Чудо для тебя

- Знаешь, у меня нет дома. Я вечный странник, хожу-брожу себе по мирам, и совсем нигде не задерживаюсь. Ты слушаешь его болтовню с улыбкой, потому что знаешь, что это плата. Плата за то, что тебя готовы провести через лес, а, поскольку незнакомец болтает весьма занятные вещи, плата сводится к сущим копейкам. - И вам правда не хочется остаться хоть где-то? - Зачем? Весь мир - мой дом, да и не только этот мир. А вот ты, - человек указал прямо на тебя, весело усмехаясь. - Ты вряд-ли сможешь прикинуть, где твой дом был. Ты знаешь, где твой дом сейчас. А завтра? Ты явно не на один день забрел на город поглазеть да на ярмарку сходить, и где же твой дом теперь? В родной деревушке, названия которой ты и не знаешь, в доме господ, что приютили тебя, или вовсе его нет? А мне и думать о таком не надо - каждая пещера, поляна, все это есть мой дом. - Ты так увлечен его речами, что даже не удивляешься тому, что он знает. Ведь ты совсем не успел сказать, что и правда идешь в город к ежегодной ярмарке, а про то, что своей семье ты не родной ты и вовсе стараешься не вспоминать. А он знает. - А вам тоже нужно в город? На ярмарку соберутся все, кто только сможет, мне бы хотелось увидеть там и вас. - Первое, о чем ты смог всерьез подумать, не утруждаешь ли ты этого доброго незнакомца, но он только улыбается. - Ну, я давненько не был в городе, почему бы мне и не идти туда? - Человек, идущий с вами, поправляет плащ и оборачивается на тебя с улыбкой. В эти секунды тебе наконец захотелось его рассмотреть. Он весьма симпатичен, лет двадцати, может, немного старше. Длинные прямые волосы цвета сухого дерева были собраны в низкий хвост, только длинные передние пряди из хвоста выбивались. На путнике длинный дорожный плащ из грубой темной шерсти, легкая и свободная рубашка с воротом, явно пережившая немало, чуть истрепанные грубые штаны и сапоги. Пожалуй, эти сапоги больше всего нуждались в замене, потому как были в конец стоптаны. Он шел мерными шагами, опираясь на посох, обвитый плющом, местами подсохшим, на шее висели бесчисленные амулеты, через плечо была перекинута набитая всяким неизвестным добром сумка. Даже дураку было бы ясно, что этот мо́лодец - колдун. Вот по лесам и шарахается. По крайней мере, именно так решил ты для себя. Вы молчите и только идете вперед. Лес пугает тебя своей безмятежной темнотой и странными шорохами. Ты, в новенькой чистенькой одежде, в сапогах работы умелого сапожника, с сумкой, набитой товаром, смотришься совсем чужеродно. Ты совсем безобиден, и вовсе через лес идти не хотел. Это все из-за соседского мальчонки, который надоумил тебя идти не проезжей дорогой, а густым лесом. Мол, быстрее так. И теперь ты, слишком хорошенький и очаровательный для таких глухих мест, идешь с сумкой наперевес, набитой разнообразными глиняными свистульками, маленькими игрушками и прочими безделушками, со случайным колдуном в неизвестном тебе направлении. - Только вот до ярмарки еще неделя, не рановато ли спохватился? - Твой спутник смотрит вперед, но по нему видно, что он готов слушать. - Ну, я в подмастерьях у гончара. В городе есть кто-то из родственников мастера, он тоже ремесленник, мне велено идти вперед и начать готовить к продаже товар. Всего с собой не унесешь, а продать надо много. - На душе потяжелело. Ты всегда зовешь его мастером при чужих, а в лицо - отцом. Ты уже в какой раз клеймишь себя лицемером, пока незнакомец не начинает говорить: - И твой отец отправил тебя одного, зная, что ты и в трех соснах заблудишься? - И как этот колдун все наперед знает? - Я сам напросился... - Ты говоришь это на выдохе, печальном и стыдливом. Ведь тебе очень хотелось быть полезным... - Да не казнись ты раньше времени! Вот если бы твой брат захотел бы хвалиться старшинством и попал бы в лес, я бы его не повел. Пусть хоть до ночи плутает! А пока ты под моей временной опекой, дойдут твои свистульки. Если изволишь подарить мне одну, торговец! - Колдун задорно улыбается и обнимает