, образуя лужицу на бетоне. Вдребезги сломанный мединструмент со стуком упал туда же – Силвер разберется с этим позже. Что злило его больше всего: времяпровождение самого Кроулинга с таинственной девушкой или отсутствие участливости с ее стороны, он не знал. Тем не менее, Силвер овладел новым желанием, родившимся под коркой сознания, несмотря на то, что ему самому до конца оставались непонятны собственные мотивы, что уж было дело до призрака. Манера поведения ученого лишь путала восприятие Кроулинга, со стороны ситуация выглядела очень странно – темноволосый наклонил голову вбок, чувствуя обделенность, небольшую неуверенность и непонимание по отношению к себе. – Я что-то не так сказать? Задрав подбородок и уставившись на него, произнес он для виду, на самом деле не чувствуя ни капли прискорбного раскаяния. Силвер лишь коротко покачал головой, выражая сомнение. – Ты просить – я учить. Встать. Кроулинг слегка поежился, намереваясь отказаться, но все же проглотил подступившие возражения, с горем пополам поднявшись с грязного пола. Тем временем его тень, увеличившись в размере до десяти футов, четким темным пятном растеклась по бетонному полу, поглащая свет старой лампы, который игриво переливался пикантными бликами на чертах его лица. Всё, что сделал беловласый наблюдатель, это подошел ближе, чуть наклонил голову ниже, дабы считаться с ним на одном уровне, коснулся своей еще влажной рукой его щеки, холодным большим пальцем проведя по чужой нижней губе. Силвер деликатно, из вежливости поинтересовался, правильно ли его понял, потому пока-что не переступал за рамки дозволенного, хотя, судя по реакции Кроулинга, нетрудно было догадаться, что тот был очень даже не против. – Ты этого просить? Назад пути не будет. Призрак, ответно рассмеявшись, медленно облизал свои ставшие сладкими губы, словно смакуя неопознанный десерт, в предвкушении закивав. – Да. Да. Это называться близость? Когда ты гладить меня? Мне понравиться. – Нет. Другое. Немного. Сенсей понимающе улыбнулся, до отметин сжав чужой подбородок, он поворачивал лицо существа то влево, то вправо: вглядывался в облик, пытаясь запомнить его таким, каким он был сейчас. Кроулинг не сопротивлялся, а подобные действия расценивал, как острую необходимость в анализе сложившейся ситуации. Он повторил: – Тогда это то, что я хотеть. Нужно что то делать? – Можно задать вопросы. – Это так хорошо, как обнимать? Я не понимать. – Неизвестно. По-разному. Я обещаю, что покажу тебе самый оптимальный вариант. Разговор утих после того, как Силвер, переместив руки на талию Кроулинга, усадил его на стол, обходя помещение еще раз. Странно, что Кроулинг посчитал его довольно опытным в любовных делах: возможно, он думал об этом чаще, чем положено, хотя рассуждать о подобных темах было бы в любом случае неуместно и неприемлемо по отношению к его знакомому. Сейчас, считай, ему непременно повезло, ибо ученый мог и не согласиться на подобную авантюру. Кроулинг засмотрелся на инструменты, странно в данной обстановке отмечая, как красиво блестит ржавый металл под всплесками тусклого мигающего сияния, упустив из виду Силвера, и, когда учитель неожиданно появился в поле зрения, пренебрегая временем, он смахнул мелкую каплю со своих ледяных губ, впился ими в чужие, грубо кусая, вызвав тонкую струйку алой крови брюнета, медленно потекшую впоследствии по подбородку, дабы вынудить того полностью открыть рот и послушно принять препарат. Кроулинг, ничего не понимая, но и не протестуя, ожидал чего-то иного, чем обычный "удар чужих уст", не вызывавший никаких эмоций, только неприятную легкую боль. Благо, хоть "угощение" оказалось поощрительно-вкусным. Все это действо напоминало награждение собачки за хорошее поведение или правильно выполненную команду, однако Кроулинг об этом не размышлял, не имел возможности. Конечности ослабли, покалывающая боль, что раздражала его до этого мгновения, поутихла. Белый шум будто бы приобрел тактильный осязаемый облик, целиком накрыв его, как вторая мантия, он бережно окунул его в царство Морфея, погрузил в пустую мирную тишину, далекую от проклятого бытия. Казалось, не прошло и пары секунд с момента осознания призраком своего положения и инстинктивной попытки избежать помутнения рассудка, как он, настойчиво