Я сегодня буду поздно

***

— Я сегодня буду поздно. — Хорошо. — В студии полно дел. — Ладно. — Не жди меня, в этом нет… особого смысла. — Как и всегда, — Хенджин фыркает, но не отрывается от своего рисунка. Чанбин говорит что-то еще, как-то объясняется, но Хенджин пропускает это все мимо ушей, выпрямляясь только когда срабатывает автоматический замок. Он вскидывается и рысью бежит к шкафу, чтобы переодеться. Ему нужно буквально двадцать секунд, чтобы одеться, схватить телефон, кошелек и ключи, обуться, взять куртку и выйти из квартиры. Хенджин спускается вниз по ступенькам, а не на лифте, и в окна между этажами следит, выезжает ли машина Чанбина с парковки. Он замечает ее как раз между вторым и первым этажом, облегченно выдыхает и спокойно выходит на улицу. Его прогулка занимает всего пять минут, и он видит беспокойно крутящуюся на углу одной из улиц фигуру. Почему-то с пакетами. Сердце наконец наполняется нежностью и Хенджин быстрее спешит к нему, к Феликсу. — А, привет, — гудит как всегда неловко Феликс, — зайдем к нам, ладно? Я знаю, что должен был тебя ждать и быть готов, но мы вчера… — Конечно, — мягко отвечает Хенджин, касаясь пальцев Феликса сквозь карман, в котором тот их прячет, — конечно, мы поднимемся к тебе, без проблем. Зайдя в их с Сынмином квартиру, Хенджин принюхивается и тут же поворачивается к Феликсу. — Чонин был у вас? — А, да, приходил вчера. Мы играли почти всю ночь. Он, собственно, до сих пор у нас — спит в комнате Сынмина. — Пили? — поджимая губы, спрашивает Хенджин. — Ага, — Феликс мягко смеется, но потом округляет глаза, — но я всего бутылку пива, а они… ну да, пили. Я Сынмина сегодня еле растолкал, ему нужно было куда-то ехать. Но ты не беспокойся, мы тихо-мирно, никуда не выходили. Феликс быстро достает из пакетов покупки и раскладывает их по шкафам, а некоторое — в холодильник. — У нас просто ничего нет, а Йен-а проснется, захочет есть, вот чтобы он не ждал доставку и мог что-то перекусить, — тараторит Феликс. Хенджин видит, как дрожат его пальцы и как бегают глаза. Он всегда волнуется в такие моменты. Сколько бы времени не прошло. — Он не ребенок, Ликс, он справится сам. И за продуктами он мог сам сходить, кстати. Оставь это все, пойдем, тебе надо развеяться. Хенджин тащит его за собой на улицу, и они наконец оказываются только вдвоем и неспешно идут по улицам вперед, особо не разбирая и не запоминая дорогу. Официально — они на пробежке. — Как у вас дела? — осторожно спрашивает Феликс. — Нормально, как и всегда, — фыркает Хенджин, раздраженно ведя плечами. Запах Чанбина оседает на нем, на его вещах, застревает в волосах, и можно бесконечное количество времени провести под душем, но его не смоешь. Они живут вместе, так что все вокруг чувствуют, что Хенджин — занятая омега. Он мог бы еще раз искупаться перед тем, как пойти к Феликсу, но это отняло бы у него лишнее время, заставило бы Феликса ждать, а ситуацию все равно бы не исправило. Тем более, что Феликс и не чувствует этого. — Он спрашивал, куда ты идешь? — Он ушел в студию раньше меня, так что нет. Да и не думаю, что ему на самом деле интересно, куда я хожу, Ликс. — Но ведь… Хенджин вздыхает, видя сомнения и обеспокоенность на чужом лице. Феликса можно понять. Вся его жизнь — одно сплошное сомнение в себе. И то, что он чертовски красивый, к сожалению, делает ситуацию только хуже. — Ликс, ему плевать. — Но вы ведь вместе, он твой альфа и… — Конечно, мы, блять, вместе, — раздраженно шипит Хенджин, — конечно же, да. — Джин, я знаю, что надоел тебе с этими разговорами, но просто… — Из последнего, — с трудом сдерживая гнев, говорит Хенджин, — я ездил на съемки для Картье, ну ты помнишь, так вот там были одни альфы и беты в студии, где мы снимали фото и видео. Я переодевался при них, улыбался им, демонстрировал свое тело. Знаешь, почему они меня не тронули? Потому что я достал грязные шмотки Чанбина из корзины для белья и прямо в них приехал на съемку. Потому что я с порога показывал всем и каждому, как именно выглядит мой альфа, тыкая им всем в нос свой телефон. Они кривились, шипели и вынужденно улыбались. Отпускали шуточки, но не тронули. — Мне так жаль, я знаю, что по сравнению с тобой, я живу