тебя за плечи, прямо на ходу. - Почему вы не захотели бы ему помочь? Братец хороший, правда! Колдун слегка задумался, даже широкий шаг замедлил. - Моя матушка учила меня помогать тем, кому помощь нужна. Братец твой рано или поздно выбрался бы откуда угодно. А тебя брось - ты и шагу лишнего не пройдешь, в своих же горестях увязнешь. - Ваша матушка? - Ты почему-то ошарашен таким откровением, и теперь просто смотришь не колдуна, совсем застыв. - А чего ты удивляешься? У всех матери есть, просто кто-то предпочитает об этом забыть. - Твой спутник произнес это каким-то наивно-удивленным голосом, будто удивлен вопросом не меньше тебя. Ты только хочешь сказать, что твоя мать сама предпочла о тебе забыть и бросить на произвол судьбы, как колдун начинает говорить вместо тебя. - Она - очень хороший человек. Я не встречал никого добрее и искреннее, чем она. Среди людей я держался волчонком, всю свою жизнь, да и люди меня побаивались. А матушка научила меня любить людей. Она говорила, что врагов надо прощать, что нужно к каждому идти с открытым сердцем. И я верил. Она учила видеть сердца людей, а не оболочку. Поэтому я знаю тебя, хотя ты меня - нет. - Где же она сейчас? - Она в том мире, куда даже мне до поры до времени проход закрыт. Матушку погубило ее сердце, которое болело, кажется, обо всех на земле, а обо мне - особенно. - Колдун чеканил слова, даже сквозь нежный тон его речей слышна горечь, которую он и не силится скрыть. Ты уже жалеешь, что решился спросить об этом, но путник, кажется, не намерен смущать тебя своей печалью. - И тебя твоя мать любит, хоть ты и считаешь себя ей чужим, и ей будет слишком горестно, если ты пропадешь в лесу. Это ты думаешь, что всеми покинут, а на самом деле тебе нужно крутить головой побольше. Ты славный малый, и не одному мне это заметно. - Спутник улыбается, уже почти без горечи, а ты видишь, как светлеет лес. Расставание близко, и ты напоследок решаешь спросить: - А вы колдуете? - Не при людях, прости. - Почему? - Ты немного расстроен, но только немного, потому что ты оказался прав в своей догадке. - Вы боитесь моего колдовства, да и ни к чему вам оно. Да и ты мне свистульку обещал. - Вы останавливаетесь. Ты роешься в сумке, стараясь подыскать самую хорошенькую. Ты знаешь все игрушечки лучше своих пяти пальцев, потому что сам же их вылепливал и красил. Стараясь не повредить прочие, ты выискал в сумке полосатого коня и забавную птичку с зеленым клювом. Ты надеялся в тайне оставить их себе, но ради такого дела не жалко. - Возьмите! Только поколдуйте, пожалуйста! - Ты протягиваешь на ладонях две глиняные свистульки в легком поклоне, надеясь на чужую милость. - Что ж, вы, люди, со мной делаете... - Он берет из твоих свистульки, затем в каждую по очереди задорно дует, зажимая по одной все дырочки, затем улыбается и крутит в руке птицу. - И не жалко такую? Ты знаешь, что вопрос риторический, смотришь во все глаза и ждешь. Птичка, подчиняясь неведомой силе, шевелится в руках колдуна, пока не раскрывает нарисованные крылья и не садится на плечо твоего спутника. - Спасибо! - Ты счастлив. Настоящее чудо, и совсем не страшное! - Ладно, на сегодня хватит. Увидимся через неделю, торговец! - Он разворачивается и уходит в противоположную сторону от тебя, обратно в лес. - Подождите! Вам... вы же в город! - Ну, я приду в город. К ярмарке точно буду. Передавай привет родственнику, мать там свою от меня обними лишний раз, ну и все такое. Ты меня развлек, я тебя, похоже, тоже. И не кисни, твой отец через пару деньков нагрянет, так что работай усердно. И он ушел. Ты не уверен, найдешь ли знакомое лицо на ярмарке, но точно знаешь, что не забудешь колдуна, что сделаешь еще несколько странных красочных птиц, специально на особый случай, что будешь вертеться по сторонам изо всех сил, вдруг ты сможешь разглядеть в знакомых лицах любовь. Ну, и, ты будешь ждать. А колдун просвистит в своем лесу грустную-грустную песенку перед тем, как исчезнуть в чаще окончательно.