сжав руки в кулаки, к собственному удивлению, вдруг ощутил непривычную легкость самочувствия. Резко подняв туловище, пытаясь принять сидячее положение, он прогнулся в спине и сделал рваный вдох: теперь грубые ледяные цепи полностью сковывали его тело, а неудачно просто обмотанная цепь на шее давала дорогу взору только наверх – иначе тому не было бы суждено сделать ни единого вдоха. Силвера нигде не было. Поразительный феномен: сколько он пробыл в отключке, что по ощущениям длилась всего ничтожный миг? Он повёл плечами, поджав губы от непривычного прикосновения металла к коже и сделал волнующий вывод, что находился на столе целиком нагим. Цепи давно поддались коррозии, обвивая уже натертые во время неожиданной отключки запястья, они тянулись к тонкой шее, уходя куда-то вниз. Получилось, что руки были разведены в разные стороны друг от друга, ноги же полностью свободны – не хватило цепи. Силвер постарался расположить его так, чтобы уместить как можно компактнее, потому руки Кроулинга были привязаны к железным ножкам, располагавшимся у основания наименьшей боковины стола. Кроулинг, слегка неудовлетворенный поворотом событий, имел большее желание обратить на себя внимание: он не до конца понимал, что ему предстоит делать и что последует дальше, но терпеливо запрокинул голову назад и повернул ее в правую сторону к двери, щекой прижавшись к железу. Дело первостепенной важности для него стало лишь одно, абстрагированное от остальных проблем – позвать учителя – тот бы рассеял, как казалось призраку, неочевидность и волнительность процесса, убавил всевозможный страх и ответил на интересующие вопросы. Силвер... Приросшее к биографии Кроулинга имя доносилось уже много и много раз, когда тот обращался к врачу, выискивая всевозможные причины, чтобы остаться рядом: будь то медпомощь или просьба одолжить какую-либо мелочь. Хотелось просто находиться рядом, не со скуки, а с желанием утолить потребность в его обществе, с желанием побыть в его компании даже в тишине и пойти ради этого на жертвы – проглотить ком пыльных воспоминаний, которые, как паразит, обостряли в прошлом колючее отвращение. В его глазах врач не был тем, кто пойдет на уступки и ответит взаимным вниманием нуждающимся, особенно если ты не рыжая голова. Кроулинг облизнул пару капель крови на высохших губах, сглотнул, а затем поморщился – горло невыносимо ныло, хотелось прокашляться. На языке крутился терпкий привкус препарата, из за чего невыносимо хотелось пить, сладость уже не доставляла былого удовольствия, а стала невыносимо неприятна. Вдохнув в легкие побольше воздуха, призрак прерывисто закашлялся, пытаясь проговорить хотябы первый слог, что поначалу казалось ему достаточно привычным и простым. Сейчас, недоумевая, он попытался вскрикнуть, но был горазд только на сиплый хрип. Он мгновенно столкнулся с последствиями. Боль. Хотя, она далеко не была похожа на ту, что остается после того, как в глотку вливают кипящее масло, не была похожа на ту, что преследует после гортанного крика и впоследствии сорванного голоса, но была все равно неприятна на фоне других дискомфортных ощущений. – Как жаль. Что такое? Рассказать. Бархатно, протяжно донеслось где то позади затылка. В ответ врач, как ожидал, получил вымученный стон. Хищная ухмылка выросла в поле зрения Кроулинга, но он отчего-то почувствовал облегчение. – Что ж. У тебя всегда есть выбор. И, если тебе что-то не понравится, сказать "нет". Кроулинг поёрзал на твердой поверхности, пытаясь смахнуть прилипшие к щеке волосы, но почувствовал легкое заботливое прикосновение. Силвер убрал непослушную прядь волос и удалился с диапазона взгляда, теперь призрак не знал дальнейших действий учителя, он лишь мог чувствовать ненавязчивые легкие прикосновения, предполагая, где они могли бы появиться. – Я начинать учить. Ты смотреть, я делать. Когда белесая ладонь врача коснулась груди, от неожиданности Кроулинг вздрогнул, резко прогнувшись в талии. Запястья больно сдавило, а слабо поднявшаяся голова над поверхностью стола встретила твердую белесую ладонь, легшую на лицо и со стуком впечатавшую его затылком назад. Кроулинг с возмущением прикусил тыльную сторону ладони Силвера. – Страшно. Не напрягаться. Сейчас – я тебя гладить, как ты