Шрамы скрывающие боль.

Она знает. Она все раскроет. Тело обдало жаром. Минхо никогда в жизни так не боялся. Никогда так остро не чувствовал, как близка утрата. — О чем ты? — Джисон с растерянностью метался взглядом между Минхо и матерью. — Да, я плохая мать, с этим не спорю... Но сына своего знаю лучше всех. Знаю его мечты и страхи, знаю, что он любит в людях и что ненавидит. Верно, Джисон? Ты ведь понимаешь, что именно заставляет тебя отталкивать людей? — Знаю. — глухо выдохнул он. — Но при чем здесь это? Я доверяю Минхо. Твои игры бесполезны. — Он сжал челюсти, оторвал взгляд от матери и посмотрел на Минхо. В этих глазах он увидел страх. И сразу напрягся. — Игры давно закончились, сын. Тебе лгут. Каждый день смотрят в глаза и продолжают лгать. Я тоже врала тебе долгие годы... Но я хотя бы признаю это. А он? — Она кивнула в сторону Минхо. — Твой отец... он... — Хватит! — срываясь, перебил Минхо. Он схватил пистолет и направил его на Суми. — Заткнись! Суми холодно рассмеялась. Джисон застыл. Он уже понял: Минхо что-то скрывает. Но что? О какой лжи идет речь? — Говори. — приказал он с леденящим голосом. — Джисон... — Минхо попытался что-то сказать, но слова застревали в горле. Он смотрел в глаза Хану, не в силах опустить взгляд. — Ты ведь не лгал мне, да? Тогда чего боишься? Я хочу услышать, что она скажет. — Боится правды... — с кривой усмешкой прошептала Суми. — Той самой правды, которую он бережно хранил от тебя. Твой отец умер не от приступа, его отравили. Я... Я это сделала. У меня не было выбора. Иначе бы убили меня. — Улыбка исчезла. Ее взгляд стал стальным, пугающим. Холодом пробрало до костей. Сердце Джисона заколотилось, дыхание сбилось. — Вранье! Папа умер от остановки сердца! Ты врешь! — закричал он. — Как ты смеешь втягивать его в свои лживые игры?! Как смеешь обвинять Минхо?! — Его злило, что мать посмела тронуть память об отце. — Это ложь! Ты — последнее существо, которому я поверю! Забери свою грязную ложь и исчезни! Но Суми не отступала. В ее взгляде больше не было тени насмешки — только холодная решимость. — Спроси у него. Он давно знает правду. Он молчал. И продолжал бы молчать, если бы я не появилась. Он решил, что ты не достоин правды. Так ведь, Ли Минхо? Джисон уставился на него. Тот отвел взгляд. Лицо было мертвенно бледным. Глаза наполнены страхом, болью... и виной. — Она ведь лжет? — голос Джисона дрогнул. Он схватил Минхо за плечи и развернул к себе. — Скажи, что она лжет. Скажи это! — он дрожал от тревоги, которая с каждой секундой лишь усиливалась. — Минхо... прошу... Минхо молчал. Он опустил взгляд. Не мог смотреть в глаза человеку, которого любил больше жизни. Не мог снова солгать. — Почему ты молчишь?! — Джисон сильнее потряс его за плечи, но ответа не было. Только молчание. Ужасающее, предательское молчание. Он замер. Осознание резануло как ножом. Минхо не оправдывался. Он... лгал. Все тело сковал озноб. Он резко отпустил Минхо и отступил назад, будто тот обжег его, будто оттолкнул от себя своими же руками. — Джисон... — Минхо взглянул на него с мукой в глазах. Губы дрожали. Он пытался что-то сказать, но что? Какие слова могли бы утешить его и успокоить сердце и душу? И лучше было умереть, чем увидеть в его глазах такую боль. Джисон смотрел на него, и все внутри рушилось. Все, что он построил, за что держался — доверие, любовь, вера — все разбилось о ложь. Он открылся, раскрыл перед Минхо душу, позволил заглянуть туда, где было темно и страшно. А теперь... теперь там снова только тьма. Минхо сделал шаг к нему, но тут же остановился. — Не подходи ко мне... — прошептал он, пятясь назад. Голос дрожал, как стекло перед трещиной. — Вот видишь... — усмехнулась Суми. — В этой жизни нельзя никому доверять. Никому нельзя открывать свое сердце. Раскроешь — вырвут и растопчут. А потом будут смотреть в глаза и улыбаться. Ты не убьешь меня, сынок. Ты уже мертв. Прости... но моя жизнь важнее. Лучше тюрьма, чем могила, вырытая твоими руками. — Ты... ты несешь бред! Какая к черту могила?! — голос Джисона сорвался. Гнев смешался с болью. — Кому нужна твоя жалкая, никчемная жизнь?! — грудь тяжело вздымалась, слезы жгли глаза. — Почему ты не оставила меня в покое?! Почему отняла у меня отца?! В чем он был виноват?! В том, что связался с чудовищем?! — он рухнул на колени. Все тело сотрясалось от рыданий. Сил стоять больше не было. В груди не осталось воздуха, только крик. Минхо бросился к нему. — Джисон... — он крепко обнял его, не давая упасть. Джисон сначала вырывался, но потом бессильно уткнулся в его грудь и зарыдал. Вдалеке завыли сирены. Полиция приближалась. Суми словно замерла. Она стояла и смотрела на сына, а затем ее выражение резко изменилось. Глаза стали яснее, губы задрожали. Она опустилась на пол, обхватила голову руками, будто пыталась заглушить его рыдания. В ее глазах плескался страх — не жуткий, не взрослый, а детский. Как будто только сейчас она осознала, что натворила. Минхо взглянул на нее. Он не понимал, что происходит. Только видел в ее глазах боль. Не злоба, не ярость — именно боль. Та самая, которая глушит все внутри. Дверь с грохотом распахнулась — в дом ворвалась полиция. Ким Суми схватили. Она не сопротивлялась. Только смотрела в пол. Пусто. Без слов. Без сил. Без смысла. Только пустота... и, как ни странно, грусть. Джисон уже не вспомнит, в какой именно момент его мать вывели из дома, защелкнув на запястьях наручники. Не вспомнит и количество полицейских, ни их лица, ни голоса. Все стерлось, будто вычеркнулось из сознания. Он словно умер. Ни звуки, ни образы, ни слова вокруг не имели никакого смысла. В ушах звенели только слова Суми — громко, четко, болезненно. Он сидел неподвижно, даже не пытаясь пошевелиться. Минхо все это время оставался рядом, осторожно касаясь его ладони своей рукой. С опаской, с неуверенностью, ведь знал — стоит Джисону окончательно прийти в себя, и он непременно оттолкнет его. Полицейские задавали вопросы, хотели услышать подробности, но Минхо лишь покачал головой и глухо пообещал завтра явиться в участок и дать показания. Постепенно Джисон начал приходить в себя. Он попытался подняться, но ноги не держали — тело отказывалось слушаться. Глаза не видели, словно их закрыли. Все дрожало, но не от страха, а от осознания случившегося. Минхо подхватил его, осторожно придерживая за руки, помогая подняться. Но как только Хан оказался на ногах, тут же отбросил его руки от себя. Не грубо, не со злостью — лишь бессильно, молча. — Джисон, я... — начал было Минхо, но его перебили. — Молчи. Пожалуйста... просто молчи.