просто в раю, потому что меня совершенно никто не трогает. — Именно, а меня бы ебали всей этой толпой, прямо на полу студии среди модных вещей и аксессуаров, и компания бы потом меня не защитила, сказав, что это всего лишь издержки профессии. Знаешь, что их остановило? Знаешь, то единственное, что останавливает таких, как они? Запах и фотки огромного альфы-качка, который за свою омегу имеет право прийти и горло когтями вспороть. Вот чего они боятся. И вот почему мы вместе. Чонин, кстати, тоже думаешь просто так с Чаном живет? — Не думаю, что он… — А потом бегает к вам. Сколько дней в неделю он спит в вашей квартире, Феликс? Как думаешь, почему? — Я понимаю, да. Но Йена не моя забота, а вот ты… Я не хочу быть третьим лишним, я не хочу мешать. Я знаю, — громко восклицает Феликс на попытки Хенджина перебить, — знаю, что ты мне тысячу раз говорил, но ведь Чанбин-хен тоже живой человек. Почему ты не думаешь, что он тоже что-то чувствует? — В последнее время мы спим редко, Ликс, ты знаешь, я говорил тебе, но есть еще кое-что. Он пропадает где-то так же, как и я. Он не приходит домой ночевать, возвращается под утро, от него часто пахнет духами, иногда алкоголем и сигаретами. — Я видел, как он курит. — Да, знаю, сигареты — его, скорее всего. Но вот духи… От него ничем не пахнет, только искусственными духами, и уже какое-то время, если мы все же оказываемся в одной постели, он поразительно нежен. Почему от него не пахнет другой омегой или хотя бы альфами, чтобы можно было предположить, что он просто тусуется ночи напролет с друзьями? Почему от него никем не пахнет? Зачем ему быть нежным с омегой? С поправкой на то, что в первое время он драл меня как чертову суку, вжимая мордой в подушку? Феликс вздрагивает и сжимает кулаки. — Ты знаешь ответ, Феликс. Признаков немного, но их достаточно. — Ты не можешь обвинить его в таком. — Почему? Потому что он альфа? Чертов венец творения? Почему нет, если даже твоей природой с ограниченными инстинктами заложено смотреть на альф, а не на омег или других бет. — Это было давно, Джин, ты же знаешь, что я ни на кого не смотрю и никто мне не нужен. — Но почему ты думаешь, что другая бета не позарилась на него? Он охуенно выглядит, он обаятельный и, как оказалось, умеет быть чувственным. Ты ведь тоже смотрел на него, и именно из-за этого я поселился в качалке. Ты не представляешь, как он на меня за это орал, как заставлял похудеть и стать нормальным омегой. А в последнее время ему плевать. Я даже спросил, какой протеин лучше пить, чтобы тренировки приносили больше результатов, а он мне молча ссылку скинул. А я, блять, точно знаю, что ему нравятся стройные парни, с тонкой талией, такие, чтобы можно было сжать в руках и накрыть собой. — Я понимаю, почему другая бета позарилась на него, — тихо говорит Феликс, — это я понимаю. Я не понимаю, зачем ему бета? Почему не нашел другую омегу? — А как он стал бы это скрывать? Запах, Ликс. Ты этого не чувствуешь, но мы словно ищейки, по запаху определяем, кто, где, когда и с кем был. Это очень заметно. И есть огромная разница — постоять рядом с омегой или провести с ней ночь — запах меняется, оседает, въедается в кожу. С бетами так не работает, но изменить одной омеге с другой так, чтобы она не заметила — практически невозможно. — Чонин иногда говорит, что от меня пахнет тобой, — задумчиво тянет Феликс, — а Сынмину говорит, что от него несет альфой, но… Феликс осекается и таращится на Хенджина во все глаза. — Не может быть! Хенджин фыркает и берет Феликса за руку, ломая его сопротивление и переплетая пальцы. — Может. Все омеги пахнут уточнено и изысканно, и их аромат очень легко различим между собой. Альфы пахнут тяжело и в их запахе больше феромонов, чем именно вкусовых оттенков, так что различить сложно. Особенно на бете. Особенно, если этот бета — жучара, который не поленится проторчать под горячим душем полчаса, а потом еще обольется сладкими духами. Если даже после этого Чонин, как третья незаинтересованная сторона всего этого, все равно тебе говорит, что слышит, как от Сынмина несет альфой, то точно тебе говорю — он с этим самым альфой не просто рядом постоял, он с ним ебется. — Ты думаешь, они с Чанбином у тебя за спиной встречаются? Хенджин пожимает плечами. — Не знаю, но совпадение подозрительное, согласись. Да и я ведь встречаюсь за спиной Чанбина с тобой, так что ничего нового. — Боже, что мы творим, — шепчет Феликс, глядя прямо перед собой. — Я тысячу раз говорил тебе, что я расстанусь с ним, но тогда мы должны будем объявить о нас официально, и ты, как мой партнер, дашь согласие на то, что я стану пить блокаторы. — Джин, я не могу, я тысячу раз говорил тебе, что я не могу потворствовать тому, что ты будешь менять свою природу ради меня. Это небезопасно, это может навредить тебе в будущем. Не зря же ты не можешь пойти и просто так их для себя купить? Есть же какой-то смысл в том, что омеге блокаторы могут разрешить пить либо родители, либо партнер? — Смысл только один, Ликс, смысл в том, чтобы мы приятно пахли для тех, кто готов взять нас силой. Очень приятный бонус для всех этих мудаков, потому что, если у меня исчезнет запах и перестанет выделяться смазка, у среднестатистического альфы на меня даже не встанет. Вот в чем сраный смысл. А мы столько лет играем в эту игру — вместо того, чтобы быть со мной, быть моим партнером, любить меня по-нормальному и в открытую, ты рассказываешь мне про мою природу. А потом расспрашиваешь меня, как у меня дела с Чанбином. А как у меня могут быть с ним дела? Я не уйду от него, пока ты не возьмешь чертову ответственность за наши отношения, и сделаю это в ту же секунду, как только ты перестанешь валять дурака! Феликс сжимается и выдирает руку из руки Хенджина. А Хенджин смотрит на него со смесью печали и сожаления. Феликс родился бетой, а значит, им чтобы быть вместе, нужно приложить очень много усилий, частью которых являются таблетки медленно, но верно разрушающие омежью суть. Хенджин знает, что есть те, кто специально пьет повышенные дозы еще и в короткий срок, чтобы разрушить что-то внутри себя и стать неотличимыми от бет. Хенджин знает, что чаще всего омеги делают это незаконно и, как правило, после того как пережили насилие. Хенджин не может их осуждать, потому что, если бы он родился или стал бетой, им с Феликсом было бы намного проще. С другой стороны, надо быть благодарным, что Феликс не омега, иначе было бы во сто крат сложнее. Или они бы никогда и не посмотрели бы друг на друга. Хенджин не знает, как на самом деле лучше и не хочет бесцельно жаловаться в пустоту. Он просто хватает Феликса за руку и ведет в сторону одного из привычных отелей. Специальных отелей, для тех, кто хочет побыть вдвоем. Здесь не спрашивают ни о возрасте, ни о поле, даже имя никому не нужно. Подтвердить согласие администратору и заплатить наличкой — вот и все, что нужно, чтобы оказаться в небольшом, уютном, чистом номере. Хенджину нравится именно этот отель — он один из лучших, они были здесь сотни раз, и за столько лет ни разу не возникло проблем со слитой информацией. — Феликс, давай постараемся жить нашу сложную жизнь как можно проще, ладно? — шепчет Хенджин, целуя веснушки на щеках и глазах Феликса, — я пообещал, что не стану на тебя давить, не стану снова выпрашивать право быть с тобой. Но и ты, пожалуйста, просто прими как данность, что я буду с Чанбином и буду ему врать и изменять. Он не худший вариант, а то, что он тоже, скорее всего, с кем-то спит, нам всем даже на руку. Официально для всех мы с ним пара, и я прикрываюсь им как щитом. Я сделал все, чтобы сократить количество нашей близости до самого минимума, и нас с ним это устраивает. Если не устраивает тебя — только скажи, и это все закончится, хорошо? Феликс кивает, сдаваясь его напору, его рукам и ласковым поцелуям. Он падает на кровать и Хенджин падает сверху, сжимая его в своих руках. Хенджин знает, почему Феликс так отчаянно сидит на диетах, словно бы хочет растаять, уменьшиться — это единственный инстинкт, который есть у бет — хотеть нравиться альфам. Он похож на самую красивую омегу в этом мире, невысокий, тонкий и гибкий. Он привлекателен до звезд перед глазами, его красота не оставляет равнодушной вообще никого, и есть всего один единственный минус — у него нет запаха. Хенджин кусает его своими небольшими клыками, лишь слегка прокусывая кожу и чувствуя слабый вкус металла на языке. Это дурманит не хуже запаха. Хенджин рычит, скалится и впивается клыками только сильнее, оставляя россыпь отметин на чужой груди. Феликсом восхищаются издалека, шлют ему дорогие подарки и приглашения, но как только подходят ближе — теряют интерес. Он привлекает внешностью, но отсутствие запаха заставляет остальных отводить глаза. Всех остальных, даже других бет. Хенджин ненавидит эту несправедливость и упивается ею — Феликс принадлежит только ему, так давно, так глубоко. Они были несовершеннолетними, когда оказались в постели вдвоем впервые. Сейчас они всемирно известные артисты, и они все еще вместе. С некоторыми нюансами, но все же. — Хенджин, я так хочу почувствовать тебя, — задыхаясь, хрипит Феликс и разводит ноги в стороны. Хенджин дрожит, едва сдерживаясь — он такой чертовски неправильный омега, он так долго и с таким удовольствием трахал Феликса, что смог легко забыть, что это он тот, кто должен дарить себя партнеру. Сегодня Хенджин проснулся с дурным настроением и с пониманием, что он ненавидит свою удачно сложившуюся жизнь. А еще немного — и Чанбина станет ненавидеть, а это плохо для группы и для дальнейшей карьеры, поэтому сегодня Хенджин собирается внести кардинальные изменения в свою жизнь. Он тянет Феликса на себя, заставляя его подняться, а потом падает сам и снова тянет Феликса на себя, но теперь позволяя тому оказаться сверху. — Сегодня, — Хенджин с трудом облизывает губы, так сильно он дрожит, — ты сделаешь меня своим. — Что? — глаза Феликса округляются, и он машет головой, — нет, Джин, я не могу, это не для меня, не для таких, как я. Хенджин молча и выразительно на него смотрит, стягивая с себя одежду и касаясь себя между ягодиц. Он течет, как и всегда, он течет рядом с Феликсом, но раньше они использовали эту смазку только для того, чтобы Феликсу было комфортно, когда Хенджин проникал в него. Сегодня они наконец поступят правильно. Хенджин демонстрирует Феликсу мутные капли на своих пальцах и оправляет их в рот, посасывая. — Снимай шмотки и иди ко мне, — гипнотизирует он Феликса. Феликс и правда раздевается, подползает к нему ближе, но смотрит все еще словно испуганно. Хенджин разводит перед ним ноги в стороны и касается себя, сжимает член, глухо стонет, а потом проникает пальцами в сжимающееся отверстие. Он так сильно течет для Феликса, а тот ведь даже не альфа. То, что между ними намного больше, чем просто инстинкты или природа. И Хенджину жалко терять эту часть себя, но быть лишь функцией, жить вынужденную, отложенную жизнь он тоже больше не хочет. Завтра Феликс проснется рядом с ним и даст свое согласие на блокаторы, и Хенджин больше никогда не вернется в квартиру к Чанбину. Плевать ему, спит тот с Сынмином или нет, но жить теперь Чанбин будет именно с ним. Но прежде… Хенджин должен свести Феликса с ума, чтобы это стало возможно. — Иди ко мне, — стонет Хенджин, трахая себя пальцами. — Я не могу, прекрати, это не для меня, это принадлежит Чанбину, мы ведь не договаривались так, — Феликс отчаянно трясет головой и пытается закрывать лицо руками, но все равно смотрит сквозь пальцы и не может отвести взгляда, — ты трахаешь меня, не наоборот. Я не могу быть с тобой как с омегой, это неправильно. — Мне плевать, Феликс, — шепчет Хенджин, проникая в себя тремя пальцами и пытаясь добавить четвертый, растягивая сильнее. Смазка течет по его пальцам, капая на кровать, и он чувствует под собой влажное пятно. Его собственные феромоны кружат ему голову, сводя с ума, а Феликс все еще в сознании. Это прискорбно, но Хенджин с этим справится. Он тянет Феликса к себе, хватает за руку и сильно дергает, заставляя того неловко навалиться сверху, и шепчет в самое ухо, прикусывая его клыками: — Давай, Ликс, возьми меня, иначе я повалю тебя, прижму твое тщедушное, замученное тобой же тело к кровати, и трахну себя тобой. Возьми меня сам, сделай это правильно. Не превращай наш первый раз в цирк. Феликс дрожит от его слов, замирает на месте, и в нем клокочут ярость и страх, образуя взрывную смесь. Хенджин хочет, чтобы он наконец взорвался, чтобы кричал, обвинял и ревновал. Чтобы мысль о нем с Чанбином привела наконец Феликса в бешенство. Спустя столько лет. Но Феликс вдруг жмурится, мотает головой, будто сбрасывая с себя наваждение, а потом поворачивает голову Хенджина к себе, держа за подбородок, и серьезно спрашивает: — Мне быть грубым? Как альфа? Или быть с тобой нежным? Я ведь… даже не знаю, как правильно. Хенджин знает, что Феликс всю жизнь подсознательно стремился нравиться альфам, но ни с одним из них не спал. Даже Чанбин предпочел кого-то другого, хоть и тоже бету. Хенджин знает, что был единственным любовником Феликса, знает, что ему не с чем сравнивать и неоткуда брать нужные повадки. Порно никогда не даст нужного эффекта для понимания. Потому что, даже увидев со стороны, это все равно нельзя почувствовать — танец феромонов, их давление, ускользающее сознание и животное желание — отдаться, принадлежать у одного, и взять, присвоить, пометить у другого. Феликс и сейчас этого не почувствует. Именно поэтому желания самого Хенджина в такой момент не важны. Он упивался Феликсом, утопал в нем годами, его организм хоть и оказывался в активной позиции, все равно сполна отсыпал ему сносящих разум ощущений. — Феликс, — шепчет Хенджин, притягивая его за шею к себе и касаясь губ губами, — правильно — это когда ты понимаешь, что я принадлежу тебе. Правильно — это когда ты смотришь на меня, и знаешь, что я твой. Правильно — это когда ты двигаешься внутри и словно помечаешь собой навсегда. Неважно будешь ты груб или нежен, неважно, будут ли твои толчки сильными, лишающими покоя и разума, или тягучими и заставляющими меня плакать и просить большего. Это совершенно неважно. Самое важное, чтобы ты наконец посмотрел на меня и сказал — «ты мой, Хенджин, и я никому тебя не отдам». Вот это важно. Это правильно. А что дальше — вообще не имеет ценности и значения. Понимаешь? — Это серьезный шаг, — говорит Феликс, будто имеет ввиду вовсе не то, что головка его члена прямо сейчас упирается в анус Хенджину, и еще немного, и толкнется дальше. Будто он совсем о другом, о том, что будет завтра. — Знаю, чаги-я, — замученно шепчет Хенджин и ерзает, пытаясь притереться, — и я уже так устал ждать, когда мы наконец его сделаем. — Из-за блокаторов ты не сможешь иметь детей. — От тебя — смогу. Нужны годы гормональной терапии, чтобы стать бесплодным. Если ты любишь меня так сильно, что хочешь со мной семью и детей, что ж, нам просто нужно не затягивать с этим. Феликс стонет, почти рычит, и этот низкий вибрирующий отчаянный звук оглушает Хенджина так, что он почти пропускает самое важное — Феликс подхватывает его под колено, открывая себе лучший доступ, и наконец толкается внутрь. Это странно, потому что сознание не смывает удушливой волной, Хенджин очень ярко чувствует происходящее. Толчки, рваные, быстрые, хаотичные, дыхание Феликса, его надрывные хрипы и стоны, его жалящие укусы прямо на шее, прямо по запаховой железе, будто он собирается показать всему миру, что Хенджин принадлежит ему. Он не может поставить метку, но кусает так сильно, будто всерьез собирается прокусить кожу — если так, что рана будет заживать не меньше месяца. Хенджин урчит от этой мысли и выгибается сильнее, подставляясь под чужую немилосердную ласку. Феликс жаден, напорист, он совершенно не такой, каким был всегда, будто что-то, что он сдерживал в себе, заталкивал в самый дальний угол годами, наконец вырвалось наружу, и теперь ревет и мечет, и заставляет брать свое. — Ликс, пожалуйста, — хнычет Хенджин, специально подначивая сошедшего с ума парня. Феликс не способен почувствовать запах, но вот со слухом и зрением у него все в порядке, так что Хенджин стонет, выгибается ему навстречу, разводит ноги шире, а потом обхватывает ими Феликса, а еще даже не пытается сдержать слезы, когда они наконец искрящимися дорожками бегут из глаз. Хенджин мечтал о нем, с юношества и до сегодняшнего момента, каждый чертов день своей жизни он мечтал о Феликсе, хоть и знал, что то, что происходит между ними — странно, неодобряемо, почти невозможно. Омега не может любить бету, нечего ей там любить, но Хенджин… однажды увидев его, совсем еще мальчишкой, так и не смог отвести взгляд. Ни трудности айдольской жизни, ни взлеты и падения в их взаимоотношениях, ни появившийся в его постели альфа, так и не смогли погасить этот огонь. Он ничего не хотел так сильно, как ощущать Феликса рядом, знать, что эти чувства взаимны, и плевать ему, какого Феликс пола. Хенджин некстати вспоминает, что беты, толпами бегающие за красивыми сильными альфами, совершенно не могут от них забеременеть. А вот быть отцами детей омег — очень даже. Природа бессердечная сука, потому что беты обычно вообще не смотрят на омег. Но Феликс на него смотрит, он смотрит прямо сейчас, в его глазах полыхают пожары, рот искривлен, и, если бы у него были клыки, с них наверняка бы капала кровь Хенджина. — Пообещай мне, я умоляю тебя, пообещай мне, — Хенджин не может сдержать рыданий, он захлебывается от всего, что накатывает на него прямо сейчас — как будто он тоже очень долго заталкивал поглубже все эмоции, а теперь он дает наконец им выход. Он в ужасе от того, что его ждет завтра, если Феликс вновь отступит. Он знает, что не вернется домой, знает, что не станет молчать, знает, что готов на любые скандалы и разбирательства с компанией. Он готов на все это и с Феликсом, и без него, но, как будто, без Феликса все вокруг потеряет смысл. — Пожалуйста, Феликс, я люблю тебя всю свою жизнь, пообещай, что ты останешься со мной, прошу тебя… Хенджина трясет от ужаса, от подкатывающей истерики. Он никогда так не терял контроль, никогда не захлебывался в своих эмоциях. Феликс останавливается и замирает глубоко в нем и пытается позвать, но Хенджин отчаянно машет головой и лезет к нему в лицо, пытаясь поцеловать и коснуться пальцами щек с россыпью ярких веснушек. Они никого никогда так не любил. Он вообще никого другого не любил. — Я сделаю все что угодно, пусть без блокаторов, ладно, я найму охрану, заставлю компанию что-то сделать с этим или попрошу расторгнуть эти чертовы личные контракты. Феликс, если для тебя тоже так важна эта часть меня — ладно, пусть так, но пожалуйста, не оставляй меня! — Я… — Феликс запинается, с трудом дышит, и его грудная клетка ходит ходуном так, что Хенджин чувствует ее мерное движением своим телом, — я хочу оставить метку. Мы сходим к врачу по поводу блокаторов, чтобы это было максимально безопасно для тебя. Я хочу детей, Хенджин, так что я… знаю, это эгоистично, но я хотел бы, чтобы ты оставался целым со мной. Ты родился омегой, это не только твоя природа, но и твоя суть, я не хочу, чтобы ломался, дробился на осколки. Я не хочу, чтобы часть тебя исчезла. — Скажи это. — Я хочу, чтобы однажды у нас был ребенок. Хенджин целует его, нежно проходясь подушечками пальцев по лицу. Однажды он сосчитал все веснушки на лице Феликса, а потом перешел к плечам, спине и груди. Он не помнит, сколько их там было, потому что этот подсчет закончился их первой близостью. Зато он помнит, как Феликс смущался, краснел и зажимался от неловкости. Он был милым, послушным и податливым, и этим сломал Хенджину мозг. Омега внутри не понимала, что они творят, но в конце, когда Хенджин слизывал семя Феликса с его живота, омега внутри урчала так же громко, как и Хенджин. Феликс принадлежал им обоим, кем бы он ни был, и они готовы были принадлежать ему в ответ. Феликс сказал, что хочет ребенка, и что-то внутри Хенджина сжалось от восторга и предвкушения. Ненавидимая им, подавляемая часть себя затрепетала, и Хенджин впервые был с ней солидарен. Он был омегой и, конечно же, он мечтал об этом когда-то, конечно же, подобные разговоры неминуемо вызывали в нем бурю эмоций. В детстве и юности. В последнее время все болело и гнило от мысли, кем он родился и какой путь ему предстоит. До этого дня. До этого момента. — Хенджин, — Феликс зовет его уже не в первый раз, вырывая из глубины радостных мыслей и предвкушения, — я хочу оставить метку. — Да, я слышал, — Хенджин облизывается и вытягивает шею. Ему нечего бояться, бета не может пометить навсегда, но, если бы Феликс мог, Хенджин обнажил бы перед ним шею с той же покорностью. — Я хочу, чтобы она осталась. Знаю, это невозможно сделать навсегда, но… я ведь могу ее обновлять? Каждый месяц или каждые две недели? Столько, сколько понадобится. Хенджин весь подбирается и сжимается, заставляя Феликса глухо застонать, а потом тихо рассмеяться. — Я вижу, что ты в восторге, но ведь это будет очень больно, да? Мои зубы не предназначены для такого и, получается, я ведь реально нанесу тебе травму. Я не знаю, стоит ли… Хенджин подскакивает на месте и скидывает удивленного Феликса с себя, отворачивается и встает перед ним на четвереньки. — Как только почувствуешь, что я сжимаюсь, как только поймешь, что я на грани или уже кончаю, кусай со всей силы и не жалей. Лучше, конечно, если ты еще и пальцы попытаешься в меня засунуть, имитируя растяжение как от узла, но, наверное, тебе будет неудобно, так что можно и без этого — выброс эндорфинов будет такой, что я ничего не почувствую. Только восторг и гордость, что я наконец принадлежу тебе. Феликс кивает и подходит ближе. — Ты уверен, чаги-я? Ты точно будешь в порядке? Хенджин весело хмыкает и виляет задницей, чувствуя, как из него вытекает смазка. Как будто у него течка. — Конечно, буду. Мое тело и не на такое рассчитано. Но, если честно, я рад, что оно достанется тебе, а не альфе, потому что я чертовски от этого устал. Он чувствует, как Феликс снова медленно проникает в него, осторожничает, будто пять минут назад не вбивался в него с остервенением и жадностью. Хенджин улыбается, растворяясь в ощущениях. Он чувствует приближение оргазма, но иначе, чем обычно, иначе, чем всегда было с Феликсом. А тот наваливается всем телом и рычит в самое ухо: — Держись руками за спинку кровати. Хенджин подчиняется, чувствуя, как мышцы ануса растягиваются сильнее, как что-то давит на ободок и сознание начинает привычно уплывать. Он расслабляется, сжимаясь, желая доставить удовольствие, забывая, что это не узел, а всего лишь пальцы, и вскрикивает, когда шею обжигает болью укуса. Он чувствует это лишь секунду, а потом стонет, кончая, и весь его разум заволакивает туманом. Он ничего не видит и ничего не слышит, расслабляясь в чужих руках, позволяя кому-то заботиться о себе. Это тоже в его природе — потеря всякого контроля. И он очень счастлив, что когда приходит в сознание, видит над собой взгляд внимательных карих глаз в обрамлении темных отметин. Хенджин мурчит и ластится, не желая говорить прямо сейчас, он тянет Феликса к себе и целует, покусывая его мягкие губы. На них металлических привкус крови, и Хенджин слизывает ее, балдея от ощущений. В его собственной крови, в отличие от Феликса, полно феромонов, и они сводят с ума, заставляя его желать большего, тянуться, выпрашивать. — Мы ведь не спровоцировали твою течку? — серьезно спрашивает Феликс, стараясь быть разумным. Хенджин не понимает, чего он так беспокоится, потому что если и да, то это же хорошо. Он забеременеет прямо сегодня и, чем раньше, тем лучше. Мозги не желают вставать на место, он сообщает о своей идее Феликсу, и тот только вздыхает и встряхивает его, пытаясь успокоить. — Джин, я серьезно. Иначе придется позвонить Чану и предупредить его о твоем внезапном периоде, а еще о новом партнере. Хенджин замирает, хмурится и разум наконец начинает одерживать победу над инстинктами. — Каком новом партнере? — сипло спрашивает он, а Феликс опять тяжело вздыхает. — Я поставил тебе метку. Да, она не продержится долго, но пока метка не сошла, омега принадлежит тому, кто ее поставил. Ты принадлежишь мне. Хенджин вскакивает с места и бросается в ванну, чтобы в огромном зеркале разглядеть себя. Запаховая железа покрыта неаккуратными укусами, и выглядит это не слишком привлекательно, но Хенджин касается себя и чувствует исходящий от этого места жар. Укус в таком месте заживает долго, если его оставила бета или омега, и не заживает никогда — если альфа. Хенджин чувствует себя странно, таращась в зеркало и не понимая, что с ним происходит. Феликс тихо подкрадывается сзади, замирает на месте, а потом все же подходит, обнимает и кладет свои небольшие ладони на плоский живот Хенджина. — Жалеешь? Хенджин слышит вопрос, но все, о чем он думает — это метка и руки Феликса на его животе. А еще о том, что это мог быть не номер отеля, а их квартира, и они бы здесь не прятались, а жили свою мирную счастливую жизнь. Только вдвоем. Как пара. — Ты напишешь Чану или мне это сделать? — спрашивает он у Феликса, глядя ему в глаза сквозь зеркало. — Я уже написал, — вздыхает Феликс, — и Чанбин-хену тоже, потому что подумал, что тебе тяжело будет с ним объясняться прямо сейчас. — Они уже что-то ответили? Феликс кивает и опускает глаза вниз. — Феликс? — Хенджин изворачивается в его руках, чтобы встать лицом к лицу, в который раз касается пальцами щек и наклоняется, чтобы поцеловать, — что случилось? Что они ответили? Даже если что-то неприятное, мне плевать на их мнение, мы со всем справимся. И в конце концов они уступят, так что не переживай. — Они ответили «ок», — тихо выдыхает Феликс и почему-то идет пятнами. Хенджин хмурится и не понимает. — В смысле «ок»? И все? Ни вопросов, ни ора, ни скандалов? Они оба не против? — Получается, что нет. Или против, но вмешиваться не станут. — Тогда почему ты такой грустный, я не понимаю? — Потому что столько лет мучал тебя? — единственным замученным человеком в этом помещении сейчас выглядит Феликс, потому что Хенджин готов скакать до потолка от радости. Метка, хоть от беты, все равно избавит его от некоторой части нежелательного внимания на первое время, так что они и правда смогут сходить к врачу, чтобы обсудить вопрос с блокаторами. Хенджин, конечно, желал бы просто начать их пить прямо с сегодняшнего дня, но он готов уступить Феликсу, чтобы они могли все сделать правильно. — Не думаю, что нам стоит на этом зацикливаться сейчас, — мягко тянет Хенджин, стараясь улыбаться не так ослепительно, как хотелось бы, — нам все равно еще предстоит долгий путь решения проблем, которые посыпятся на нас сразу, как мы объявим, что мы пара, и все вокруг узнают, что я состою в отношениях с бетой, а не с альфой. Блокаторы помогут… — Но… — Но я готов более глубоко обсудить этот вопрос и даже готов на пойти на некоторые компромиссы, — быстро говорит Хенджин, уже начиная подпрыгивать на месте и неконтролируемо улыбаться. — Если ты начнешь их пить, ты ведь перестанешь хотеть быть омегой, — тихо говорит Феликс, когда они возвращаются в кровать, — а значит, ты перестанешь хотеть меня. — С чего ты это взял? — Хенджин смотрит изумленно, будто не понимая, как Феликс до такого додумался. — Это же чистые инстинкты, не знаю, какие именно, но наверняка они. Беты ведь не смотрят на бет. Да и как сегодня ты тоже быть со мной не сможешь и не захочешь. Я так боюсь, что ты бросишь меня. — Мы не узнаем, если не попробуем, Ликс. Да и это временная мера. Потом мы уедем отсюда и будем жить в стране с более суровыми законами в отношении слишком охочих до омег альф. И у нас будет семья. Если мы все время будем чего-то бояться, то мы никогда не узнаем, каково это быть счастливыми друг с другом. Я устал прятаться и врать. Я будто все это время жил чужую, не свою жизнь. А единственное желание моего собственного сердца — это ты, так что давай хотя бы попробуем? Феликс кивает и касается пальцами метки. Шею вновь обдает жар, будто что-то внутри Хенджина чувствует, что его касается тот, кому он принадлежит. — Это странно, но я что-то чувствую, когда касаюсь тебя так, — то же самое задумчиво тянет Феликс, поглаживая начавшего мурчать Хенджина, — не только радость, гордость или любовь. Что-то еще, что-то темное, почти как жажда. Я хочу, чтобы эта метка была здесь всегда и мне не нравится мысль, что она будет заживать слишком быстро. Хенджин улыбается, смакуя эти слова. Он чувствует возбуждение, и Феликс тут же округляет глаза и смотрит вниз. — Ты почувствовал это? — пораженно тянет Хенджин. — Очень смутно, но да, — Феликс подходит ближе и касается его, а Хенджин стонет и подается вперед. — Давай сегодня возьмем выходной и останемся здесь? А завтра начнем новую жизнь с чистого листа, ладно? Феликс кивает, его глаза темнеют, он жадно облизывает губы и смотрит голодно. Хенджину плевать, что является причиной этого, — инстинкты или чувства Феликса, которым он наконец дал волю — единственное, что ему интересно, это то, с какой силой Феликс тянет его в спальню и роняет на кровать, больше не спрашивая, как и что он должен делать. Он берет Хенджина раз за разом, проходясь то пальцами, то языком по метке, и все в Хенджине горит огнем привязанности, и все другое исчезает, истончается, оставляя после себя лишь пыль воспоминаний. Для него ничего больше не важно, только Феликс, его любовь, его страсть и горящая огнем метка на шее.

***