любить. Призрак, смирившись, обмяк и распластался на столе. Волна предвкушения током прошлась по конечностям, затрепетала где-то под рёбрами и заставила его сжаться. Реакция позабавила партнера, ибо тот еще даже ничего не сделал. Тонкими пальцами он пробежался вдоль его ключиц, оглаживая. Наклонился, обдав жгуче-ледяным дыханием тонкую кожу и невесомо прикоснулся губами, пробуя импровизировать. Учитель решил, что все делает правильно – со стороны партнера можно было едва уловить учащённые вздохи. Кроулинг, чувствуя легкое прикосновение, с удивлением для себя отметил, как тело реагирует на поведение Силвера. Его немного смущало, что на малейшую инициативу со стороны беловласого начинали подрагивать кончики пальцев и губы. К ланитам подступал новый прилив горячего румянца, он прожигал изнутри, из за чего становилось безмерно стыдно, потому брюнет поспешил отвернуться, вновь прижавшись щекой к холодному столу и почувствовав приятное облегчение. Он не хотел, чтобы учитель видел эту минуту слабости. С губ сорвался новый жалобный неслышный вздох, сопровождаемый покалыванием внизу живота, когда после очередного поцелуя и прикосновения испытуемый осознал, что это только начало – разогрев. Тем временем, не давая Кроулингу опомниться, учитель прикусил кожу на ключице в место, куда следовал прошлый поцелуй. Партнер старался сдерживаться, с силой прижимаясь к успевшей немного нагреться поверхности. Он хотел продолжения, хотел просить больше, но с уст, как предполагалось, вырвалось что-то нечленораздельное. – Готов дальше? Пошевелив ногой и звякнув цепью, с болезненным желанием обратить на себя внимание, он получил влажное прикосновение. Учитель кончиком длинного языка дразняще провел линию от груди вниз, задевая затвердевший сосок. Он продолжил чертить дорожку до оголенного торса, отмечая, как доставляет удовольствие контроль над чужим телом и полная власть. – Нравится, ты дрожать. Расслабиться. – Х-ха-... Сглотнув вязкую слюну, Кроулинг, по его мнению, слишком громко вдохнул полные лёгкие воздуха, неловко запрокинул голову назад и поморщился от накативших беспорядочной бурей эмоций. Проницательность врача раскрепощала, оголяя тайные и скрытые мотивы, бывшие до этого момента неприкосновенными. Силвер, остановив руки на обеих ногах лежащего, сжал бедра, разведя их в разные стороны. Крепкая хватка потупила сладострастное желание свести их вместе, хотя в какой то степени очень хотелось, особенно это обострилось после коротких настойчивых поцелуев, которые, несомненно, застынут и останутся в будущем в недрах воспоминаний на внутренней стороне бедра. Учитель хотел растянуть удовольствие, заставить того изнемогать от легких касаний, усиливая дальнейшую потребность и чувствительность восприятия, которое, несомненно, было нежно как снаружи, так и внутри, душевно. Красные собственнические метки начали безудержно расплываться по всей ноге, поначалу они казались невесомыми и мягкими, но вскоре сразу же начали ныть, вынуждая взять в большее внимание и так свинцовое напряжение, окутывающее все тело и пульсирующее от каждой махинации Силвера. Везде: на голени, бедрах... Все вместе красные пятна напоминали звёздное небо, ибо располагались так же близко друг к другу, да врассыпную. Учитель вынул примитивную черную баночку. Благо, это оказалась смазка. Трудно понять, откуда она могла взяться, но факт, что подобную вещь можно было найти только у него, оставался истинно правдив: если не было бы у Силвера – никто бы и не знал, что она существует. – Осталось потерпеть. Все будет в порядке. Потерев подушечки пальцев друг о друга, растирая теплую вязкую консистенцию, он медленно ввел в него первый палец – средний. Было ужасно туго. Ногти Кроулинга как можно сильнее впились в твердую поверхность, хаотично поцарапав ее, но не оставив след. Он не думал, не успевал – Силвер ему не давал. Гулко сглотнув, он стиснул зубы, с надеждой вжался в стол пуще прежнего, облегчая себе ношу. Вздохи стали чаще и глубже, но он, скорее, был больше смущен: палец внутри него не доставлял никакого удовольствия, лишь дискомфорт. – Тебе еще раз повторять? Не напрягаться. – Приказным тоном выпалил инициатор. Он не наблюдал должного послушания, потому, недовольно вздохнув и нахмурившись, немного вынул палец, чтобы наклониться ниже и снова впиться в него губами. На долю секунды ему удалось ослабить бдительность Кроулинга, переключая внимание. Он ненасытно по-хозяйски двигал языком в чужом рту, поочередно слегка покусывая то верхнюю, то нижнюю губу партнера. Уже сейчас, появившись из ниоткуда, назойливая мысль, как муха, кружилась в голове учителя: инстинктивно хотелось взять его целиком прямо на столе, заставить осознать каждый нерв, каждый дюйм пучины удовольствия, а главное: дать понять, что на такое перспективно способен только он – Силвер. Отстранившись, он резко вогнал в него два пальца, присоедил к процессу второй – указательный. Недовольный, полный боли короткий единственный стон раздался от Кроулинга, пленительно призывая продолжать дальше. Наблюдать за ним в таком положении – редкое зрелище, но до чертиков приятное, будоражащее. Силвер с трудом начал двигаться тонкими длинными пальцами внутри него – то выводил круги, то раздвигал их, как ножницы. Временами он двигался хаотично, но поначалу медленно – не для того, чтобы поубавить неуют и боль. Неожиданно для обоих темноволосый вытянул ногу вперед, от напряжения сжимая на ней пальцы. Его шею сильнее сдавило цепями, а собственный громкий стон, наполненный приливом удовольствия, вызвал волну новой робости, которая смешалась, как пастельные краски, с потребностью получить больше, покалыванием внизу живота и неисследованным ранее тягуче-ярким удовольствием. Второй рукой учитель обхватил уже вставший, сочащийся смазкой член партнера, продолжая двигаться внизу. Он надавил на головку, огладил плоть и провел по члену до корня основания, вызвав у брюнета долгожданный всхлип. Силвер, сделав пару-тройку движений, вынул пальцы. От ощущения пустоты внутри Кроулинг жалобно промычал, почувствовав себя обделенным. Покачивая бедрами, он желал ощутить ту же стимуляцию. – Нетерпеливо. Освободившейся рукой он помог закинуть себе на плечи ноги Кроулинга, схватив обе за голень. Партнер подчинялся целиком – войдя во вкус, он позабыл о мучительном смущении, оно уступило желанию ласки, грешной похоти и вожделению. Он требовал контроля и ощущения превосходства. В принципе, другого выбора у брюнета точно не было, вокруг витала лживая пелена иллюзий, но наставник был настолько хорош, что теперь ничто не порождало и мысли, дабы тот немедленно все прекратил. Нет, это было бы самым худшим решением, настоящее наказание. Он еще не насытился, не понял. Однако призрак насторожился, когда вне его поля зрения раздался тихий шорох и наступила молчаливая пауза. Уставившись в потолок без возможности взглянуть вниз, он гадал, что же наставник предпримет в этот раз. Тем временем Силвер, приспустив брюки, направил к его просящему отверстию уже твердый член, и, коснувшись кончиком головки колечка мышц, ввел его наполовину от всей впечатляющей длины. Оба простонали в унисон, еще больше распалившись от остро звенящей в ушах жадной страсти, и Силвер, на грех и общее желание, резко вошел полностью. Стоило вогнать больше настолько, насколько это возможно, как Кроулинг, тяжело принимая орган, натужно глотал воздух, его переполнял переизбыток чувств, не только физических. Эйфория, лаская, подавляла всякую сдержанность, высвобождала накопившиеся в чаше когда-то наглухо запертые эмоции. Шлепок за шлепком, сопровождаемые хриплыми вскримами, начали эхом отражаться от голых бетонных стен в полутемной комнате. Единственный свет падал на рельефы напряжённых мышц, на капли пота, стекающие по торсу и сильным рукам, обласкивая тусклым контуром, придавал крупицу нескромной соблазнительности. Силвер вошел во вкус, долбился в него безжалостно быстро, трахал, как в последний раз, по-собственнически наслаждаясь извивающимся под ним от возбуждения телом. Стоны стали раскрепощеннее, громче. Кроулинг выгинался, с благоговением задерживая дыхание, когда тот заходил слишком резко и глубоко, задевая чувствительную зону. Он прижимался ногами к чужим плечам, голенью нередко намеренно касаясь шеи, чтобы получить большего внимания. Тогда сенсей, наклонив голову в бок, всегда мягко кусал гладкую кожу и облизывал, выводя замысловатые узоры. Учитель поменял позу: наклонился, весом надавливая на чужие бедра, поджал их поближе к железной поверхности, где полностью открывалось развратное зрелище. Партнер сладко проскулил, кусая губы, когда сенсей, двигаясь в нем, убрал ублажающую руку. Провел ей от лобка по торсу до плеч, царапал и пощипывал, сжал грудь, оставив за собой красные следы в виде рассекающих полос. После, наигравшись, рука переместилась к цели. Она обвилась, как змея, у тонкой шеи, железной хваткой сдавливая горло. Кроулинг, всхлипнув, открыл рот в жадной попытке вдохнуть свежего воздуха. Стимуляция снизу и грубые толчки заставляли корчиться, а чувство невыносимой потребности в кислороде диффузией, как броуновское движение, разлетелось до самого затылка, оно больно завибрировало, плыло короткими колебаниями до самых конечностей. Вокруг помутнело почти так же, как и после принятия препарата. Осознание в паре со скорбью мигом окутала плоть, стальным лезвием прошлась по самому сердцу, по доверию. Неприятно, нехорошо. Силвер втоптал в склизкую грязь светлые чувства, в добавок наплевав на последствия с высокой колонии, он пользовался Кроулингом, как хотел, прикрываясь желанием помощи. Второй раз. Брюнет сипло закашлялся, и рука Силвера машинально, так же намеренно отпустила горло партнера. «Учитель» доводил его до изнеможения, стимулировал, ласкал, выбивая последние громкие стоны и приближая импульсивный и яркий до звёздочек долгожданный конец. Он прорычал, вытащил член чуть больше половины и резко вошел обратно, ударяя по чувствительной точке. –М-ха! Кроулинг приподнялся настолько, насколько мог, его до боли стиснутые кулаки, вместе с цепями, с силой ударили по столу. Он замотал головой, приоткрыв рот в глухом полукрике. Напряжение нарастало, и, когда сенсей снова сжал потную горячую ладонь у чужого горла, оба одновременно кончили. Силвер убрал руку. Грудь Кроулинга вздымалась, сперма, заполнившая его, по-грязному вытекала из оттраханного вдоль и поперек ануса. С пошлым звуком вытащив член, наставник натянул брюки. Рука опустилась на щеку, погладив, но та наткнулась на непривычную мокроту раскрасневшихся ланит. Казалось, череда крупных слез украсила и без того очаровательное лицо партнера, теперь же он выглядел по-другому: длинные мокрые волосы растрепались и рассыпались по столу, на лице красовались, вместо привычной улыбки, подрагивающие поджатые губы. Цепочка звонко упала на холодный пол, когда учитель развязал узел и дернул ржавые кольца в правильную сторону. Силвер, все еще тяжело вздыхающий, за запястье притянул к себе вялого Кроулинга, целуя в шею и милуя. –Мм... Призрак обиженно отстранился, согнул ноги в коленях и обхватил их руками, скрывая наготу. Он опустил голову, поникнув, и гулко сглотнул вязкую подступившую слюну. В моменте он почувствовал теплую ткань, приятно прилегающую к коже – наставник накинул на него свой халат, ободряюще взяв в свою руку чужую ладонь, кипящая в жилах кровь начала остывать. Послышался тихий хрип, брюнет прокашлялся: сиплый голос потихоньку прорезался, но говорить в полной мере было по прежнему больно и тяжело, Кроулинг был способен на томный шепот. – Это... Близость? З-зачем боль. – Он сделал паузу. – Ты меня не любить? Ненавидеть? Силвер оглаживал его бедра, покрывал помеченную шею и лицо поцелуями. Он не на шутку задумался, носом уткнувшись в висок. – Точно не ненавидеть. Может быть, любить. Кроулинг потянулся к нему, слабо приобняв за шею, он опустил голову на обнаженное плечо, тяжело вздыхая. – Любить? Правда? – надуто пролепетал брюнет, не сумев скрыть дрожь в уязвленном голосе. – Прости. За боль. Я не подумать. – через силу отчеканил наставник. – В следующий раз, вести будешь ты. Станет лучше, я позволять. Кроулинг ластился к наставнику, любвеобильно обнимал и крепко стискивал, как последнюю уцелевшую родственную душу. Маленький огонек надежды тепло согревал, сжигал сомнения, трепетал и поглощал свежим, прохладным пеплом будущие идеи Кроулинга. Завтра будет лучше. Грешная душа не будет пребывать в одиночестве, понеся крест бытия самостоятельно. И пускай, на колючей дороге тяжелого пути встретится еще много недопониманий и невзгод, прибавляя обид к неумолимому прошлому, призрак понял  – он любит Силвера. Любит так нежно, что готов целовать его каждодневно, восхищаться каждым сантиметром чужого тела и просто назойливо петлять рядом, зная, что это – не раздражает.