***

Прошло несколько дней. Для Минхо это были, наверное, самые тяжелые дни в его жизни. Еще никогда он так остро не чувствовал пустоту внутри. Словно кто-то вырвал душу, оставив зияющую дыру, в которую проваливалось все — мысли, чувства, силы. Джисон собрал свои вещи и уехал в тот же день, спустя всего несколько часов после ареста Суми. Минхо пытался его остановить, объясниться, просил выслушать, каялся... Но, услышав лишь тихое: «Пожалуйста, оставь меня. Мне нужно время», он не смог больше удерживать. Эти слова прозвучали с болью, грустью и страхом в глазах — страхом, что их общее будущее так и закончится, едва успев начаться. Он знал: тяжело не только ему. Им обоим. Судьба словно решила проверить их на прочность, спросить — заслуживают ли они быть вместе? Или же им суждено остаться друг для друга лишь болезненным воспоминанием.

***

Джисон временно переехал к Феликсу и Хенджину, которые все же съехались. Быть одному сейчас было слишком тяжело, и поддержка Феликса была нужна, как никогда. Но этот дом... в нем порой становилось трудно дышать. Здесь, несколько месяцев назад, он впервые услышал признание Минхо, здесь что-то внутри него изменилось. Изменилось навсегда. То, что зародилось тогда, постепенно переросло в любовь. В ту самую — что дарила надежду, веру в то, что счастье, которого он так долго ждал, наконец пришло. И теперь все снова рухнуло. Как и когда-то в детстве, он плакал в подушку, тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал. Тогда — чтобы мать не заметила. Сейчас — чтобы Феликс не волновался. Все словно повторялось: он снова остался один. И снова, прижимая ладони к лицу, глотал слезы, которые жгли глаза и душу. Да, Феликс был рядом почти всегда, его присутствие облегчало боль, но даже он не мог заглушить ее до конца. Никто не смог бы. Счастье ушло, отвернулось и словно издеваясь, плюнуло напоследок в лицо. Оставило его наедине с прошлым, с воспоминаниями, которые теперь намеренно рвали душу на части. Отец умер от руки матери. Он ведь мог быть жив. Мог обнять его, как когда-то в детстве, мог гордиться им, мог просто быть рядом. Но у него отняли эту возможность. Хуже того — отняла та, кто должна была быть самым близким человеком в мире. Иногда Джисон жалел, что узнал правду. Хотелось стереть память, вырезать все воспоминания и чувства, оставить пустое место, чтобы оно не болело. В глубине души он понимал, почему Минхо скрыл правду. И не мог назвать его предателем. Но все же... он солгал. И боль от этой лжи жгла не меньше, чем сама правда. Правда была бы жестокой, рвущей на части, но он смог бы пережить ее с Минхо. В его объятиях. В тепле его рук. А боль от лжи он вынужден переживать один — в холоде одиночества, что пробирает до костей. Любовь, забота, доверие — все это должно держаться на правде. Даже если она ранит. Даже если она болезненная, ломает и уничтожает...

***

— Джисон... — тихий стук в дверь. В комнату вошел Феликс, держа в руках поднос с едой. — Уже вечер, ты пропустил обед и почти ничего не ел утром. Так нельзя. — мягко сказал он, поставив поднос на тумбочку и присев на край кровати. Джисон с трудом открыл глаза и приподнялся. — Спасибо... — произнес Джисон, взяв в руки ложку. Еда с трудом лезла в горло, но давать Феликсу еще один повод для беспокойства не хотелось. Феликс долго сидел молча, будто подбирая правильные слова, чтобы завести разговор о Минхо. В любом случае это было неизбежно: ни он, ни Хенджин не позволят Джисону медленно убивать себя, отталкивая того, кто сейчас особенно нужен. — Тебе нужно поговорить с Минхо. Он каждый день звонит мне и Хенджину, спрашивая как ты себя чувствуешь. Ты ведь знаешь, он точно не хотел предавать твое доверие. — он замолчал на секунду, а затем продолжил: — Я бы поступил так же. Представь, каково это — хранить тайну, которая может сломать дорогого тебе человека. Феликс вздохнул и положил ладонь на колено Джисона. Тот опустил взгляд — не удавалось понять, что он сейчас чувствует. Злость? Грусть? Страх? А может, все вместе. — Не дай Ким Суми получить то, к чему она стремилась. Не закрывайся. Вы ведь любите друг друга. Это всего лишь одно из испытаний, которое вы должны пройти вместе, а не по одиночке. Ты ведь сам мне это говорил... Хенджин рассказал, что у твоей матери обнаружили шизоаффективное расстройство. Она много лет принимала нейролептики, но они лишь ухудшали состояние. Она убивала не из-за злости, а из-за страха. Страх разрушил ее жизнь... — Можешь оставить меня? — тихо выдохнул Джисон, словно не услышал ни слова. — Джисон... — Пожалуйста. — Хорошо. Зови, если что-то понадобится. И... подумай над моими словами. — Феликс медленно покинул комнату.

***

Это лето выдалось таким холодным... — пронеслось в голове у Минхо, когда он опустился на скамейку недалеко от дома. Все эти дни он проводил здесь, глядя на окно, в котором горел свет. Хоть так он мог оказаться немного ближе к тому, кого так сильно любил. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул: снова будет ночевать здесь... Дома его ничто не держало. В нем больше не звучал голос Джисона. Несмотря на холод и ветер летней ночи, он останется рядом. Чтобы хоть на мгновение успокоить сердце, которое продолжало биться с болью. Хан не хочет его видеть. Не хочет разговаривать. Не хочет слушать. Он просил лишь одного — дать время. И пусть Джисон оттолкнет его хоть миллион раз — Минхо все равно останется сидеть на этой лавочке, рядом с домом, где сейчас находится тот, кого он ждет. Пусть наступит осень, зима, весна и снова лето. Пусть пронесутся года. Минхо все равно будет ждать. Рядом. Но на расстоянии.

***

— Со Чанбин, к вам пришли. — произнес мужчина, входя в кабинет. — Кто? — ровно спросил тот, не отрывая глаз от экрана ноутбука. — Хан Джисон. — Пусть заходит. — Чанбин выпрямился и закрыл крышку ноутбука, не до конца понимая, с какой целью Джисон оказался здесь. Хан вошел, слегка поклонившись в знак уважения и приветствия. — Здравствуйте. — произнес он без особых эмоций, но слабую улыбку все же выдавил. — Можно не так официально. — мягко улыбнулся Чанбин, стараясь разрядить обстановку. — Присаживайся. — Спасибо. Я хотел бы увидеть Ким Суми. — сказал Джисон, опускаясь на стул и продолжая сжимать край футболки в руках. Чанбин на мгновение замер, не ожидая такой просьбы. — Она сейчас под следствием... Не думаю, что получится. Мне жаль. — произнес он, замечая, как в глазах Хана мелькнуло сильное разочарование. Тот молча кивнул, сжал ткань еще крепче. Было видно — переживает, боится, но все же пришел просить о встрече. Зачем? — Могу я узнать, зачем тебе это? — Чанбин внимательно всмотрелся в его глаза, пытаясь уловить намерения и мотивы. — Я сам не знаю... Наверное просто хочу взглянуть в глаза человеку, который намеренно испортил мне жизнь. Забрал все: отца, детство и даже доверие к любимому человеку. Хочу понять, что с ней не так. Чего она боится. — голос его звучал твердо, в нем вдруг не осталось и следа прежнего страха. — Ты, наверное, уже знаешь, что у нее обнаружили расстройство. Оно было с ней с детства. Вместо лечения она принимала все подряд, лишь бы заглушить чувство страха и недоверия к людям. А ей всего-то нужно было однажды признать проблему и обратиться к специалисту... — Чанбин покачал головой. — Ее срок, скорее всего, смягчат по состоянию психики. Но перед этим ее принудительно отправят в клинику, чтобы стабилизировать. — Он хотел закончить, но, посмотрев в глаза Джисону, понял, что не сможет отказать. — Я организую встречу. Вижу, что для тебя это действительно важно. На лице Хана мелькнуло удивление. Он уже не надеялся, что ему пойдут навстречу. Кивнув, он слегка улыбнулся. Улыбка снова вышла неискренней — скорее жестом благодарности. Тишина душила, как петля. Ожидание давило на грудь. Он стоял перед тяжелой железной дверью с единственным желанием — взглянуть в глаза матери. — Я буду снаружи. Если вдруг передумаешь или не захочешь продолжать разговор — выходи сразу. Не заставляй себя. — Чанбин положил руку ему на плечо слегка сжав его. Дверь открылась. Внутри — длинный стол. На одном конце, сидела Ким Суми. Она не подняла взгляд. Джисон зашел и сел напротив. — Зачем ты пришел? — тихо, почти шепотом, спросила Суми. — Узнать почему. — холодно начал Хан. — Почему ты разрушила мою жизнь? Почему с самого детства причиняла лишь боль? Тебе нравилось смотреть, как я страдаю? — он сглотнул и сжал кулаки. — Тебе было приятно? — голос звучал ровно, но внутри все рвалось на тысячи осколков. Суми молчала. Упрямо не поднимая глаз. — Почему ты молчишь? — прошептал он. — Подними глаза. Посмотри, сколько боли внутри меня. Разве не этого ты хотела? Тебе нравится причинять страдания? — он резко встал. — Хотела убить меня? Поздравляю — я мертв. Ты отняла у меня все. — В глазах блеснули слезы, в горле встал ком. — Скажи, за что? Я все детство называл тебя мамой, пытался заслужить любовь. Ту самую любовь, которую другие дети получали просто так. А что получил я? — Так сложились обстоятельства... — безразлично бросила она. — Обстоятельства? — усмехнулся Хан. — Ты еще хуже, чем я думал. Может, внешне мы и похожи, но внутри — разные. Ты играешь на чувствах и страхах, думаешь только о себе. Тебя не волнуют остальные, ты... — А почему меня должны волновать остальные? — наконец подняла она глаза. — Ты ничего обо мне не знаешь. Ни обо мне, ни о том, что я пережила. — А что пережил я, через что прошел по твоей вине, не хочешь вспомнить? — голос его дрогнул. Суми усмехнулась. — Говоришь, мы разные? Но сейчас ты тоже думаешь лишь о себе и своем прошлом, своей боли. Разве это не одно и то же? Слова пронзили его, словно удар. Он вдруг осознал: в эту минуту действительно был похож на нее. Но докажет обратное. И ей, и самому себе. Медленно сев обратно на стул, он скрестил руки на груди. — Я слушаю. Что же тебя сделало таким монстром? Услышав эти слова, Суми чуть усмехнулась. — Монстром... — медленно повторила она. — Сложно вырасти человеком, когда всю жизнь живешь не среди людей. Все началось с самого детства. Ким родилась обычным ребенком — с такими же мечтами и желаниями, как у других детей. Но жизнь редко совпадает с желаниями. Она была нежеланным ребенком. Ее появление стало случайностью, ошибкой. Родилась в семье крупного предпринимателя: холодного, жестокого и грубого. Его интересовали лишь деньги, а на дочь ему было плевать. Он мечтал о наследнике, и, узнав на УЗИ, что у жены будет девочка, пришел в ярость. Он требовал аборта, но мать Суми встала на защиту дочери. Спустя несколько месяцев Суми появилась на свет, а мать умерла при родах. Отец не долго горевал. Вскоре у него появилась новая жена, которая родила ему сына — долгожданного наследника. Воспитание Суми сводилось к крикам и наказаниям. Никакой ласки, никакой любви. Отец легко поднимал руку на жену, на дочь, на слуг. Единственный, кого он никогда не трогал, был сын. Бизнес отца приносил не только деньги, но и врагов. Семья жила в постоянном напряжении, в страхе. Для ребенка это стало фоном: крики, угрозы, заговоры, покушения. И, возможно, именно тогда у Суми начали проявляться первые признаки болезни — странные мысли, чувство, что все вокруг ей враждебны. Когда ей исполнилось восемнадцать, отец выдал ее замуж за старика. Сказал, что так нужно для бизнеса. И вот тогда появился он — Хан Енджон, отец Джисона. На одной из деловых церемоний он стоял в стороне с бокалом шампанского, молодой, свободный, не похожий на остальных. Его взгляд зацепился за Суми — испуганную, подавленную, но живую. Старик заметил это и прямо при гостях пригрозил убить ее и его. Так начались тайные встречи. Суми рассказывала Енджону о своей жизни, а он клялся спасти ее. Он и спас — убив старика и увезя ее. Потом они поженились. Но счастье длилось недолго. Енджон быстро заметил странности в ее поведении: резкие перепады настроения, подозрительность, бессонные ночи, внезапные вспышки агрессии. Он нашел ей врача, и тот назначил препараты. Именно тогда что-то щелкнуло в ее голове. Ей показалось, что Енджон хочет ее отравить. Каждый прием лекарства превращался для нее в яд. Она перестала пить прописанные таблетки и заменила их на случайные препараты, которые лишь ухудшали ее состояние. Мир снова стал опасным. Заговоры, убийства, отец, мачеха, старый муж — все возвращалось к ней, как тени. Казалось, все вокруг хотят причинить ей зло. Так она и стала монстром. Но в моменты ясности Суми понимала, что натворила. Короткие проблески реальности обжигали ее. В тот вечер, когда Джисон плакал на полу, она вдруг вспомнила себя — маленькую, одинокую, беспомощную девочку. Вспомнила крики отца, грубые руки старика, и ужас от осознания прошел по ее телу. В такие редкие минуты она снова становилась человеком. Но это длилось недолго. Слишком недолго. Джисон выслушал слова матери. В ее глазах он не видел лжи — спустя столько лет казалось, что она действительно говорит правду. Но что он почувствовал в тот момент, когда узнал о ее трагичном прошлом? Не жалость, не стыд, не вину за свои слова. Он почувствовал лишь понимание, сочувствие. Ее жизнь, по-настоящему пропитанная болью, была тяжелой, невыносимой. Но давало ли это ей право искалечить душу собственного сына? Нет. Точно нет. Теперь ее поступки можно было объяснить, но не оправдать. Хан не был виноват в ее прошлом. А вот она несла вину за его. Он ничего ей не ответил, не заплакал, не отвел взгляд. Продолжал смотреть прямо, в ее глаза, без эмоций, так же, как и она. Она приняла то, что стала монстром. И Джисон, наверное, уже смирился с этим. Он медленно поднялся со стула. — Мне правда очень жаль, что тебе пришлось столкнуться со всем этим. Но это не давало тебе права поступать так со мной. Сегодня я наконец убедился в том, что мы разные. У нас обоих тяжелое прошлое и детство, но ты уподобилась тем, кто сломал твою жизнь. А я — нет. Я не ты. Я не стану причинять боль тем, кто искренне хотел помочь. Он развернулся и направился к двери. — Джисон... — голос Суми дрогнул, Хан застыл на месте, но не обернулся. — Прощай... мама. — с этими словами он покинул комнату. Последнее слово, которое он произнес... Слово, что должно было приносить радость и тепло, в этот момент стало раной. Он назвал ее мамой после всего. И сделал это явно с желанием показать, насколько сын оказался сильнее матери. Ким осталась сидеть на стуле, глядя на закрывшуюся железную дверь. Лицо по-прежнему оставалось каменным, но по щеке все же скатилась одна-единственная слеза. — Как ты? — спросил Чанбин, подходя к Джисону. — Хорошо... По-настоящему хорошо. Словно наконец смог отпустить прошлое и перестал бояться быть похожим на мать. Спасибо, что организовал мне встречу с ней. — Обращайся. — Чанбин похлопал его по плечу и улыбнулся. — Пока ты не ушел, я хотел бы обсудить кое-что. Это касается твоего отца и его завещания... Пойдем в мой кабинет, разговор будет долгим.

***

Минхо выдохнул облако дыма, затянувшись сигаретой. Снова та же лавочка, снова ночное небо, усыпанное звездами. Он закрыл глаза, вдыхая прохладный летний воздух. — Давно сидишь? Минхо резко открыл глаза. На секунду ему показалось, что он сходит с ума — настолько отчетливо послышался знакомый голос. Но нет. Хан действительно сидел рядом, близко, словно между ними не стояло ничего. От неожиданности Минхо несколько секунд не мог вымолвить ни слова. — Давно... — тихо сказал он. — Почему ты опять здесь? — спросил Джисон, не глядя на него. — Потому что не могу иначе... — ответ прозвучал глухо, но честно. Несколько минут они просто сидели молча, рядом, и даже этого было достаточно. — Это правда ты? Или у меня галлюцинации от холода? — спросил он, вглядываясь в выражение лица Джисона. Тот впервые за долгое время улыбнулся, услышав это. — Прости. — выдохнул он. — Прости? — Минхо нахмурился. — За что ты извиняешься? Это я должен... Но Джисон не дал ему договорить. Он не сдержался — обнял его. Сначала осторожно, будто боялся вновь обжечься, потом крепче, с такой силой, словно хотел удержать его в этом мире. Минхо обнял в ответ. Прижал его к себе так, словно к самому дорогому, что у него есть, обещая никогда больше не отпускать. Никакими словами не описать того, насколько сильно они оба нуждались в этом. В этих прикосновениях, в присутствии друг друга, просто в тепле рядом. — Я говорил с матерью... — тихо произнес Джисон, уткнувшись в его плечо. — И понял: мы разные. Я наконец перестал бояться. Минхо, я ненавижу ложь... но еще больше ненавижу, когда ты далеко от меня. Ты слишком долго боялся сказать правду, а я слишком долго пытался понять. Минхо резко вздохнул. — Прости. Я правда хотел защитить тебя. Хотел, чтобы у тебя осталось хоть немного счастья... — Ты и есть мое счастье. И ничто не сможет разрушить это. В этот момент оба понимали: да, останутся шрамы, и боль не исчезнет бесследно. Но теперь они залечат ее вместе. На осколках боли они построят свое собственное счастье.

***

Раздался тихий стук в дверь кабинета. — До сих пор работаешь? — спросил Чан, заходя внутрь и опускаясь на диван рядом с Чанбином который что то печатал в ноутбуке. — Почти закончил… — ответил тот, устало потирая виски и наклоняясь к нему, чтобы чмокнуть в щеку. — Ты говорил, что приходил Джисон. Как все прошло? — мягко спросил он, устроившись удобнее и внимательно наблюдая за его лицом. — Лучше, чем я ожидал... — Чанбин откинулся на спинку кресла, позволяя себе короткий выдох. — С матерью он поговорил. Знаешь, в какой-то момент Ким Суми даже показалась несчастной. Не знай я о том, что она убийца и тиран, пожалел бы ее. Чан на мгновение задумался, скрестив руки на груди. — Каждый человек сам выбирает свою судьбу… Хотя, в ее случае, возможно это следствие расстройства. Посмотрим на нее через год активной терапии. Кто знает, может она тогда обретет человеческое лицо. — Сомневаюсь. — тихо возразил он, покачав головой. — Кстати, насчет наследства и отца я тоже все рассказал Джисону. Мы обсудили это. — И? — Чан чуть приподнял бровь. — Он отказался брать деньги. Подписал бумаги на пожертвование всей суммы в благотворительные фонды. — Вполне разумно. — кивнул Чан, долго вглядываясь в темноту за окном. — Такая сумма — это в первую очередь не помощь, а опасность. Риски стать мишенью всегда выше, чем польза. Так действительно будет лучше.

***

Кабинет психотерапевта. Суми ввели туда в наручниках и усадили за стол. Холодный свет лампы отражался в стальных кольцах на ее запястьях. Психиатрическое отделение для преступников — место, где Ким Суми предстояло провести не один день. Ей назначили лечение: несколько недель подряд давали нейролептики. И вот настало время разговоров, бесед, попыток добраться до ее мыслей. Суми ненавидела это всей душой. В первые дни она кидалась вещами, громила кабинет, срывала голос, требуя отпустить ее, оставить в покое. Она билась в ярости, как зверь, загнанный в клетку. Со временем состояние стало немного стабильнее. Сначала она просто молчала, упрямо игнорируя врача, не поднимая глаз. Но позже — постепенно начала слушать. — Как вы себя чувствуете? — спросила женщина, перелистывая блокнот и поднимая на нее спокойный взгляд. — Мне сказали, что вы стали отказываться от лекарств, и их приходится давать вам насильно. Вы все еще боитесь, что здесь хотят вас убить? — Нет. — коротко бросила Суми, не поднимая глаз. — Я была бы рада, если бы вы действительно сделали это. — Тогда в чем же проблема? — мягко уточнила женщина, не меняя интонации. — Я не хочу быть «нормальной»! — взорвалась Суми, резко схватив со стола книгу и запустив ее в стену. — Не хочу и все! Смотрящий, стоявший у двери, шагнул вперед, но врач подняла руку, давая знак не вмешиваться. — Вы не хотите быть нормальной, потому что тогда придет осознание того, что вы совершили? — спокойно спросила она. — Заткнись! Закрой свой рот! Что ты обо мне знаешь?! — кричала Суми, захлебываясь в злости. Но женщина и не шелохнулась. В ее глазах не было ни страха, ни раздражения. За столько лет работы здесь она привыкла к крикам и ярости. — О вас? — врач слегка наклонила голову. — Я ничего не знаю. Но я здесь именно для того, чтобы узнать. Женщина сделала несколько записей в блокнот и, отложив его в сторону, внимательно посмотрела на Ким. — После приема лекарств что именно вы вспомнили? Что вас разозлило или, наоборот, напугало? Какое воспоминание? Суми замерла. Взгляд ее стал пустым, и воспоминание потянуло в прошлое… Больше двадцати лет назад... — Ты выйдешь за него, и точка! — голос отца прогремел, а ладонь с хлестким звуком ударила по ее щеке. Суми упала на пол, ладонью закрывая лицо, в глазах стояли слезы. — Отец, он старше тебя… А как же моя учеба? — плакала она, но слова лишь разозлили его еще сильнее. Мужчина резко шагнул к ней, грубо схватил за подбородок и сжал пальцы так, что стало больно. — Закрой свой поганый рот! — прошипел он. — Ты будешь делать то, что я скажу! Свадьба состоится через неделю. И только попробуй там не улыбаться… Я вырежу тебе улыбку сам, лезвием, если увижу хоть намек на недовольство. Он толкнул ее обратно на пол, вышел, громко хлопнув дверью и заперев ее на ключ. Через неделю Суми стояла в свадебном платье, холодными пальцами сжимая кольцо. Рядом — человек, который годился ей в деды. Она не плакала. На лице сияла натянутая улыбка, но глаза выдавали все. Внутри она кричала. Суми думала, что это конец ее жизни. Что хуже быть уже не может. Но как же она ошибалась… Ночь того же дня. Лимузин мягко притормозил у роскошного особняка. Старик грубо потянул ее внутрь. Он представлял ее персоналу как «свою жену», а она смотрела в одну точку, ни живая, ни мертвая. Словно марионетка, покорно шла за ним. Сознание вернулось лишь тогда, когда он захлопнул за ними дверь спальни. Суми казалось, что воздух в спальне задрожал. Стены с золотыми узорами давили на нее, потолок опускался все ниже. В комнате пахло потом, спиртом и тяжелым мужским табаком. Этот запах въедался в кожу и душил, как яд. — Раздевайся. — бросил старик, его голос был сиплым, словно ржавое железо, и толкнул ее к кровати. Она стояла, вцепившись в подол платья, сердце бешено колотилось. В голове был только один вопрос: почему никто не спасет? — Ты что, глухая, тварь?! — он заорал, схватил ее за плечо и швырнул на кровать так, что она больно ударилась спиной о резной изголовок. Его руки были холодные и липкие одновременно, пальцы вонзались в кожу, оставляя синяки. Запах перегара навалился, когда он склонился над ней. Суми вырвало бы, если б у нее хватило сил. Он ржал, дергая ткань, и каждое движение приближало ее к пропасти. Она закричала так, что заледенели стекла в окнах. Сломя голову отбивалась, царапала лицо, рвала ногтями кожу. На миг ей удалось столкнуть его на пол и броситься к двери. По лестнице она сбежала вниз почти кубарем, спотыкаясь и цепляясь за перила. Платье путалось в ногах, но она неслась, не чувствуя боли. В груди был только дикий звериный страх. — Помогите! — она сорвала голос, выбегая во двор и бросаясь к воротам. — Умоляю, откройте! Пожалуйста! — ее ладони в кровь сбились о холодный металл решетки. Сзади гремели шаги. Старик уже догонял. Его хриплый смех разносился по двору, как скрежет ножа. Охрана переглянулась, и вместо того чтобы спасти ее — крепкие руки схватили и поволокли обратно. Она кричала так, что горло разрывалось, царапала землю, цеплялась за все подряд, но ее тащили, как мешок. Слезы застилали глаза, мир расплывался. Никто не услышал. Никто не захотел услышать. В особняке двери спальни снова захлопнулись. За ними не осталось свидетелей. Только она и чудовище, которое уже лишило ее последней надежды. А от белого свадебного платья остались лишь рваные куски ткани на полу — мертвый символ того, что от ее жизни больше ничего не осталось. — Ким Суми? Вы меня слышите? — голос врача вырвал Ким из ее страшных воспоминаний. Она моргнула, будто пробуждаясь, и слова сорвались рвущимся шепотом. — Мне было восемнадцать… И это повторялось изо дня в день. Енджон спас меня — я действительно его любила… — она захлебывалась слезами, голос ломался, дыхание сбивалось от ужаса, от того, что всплывало из прошлого. — Он сделал все ради меня, говорил мы справимся... Говорил что... что любит. Убил моего насильника, рискуя всем что у него было. А я... Чем я ему отплатила? Подмешала яд, а когда пришла в себя он был уже мертв... — слезы шли, а дыхание с каждой секундой становилось все тяжелее, через минуту Ким Суми уже истерически смеялась, не в силах совладать с телом и сделать вдох. Ей насильно ввели успокоительное, после чего она уснула... Ким Суми не нужны были деньги, страдания сына. Она стала жертвой своего прошлого и психического расстройства. Уже давно не могла отдавать отчет своим действиям и находилась на грани между бредом и реальностью, страхом и болью.

***

Наступил последний месяц лета. Уже через пару недель Сеул окутала бы осень. Листья начали желтеть, на улицах появлялись первые дожди, воздух становился прохладным, будто сам город готовился к переменам. Это была первая осень, которую они встретят рядом с родными людьми. Еще ровно год назад никто из них не мог и предположить, что прошлое, которое причиняло каждому боль, вскоре отступит. Оставит их в покое. Перестанет причинять раны, пусть и останется в памяти. Их воспоминания всегда будут хранить боль и слезы, а сердце — шрамы, скрывающие эту боль. Каждый шрам продолжит жить своей историей, но теперь не будет кровоточить, как раньше. Теперь он станет напоминанием о том, что все это уже пережито, и больше не заставит бояться будущего — да и настоящего тоже. Каждый шрам сохранит память не только о боли, но и о том, насколько каждый из них оказался силен. Сильным, чтобы жить дальше. Чтобы найти любовь, ощутить счастье и, наконец, получить то, о чем столько лет приходилось только мечтать. Хенджин и Минхо предложили Джисону и Феликсу слетать на Чеджу — всем вместе. Насладиться последними неделями лета, забыть обо всем и просто отдохнуть. Год выдался по-настоящему тяжелым, и это была их первая настоящая передышка. — Так, паспорт, билеты, телефон, наушники, одежда… Вроде ничего не забыли, — проверял Феликс, раскладывая вещи. — Такси уже подъехало, — сказал Хенджин, чмокнув его в щеку. — Минхо, Джисон, спускайтесь уже! Со второго этажа по лестнице быстро спустился Джисон, волоча за собой два огромных чемодана. — Куда ты столько набрал? Мы летим на пару дней, а не на пару лет. — смеялся Феликс. — Самое необходимое… — с трудом произнес Джисон, пытаясь спустить багаж. — Джисон, ты что творишь? Зачем такую тяжесть один тащишь! — ругался Минхо, спускаясь к нему и помогая с чемоданами. — Не нужно брать столько вещей, все купим там. — Давайте быстрее! Таксист, наверное, уже себе билеты на Мальдивы покупает — там за ожидание уже столько накапало. Такими темпами мы на самолет опоздаем. — ворчал Феликс. Уже через пару часов они плескались в море, словно дети, брызгая друг в друга водой. Смеялись громко, искренне, как будто с каждым всплеском смывали остатки прошлого. Вилла, которую они сняли, оказалась роскошной: огромный бассейн на заднем дворе, выход прямо на пляж, шум моря, запах соли и свежего ветра. Когда стемнело, они долго лежали на песке, любуясь звездами, загадывая желания, когда падала какая-нибудь из них. Джисон с Минхо ушли с пляжа первыми, решив прогуляться по ночному городу, и уехали в центр. Хенджин и Феликс,напротив, хотели побыть подальше от городской суеты, только вдвоем — с ночным небом и шумом волн. — Хенджин, у тебя все хорошо? — неожиданно спросил Феликс. Все утро его не покидало ощущение, что Хенджина что-то гложет. — Да, все нормально. — улыбнулся он и устремил взгляд на море. — Я же вижу, что это не так… — Феликс взял его за руку, слегка сжав ее. — Не могу перестать думать о Минхе… Она очень любила море. Всегда просила сводить ее на пляж… — Сходи к ней на могилку. Навестишь ее, и тебе станет легче. — Я не смогу… — Хенджин старался не заплакать, но в глазах стояли слезы. — Сходим вместе? Я тоже долго не мог сходить к Джину, думал — не справлюсь. Но со временем мне стало легче. Прошлое уже не изменить… и мы оба знаем, как больно от этого. Феликс обнял его, а Хенджин прижался к нему так, словно тот был его единственным утешением.

