Встреча

– Ну, привет, учитель. Они сидят в пафосной кофейне «Вино и сигареты» и, наверное, чувствуют продуманные маркентинговые ходы хозяев заведения: чуть-чуть питерской избранности, финской Европы и андеграунда Нижнего Тагила. Вполне возможно, последнее никогда не задумывалось как бизнес-решение, но Александру Казьмину оно нравится как никакое другое. Он давно не видел учителя, а тут вдруг такой сюрприз. Просто чудо, что он во время нервной пентаграммовской репы захотел ответить на звонок с незнакомого номера. Это был Митос. Невероятно. С таким же успехом на Землю мог спланировать заблудившийся в галактиках неприкаянный метеорит. Но это был всего лишь Митос, его учитель. – Привет, ученик. Митос заказывает «Три шоколада» и капучино, Саша хочет чёрной икры и… чтобы обязательно поедать её с лиможского фарфора серебряной ложкой. Саша рассказывает о своём желании Митосу, тот смеётся, сдувая кофейную пыль с первого шоколадного слоя. