Шрамы скрывающие боль.

Феликс говорил, что не любит его, но… каждую ночь оставался в больничной палате, лишь бы Хенджин не был один. Феликс говорил, что не любит его, но… стоило ему оказаться рядом, он забывал о защите, о маске равнодушия, и его пальцы дрожали от чувств, которые он не хотел признавать. Феликс говорил, что не любит его, но…  не мог забыть их первый поцелуй, хотя сам же пытался его отрицать. Феликс говорил, что не любит его, но… ревновал, хотя, как сам считал, не имел на это права. Феликс говорил, что не любит его, но… испытывал такую боль от разлуки, что каждую ночь мысли о Хенджине разъедали его изнутри. Феликс говорил, что не любит его, но… чувствовал вину за то, что оставил его, и понимал, что возможно причинил еще больше боли, исчезнув без слов. Феликс говорил, что не любит его, но… позволял себе быть настоящим и уязвимым только рядом с ним, открывая ему прошлое, которого боялся. И сейчас, осознав все это, он наконец смог перестать отрицать свои чувства. Он принял их. Принял и признался в том, что на самом деле чувствует. Смог сказать об этом вслух. В глазах Хенджина он увидел недоверие. Тот опустил взгляд, а потом снова поднял его на Феликса. — Ты говоришь это только потому, что чувствуешь вину?.. Или тебе просто жаль меня?.. — спросил Хенджин. Он хотел верить в любовь Феликса, но боялся, что это может оказаться ложью. — Нет. Я говорю это потому, что люблю тебя. Давно полюбил, но только сейчас смог сказать это вслух. Хенджин, не уезжай… Пожалуйста. — он смотрел ему прямо в глаза. Знал, что причинил боль, но искренне хотел все исправить. — Не веришь мне? — вновь спросил он. — Верю. — Хенджин обнял его. Крепко. С любовью. — Можешь отдать мне мою цепочку? — спросил Феликс, слегка отстранившись. Хенджин подойдя к своей тумбочке, достал ее. Было видно — он продолжал хранить ее с особой заботой. — Ты все-таки сохранил ее… — прошептал Феликс. Хенджин аккуратно застегнул цепочку на его шее и поправив фигурку ангела, снова посмотрел Феликсу в глаза. Тот накрыл украшение ладонью, словно сбросил с души огромный камень, надев его. — Я уже не надеялся, что ты когда-нибудь наденешь ее снова. — Я тоже… И от этого порой становилось страшно. Больше никогда не сниму… — сказал Феликс, крепче обхватив цепочку пальцами. Хенджин подошел ближе и осторожно коснувшись щеки Феликса, поцеловал его. Именно этих прикосновений не хватало им обоим. Они стали зависимы друг от друга, даже не осознавая этого. Полюбили. И уже не смогут отпустить. Никогда.

***

— Минхо, я сейчас об что-нибудь навернусь! Когда уже можно будет открыть глаза?! — возмущался Джисон. — Не навернешься, я же тебя веду. — спокойно отвечал Минхо, продолжая вести Хана, держа его за плечи. Ничего не объяснив, он сказал Джисону собраться и поехать с ним в одно место. А когда они уже подъезжали, попросил его закрыть глаза. Они стояли у дома. Он выглядел великолепно — три этажа, бассейн на заднем дворе и множество других мелочей, от которых захватывало дух. — Все, можешь открыть глаза… Хан внимательно оглядел двор и дом перед собой, прежде чем повернуться к Минхо. — Ты снял этот участок, чтобы мы отдохнули вместе?.. — предположил Джисон. — Нет. Я купил его. Это теперь наш дом. — В каком смысле наш?.. — Джисон вопросительно посмотрел на него, не до конца понимая, что Минхо имеет ввиду. — Джисон, я купил этот дом для нас. Чтобы мы жили здесь вместе. Конечно, если ты не против… и готов. — Минхо подошел ближе и взял его за руки. — Что скажешь? Хан молчал несколько секунд, а потом мягко улыбнулся. — Как я могу отказаться?.. Но не могу поверить, что ты купил его для нас обоих… — Я бы хотел, чтобы мы всегда были рядом. Чтобы вместе строили свое будущее. И это — первый шаг к нему. Джисон… я очень жалею, что столько лет не решался признаться тебе. Жалею, что страх разрушить все, всегда шел впереди. Я хочу наверстать все годы, которые потерял из-за этого страха. Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю. Очень сильно... — они крепко обнялись. С этого дня начиналась новая глава в их жизни. Их общая глава. Та, что будет наполнена радостью и слезами от счастья, а не от бесконечной боли, которая раньше казалась вечной.

***

Хенджин с Феликсом сидели в обнимку у телевизора. Прошло несколько недель. Наступило долгожданное лето. После того как Минхо с Джисоном съехались, Хенджин жил один — и под предлогом "мне так скучно одному" всегда упрашивал Феликса приходить к нему. Поначалу от постоянных объятий и поцелуев становилось неловко, возможно, в глубине души еще оставался небольшой страх из-за прошлого… но с каждым днем его вытесняла любовь. Феликс привык. Теперь и сам мог подойти к Хенджину, обнять его, уже не представляя свою жизнь без его касаний, объятий и поцелуев. Как только начались их отношения, Феликсу стало легче. Лезвия были безжалостно выброшены в мусорку. О том, что он снова калечил себя, Хенджину говорить не хотелось — но тот сам случайно увидел шрамы. Он не упрекнул. Не стал говорить, что так нельзя, не читал нотации, не убеждал. Вместо тысячи слов — просто обнял и тихо попросил: "Феликс, если тебе будет плохо — всегда приходи ко мне. Плачь в моих объятиях, а не в объятиях боли и лезвий." Вот оно — спасение. Тот, кто научит жить без ненависти к себе. Заставит снова полюбить жизнь. Почувствовать себя живым. — Как думаешь, кто из них убийца? Мне кажется, та женщина в очках. Взгляд у нее жесть, — предположил Хенджин, закинув в рот горсть попкорна. — Возможно. Либо тот мужик с бородой... — Феликс внимательно смотрел на экран телевизора. Они просидели так еще пару часов, пока сериал не закончился. За окном уже потемнело. Феликс приподнялся с места, разминая спину. — Поздно уже. Мне домой пора ехать… — не успел договорить Феликс, как Хенджин тут же скорчил недовольное лицо. — Ну Феликс... останься со мной? Ну пожалуйста! Знаешь, как одному скучно в доме? И страшно, между прочим! — Феликс только улыбнулся, глядя на то, как Хенджин, улыбнувшись в конце, взял его за руку и потянул ближе. — Ага, конечно. Ехать с психопаткой на верную смерть было не страшно, а сидеть одному — страшно? В жизни не поверю, — усмехнулся Феликс, снова садясь рядом. — Ты про Ким Суми? — удивился Хенджин. — Да… — Феликс снова вспомнил, в каком состоянии находился Хенджин несколько месяцев назад после того случая. — Ты чего? — настороженно спросил Хенджин, заметив, как изменилось выражение его лица. — Просто страшно вспоминать те дни в больнице… Я очень испугался за тебя. Испугался, что потеряю, — Хенджин тут же приблизился к нему и крепко обнял. — Солнце, ну ты чего?.. Все же хорошо. Мы вместе. — Знаю… — Феликс закрыл глаза. Спокойствия, которое он чувствовал в его объятиях, он не мог ощутить больше нигде. — Теперь точно не отпущу домой. Не хочу, чтобы ты грустил один. Если грустить, то вместе. — улыбнулся он, обнимая еще крепче, а затем начал щекотать его. Феликс рассмеялся и начал попытки вырваться. Теперь гостиная была наполнена их смехом. — Все, все! Хватит! — смеясь, выкрикнул Феликс. Хенджин не сразу, но все же перестал щекотать его. — Больше не грустишь? — с улыбкой спросил он. Феликс покачал головой. Они снова уселись вместе. — Останешься со мной на ночь?.. — уже тише спросил Хенджин. Феликс редко соглашался. С момента начала их отношений это произошло всего пару раз. В глубине души Хенджин строил догадки почему. Возможно, из-за того дня, когда он слишком поспешил. Он не хотел в это верить, но вероятность того, что Феликс боится повторения той ситуации, продолжала мучить его. — Останусь. — тихо согласился Феликс. — Можно я задам вопрос?... — начал Хенджин. Терзать себя догадками дальше не было сил — он предпочитал решать все разговорами. — Да. — Ты еще злишься на меня за тот день? — Какой именно? — Когда я ушел с пар, а ты прибежал ко мне и... — начал Хенджин, но ему не дали договорить. — Я не злюсь. И вообще никогда не злился из-за этого. Твоей вины вообще нет. — Не злился? — удивился Хенджин. — Понимаешь… в какой-то момент я тогда снова вспомнил прошлое. Словно вспышка. Снова страх. Но сейчас я не боюсь. Прошлое — в прошлом. Сейчас только ты имеешь значение. — Феликс взглянул на него. Хенджин посмотрел ему в глаза, ища хоть намек на обман, но увидел в них лишь искренность. — Я люблю тебя. — прошептал он, касаясь его губ своими. Легкое прикосновение. Он хотел отстраниться, оставить этот поцелуй легким, как перышко, и нежным, как цветок... но Феликс не отпустил. Ответил быстро и без раздумий. Он обхватил шею Хенджина руками, продолжая углублять поцелуй. Хенджин положил руки ему на талию, но не давил и не спешил — словно пытался понять, действительно ли Феликс хочет этого. Не является ли это секундным порывом. Но прошли уже не секунды, а минуты. А когда руки Феликса потянулись к краю его футболки — сомнений не осталось. Футболка Хенджина с легким шелестом скользнула по его спине, когда Феликс снял ее, стараясь быть максимально осторожным. Его пальцы слегка дрожали — не от страха, нет. От осознания близости. От того, как сильно он хочет быть с ним. Настоящим, не через расстояние, не через взгляд, не через воспоминания, а здесь — в этом моменте, в этих касаниях. Движения были медленными, без спешки. Словно каждый сантиметр обнаженной кожи значил больше, чем просто тело — значил доверие. Новое дыхание. Шаг в неизведанное, в которое они наконец решились вступить — вместе. Никто из них не говорил вслух. Только взгляды, только дыхание и мягкие касания пальцев, будто боялись нарушить хрупкость того, что между ними наконец родилось. Когда Феликс провел ладонью по спине Хенджина, тот слегка вздрогнул — не от холода, а от самого прикосновения. От того, что к нему прикасается тот, кого он любит. Кого ждал. Даже тогда, когда надежда угасала. Когда казалось, что любовь — это что-то невозможное. Они переместились к кровати, не отрываясь друг от друга ни на секунду. Феликс будто растворялся в нем. В этом теле, в этих губах, в этом тепле, которое наполняло его до кончиков пальцев. В этот раз он не боялся быть уязвимым. Не боялся открыть себя полностью. Потому что знал — в этих руках ему не причинят боли. В их взглядах было все. Доверие. Нежность. Любовь. Их тела постепенно сбрасывали остатки одежды, оставляя только прикосновения, дыхание, шепоты. Где-то между поцелуями Хенджин прошептал: «Ты уверен?» — и Феликс, не отрываясь от его глаз, тихо кивнул. Это не было похоже ни на что раньше. Ни на спонтанность, ни на страсть без смысла. Это было медленно. Чутко. Как будто они учили друг друга заново дышать. Заново жить. Каждое прикосновение становилось откровением. Пальцы изучали очертания, будто впервые. Словно в этих линиях можно было найти ответы на все вопросы, которые когда-либо терзали душу. Феликс провел ладонью по щеке Хенджина, скользнул по ключице, остановился на сердце. Оно билось — быстро, уверенно. Как и его. Не было резкости, не было давления. Только желание быть ближе, раствориться в любимом человеке без остатка. Тела будто понимали друг друга без слов — одно подстраивалось под другое, искало точки соприкосновения, искало тепло, искало любовь. В комнате было темно, но это не мешало им видеть друг друга. Глаза оставались открытыми. Взгляды не прерывались. Как будто закрыть их — значило потерять часть происходящего. А терять ничего не хотелось. Только ощущать, принимать, быть. В этот момент не существовало прошлого. Не существовало боли. Была только тишина, нарушаемая дыханием. Только близость, в которой исчезали сомнения. Только любовь, выстраданная и настоящая. Ночь обещала быть долгой. Но теперь она не пугала. Теперь она принадлежала им...

***

— Что-то здесь не сходится... Мотивы непонятны. В случае с отцом Хан Джисона все очевидно — она убила его, надеясь получить долю бизнеса и имущества. Но зачем было убивать второго мужа? Изначально было ясно, что получит крошечную часть... — Чанбин сделал пару заметок в блокнот и снова уткнулся в бумаги с деталями дела. — Не думаю, что сейчас это так важно. Улик, слава богу, хватает, можно легко доказать, что она виновна в их смерти. — успокоил Бан Чан, передавая ему чашку горячего кофе. За окном бушевала гроза. Ночь давно окутала город, но они все еще сидели за столом, окруженные распечатками, фотографиями и отчетами. Чан не раз предлагал Чанбину пойти домой и отдохнуть, но тот словно не мог — что-то держало его. Как будто сама душа не давала покоя, пыталась что-то показать, донести. — Знаю, но... — Чанбин вздохнул. — Не могу объяснить это чувство. Что-то здесь не так. Она убила первого мужа, но позже выяснилось: отец Джисона за год до смерти тайно с ней развелся, ничего ей не сказав. Все по завещанию отошло сыну. Зачем он так поступил? Что, заранее подозревал, что его убьют, и готовился? — Получается, Ким Суми не знала этого? — уточнил Бан Чан, прищурившись. — Именно. И что интереснее, она так и не узнала настоящую причину, почему не получила ни копейки. Ее собственные юристы все скрыли. Уверен, их подкупили задолго до убийства. Снова же — подозреваю, что это был отец Джисона. Все продумал. А вот Ким Суми, повела себя нелогично: вместо того чтобы наладить отношения с сыном и выманить деньги, только продолжала их портить, в итоге уехала. Потом внезапно вернулась, ранила Феликса, навешала ему лапши про месть, снова уехала. А затем убила мужа и чуть не прикончила Хенджина, приняв его за Минхо. — Думаешь, она психически больна? — Либо психически больна, либо невероятно хитра... — Чанбин провел пальцами по строкам отчета, вчитавшись в мелкий шрифт. — Ну даже если и так — сейчас она в тюрьме. И охраняют ее наши люди, те, в ком мы уверены. Она не выйдет. — Да, но Чан... — Чанбин повернулся к нему. — Я почти уверен, что на свободе есть кто-то еще. Кто-то, кто может продолжить ее дело. — Чанбин, я окончательно запутался... Какое еще дело? Что по-твоему ей нужно? — Думаю, деньги… Это пока единственный более-менее логичный вариант. — хмуро сказал Чанбин, просматривая распечатки дел, разбросанные по столу. — С первого мужа ничего не получила, со второго — копейки… Может ищет способы получить больше? — Копейки, если сравнивать с мерками отца Джисона. У того были миллиарды, вложенные в акции, и все они вроде перешли Хану. Возможно, в завещании была прописана конкретная схема: когда и в каком возрасте он получит все до копейки. — задумчиво сказал Бан Чан, пролистывая толстую папку, пока не вскочил и не вытащил нужный лист. — Вот оно! Копия завещания. Он выровнял бумагу на столе, пробежал глазами строки и указал пальцем: — Вот, смотри. Часть в семнадцать лет, часть в восемнадцать, еще часть в девятнадцать… и в двадцать один — он получит все. Это… это огромная сумма. Нули можно до утра пересчитывать… Сердце Чанбина сжалось. Все его догадки начали складываться в единую картину, и от этого внутри разлился ледяной холод. — Твою мать, почему мы только сейчас читаем это завещание?! — он резко вскочил со стула, выхватил лист у Бан Чана и начал вчитываться в каждую строчку, будто пытаясь найти ускользающую деталь. — Потому что только сегодня оно попало к нам. Этот документ вообще не должен был оказаться у нас. — пожал плечами Бан Чан, взяв чашку и откинувшись на спинку кресла. — Нам просто повезло. Господин Ли протолкнул запрос через нужных людей. А чего ты так перепугался? — Кажется, я понял, чего она хочет… — глухо произнес Чанбин, все еще держа взгляд на бумаге. Он выдохнул и облокотился на стол, будто внезапно на него навалился весь вес сделанных выводов. — Она действительно снова вышла замуж ради денег. Сначала не собиралась убивать. Но я не думаю, что она так просто отпустила деньги первого мужа. Дом, крупная сумма — да, это все досталось Джисону. Но большая часть капитала куда-то исчезла. Помнишь, многие думали, что ее пожертвовали на благотворительность? — Вчера ты говорил, что нашел записи о крупных пожертвованиях в различные фонды. — напомнил Бан Чан, приподнимая бровь. — Да, и не придал им значения. А зря. Сейчас я понял — это был отвлекающий маневр. Отец Джисона знал, что после его смерти на сына будут охотиться. Он намеренно создал иллюзию, будто все отдал фондам, чтобы уберечь Хана от посягательств. И это сработало — все подумали, что смысла охотиться нет. Но вот Ким Суми, скорее всего, что-то заподозрила. Возможно, поручила своим людям найти копию завещания. Он замолчал, потом продолжил: — Может, она вернулась потому что узнала, какую сумму скоро получит Джисон. А весь цирк со вторым мужем, с Феликсом, с “местью” — это прикрытие. Хочет, чтобы все поверили, что она не в себе. Возможно, и тюрьма — часть плана. Чтобы потом, когда ее сообщник получит деньги, она смогла выйти под чужим именем или по поддельным документам, пока все считают, что она “сидит”. Тогда у полиции не возникнет к ней вопросов, кто украл все наследство. — Вот же… — выдохнул Бан Чан, в изумлении потерев лицо. — Как мы могли столько упустить? — Легко...Мы были заняты тем, чтобы просто засадить ее. Не ее мотивами. — Чанбин с силой опустился обратно на стул. — А зря. Как думаешь, Хан Джисон в курсе, какую сумму получит в двадцать один? — Не думаю… — пожал плечами Бан Чан. — Юристы его отца, наверняка, до сих пор с ним, просто не на виду. И все же — зачем такие сложности? Она могла просто потребовать часть денег, предложив исчезнуть из его жизни навсегда. — Не знаю.. , — мрачно ответил Чанбин. — Может, для нее это игра. Люди, чувства — все вторично. Деньги — вот ее цель. К тому же, я сомневаюсь, что Джисон когда-нибудь добровольно отдаст ей хоть копейку. Это ведь женщина, которая убила его отца. — Кстати… — задумался Бан Чан. — Какая у него была реакция на это? Ужасно осознавать, что родная мать убила его отца ради денег. — Не знаю. Я просил Минхо поговорить с ним, думаю, он его поддержит. Насколько мне известно, они сейчас… встречаются. Бан Чан только кивнул и сделал глоток остывшего кофе, вновь бросив взгляд на распечатку завещания. В комнате стало особенно тихо — слишком много правды наконец вышло наружу. Но была правда, о которой умолчали. Минхо так и не решился рассказать Хану, что его отца убила собственная мать. Он просто не смог. Не смог причинить столько боли любимому человеку. Считал, что в этом больше нет смысла: Ким Суми за решеткой, справедливость восторжествовала. К чему разрывать раны, которые только начали затягиваться? Зачем лишний раз напоминать о кошмаре, когда Джисон наконец начал чувствовать себя счастливым? Минхо решил: эта правда умрет вместе с ним. Он унесет ее с собой в могилу, если потребуется. Потому что искренне верил — так будет лучше. Так будет правильно. Но он не учел одного… Все тайное рано или поздно становится явным. И когда это случится — простят ли его? Сможет ли Джисон снова доверять, когда поймет, что тот, кто всегда стоял рядом, лгал? Пусть даже из любви. Пусть даже ради его же блага. Вдруг, этой ложью он сломает того, кого так отчаянно хотел защитить. Защитить... от правды. И можно ли это назвать защитой?