***

Они и вправду посетили могилку Минхи. На плите — фотография девочки: искренней, милой, улыбчивой. — Она любила жизнь… Очень любила… — Хенджин не смог сдержать слез, кладя рядом букет ее любимых цветов. Они долго оставались на кладбище. Сначала Хенджин плакал, потом, в объятиях Феликса, постепенно успокаивался. Вскоре даже улыбнулся, вспоминая сестренку как самую светлую и добрую девочку в мире. Она не заслуживала такой смерти… И он не заслуживал такой боли. Но это произошло, и уже невозможно что-либо изменить. Остается только хранить память о любимых в сердце. Вспоминать их с теплом и любовью. Вспоминать, глядя на шрамы, которые появились после их ухода. Настало время уходить. Хенджин поцеловал надгробие, и они с Феликсом направились к выходу. В какой-то момент Феликс увидел знакомую фигуру. Тот самый старик, который все время помогал ему, тот, кто когда-то спас его душу. Он стоял рядом с молодой девушкой, безутешно рыдающей над могилой. Старик успокаивал ее, нежно гладил по спине. Феликс замер, наблюдая за этим. В этой девушке он видел себя несколько месяцев назад. — В чем дело? — спросил Хенджин, заметив, что Феликс не идет. — Ни в чем… Иди, я тебя догоню. Минхо и Джисон уже ждут у такси. Хенджин кивнул и пошел дальше. Феликс продолжил наблюдать за стариком. Тот утешал девушку, а в какой-то момент направил взгляд прямо на Феликса и мягко улыбнулся. Сказав пару слов девушке и обняв ее, он отпустил ее. Она ушла. А старик медленно направился к Феликсу. — Здравствуй, Ли Феликс. — улыбнулся он. — Вы… — не смог подобрать слов Феликс. — Спасибо вам. За все, что вы сделали для меня. Вы действительно спасли меня… — Не я… Хенджин и твои близкие. — поправил старик. — Да, но именно вы помогли мне не оттолкнуть его, а принять в свою жизнь… Кто вы? — Я тот, кто помогает душам соединиться, найти друг друга, уйти из мира и появиться в нем. — Хранитель душ? Мама рассказывала мне о них в детстве… — старик кивнул, улыбаясь. — Мне пора идти, Ли Феликс, будь счастлив. — Постойте… — остановил Феликс. — Мы еще встретимся? — спросил он со страхом. Страхом, что если снова станет плохо, он не придет. — Скажи мне, ты счастлив? — спросил мужчина. — Да. — без сомнений ответил Феликс. — Я счастлив. По-настоящему счастлив. — Тогда к чему нам встречаться? — добродушно усмехнулся старик. — Не бойся, ты будешь счастлив. И все, кто тебе дорог, тоже будут. Наша с тобой история подходит к концу. Отныне начинается твоя собственная. Все эти годы я оберегал тебя, каждый день подводил ближе к дню, когда ты встретишь свою любовь, к дню, когда твои близкие будут счастливы. Ты столько страдал, столько плакал, считал, что мир несправедлив, причинял себе боль, хотел уйти из жизни. Знаю, казалось, что ты один на всем белом свете… Но я всегда был рядом. Всегда подводил к этому дню. К дню, когда ты скажешь: «Я счастлив». Ты справился, выжил, отпустил и снова полюбил. Кошмар подошел к концу. Раны зажили. Остались лишь шрамы, но они больше не болят. Прощай, Ли Феликс. Прощай, мой мальчик. Я больше не приду к тебе, потому что ты больше не будешь плакать от жестокости этого мира. Тебе не будет больно. Старик обнял Феликса, и уже через мгновение словно растворился. Словно его никогда и не было… Но все было. Вся боль. Все страхи. Все слезы. Они ушли. Наконец можно было свободно вздохнуть и сказать: я справился, я жив.

***

Прошло несколько недель после поездки. Сеул встретил их уже прохладным воздухом и ранними сумерками. Лето закончилось. Город медленно готовился к осени — к ее запахам, дождям, тихим вечерам. Феликс стоял у окна, глядя на небо. Где-то за облаками гасли последние лучи заката. — О чем задумался? — спросил Хенджин, обнимая его сзади. — Просто думаю… как все быстро прошло. — Феликс чуть улыбнулся. — Все, что мы пережили. Все, что потеряли. И все, что нашли. Хенджин кивнул, положив подбородок ему на плечо. — Иногда мне кажется, что прошлое было другой жизнью. — Так и есть... Мы умерли и родились заново здесь. — тихо сказал Феликс. — И теперь просто живем. За окном пошел первый осенний дождь. Тонкие капли медленно стекали по стеклу, отражая мягкий свет лампы. Минхо с Джисоном в это время были на кухне — спорили о том, кто будет готовить ужин, хотя оба знали, что в итоге готовить все равно будут вместе. В доме было тепло. Не от камина, не от света — от того, что они были вместе. Феликс прижался к Хенджину и прошептал: — Знаешь, я ведь все время боялся, что счастье временно. Что оно обязательно закончится. — Не закончится. — ответил Хенджин спокойно. — Потому что теперь мы его нашли не во внешнем мире, а друг в друге. Они стояли так еще долго, слушая дождь и редкие раскаты грома вдали. Все вокруг будто замирало. Только их дыхание и шум капель. И впервые за долгое время Феликс чувствовал не страх, не тревогу, не боль — только легкость. Мир больше не был местом, где нужно выживать. Он стал местом, где можно просто быть. Он закрыл глаза и шепнул — почти неслышно, будто самому себе: — Я счастлив. А где-то далеко, там, где не существует ни времени, ни тел, Хранитель душ на мгновение улыбнулся. Шрамы скрывающие боль, навсегда останутся. Они затянулись, но будут идти с душой до самой смерти. Пусть же они напоминают не о боли, а о том, насколько сильным оказалось сердце. Настолько сильным, что смогло пережить все и в конце сказать: счастье здесь.

Я смог выжить.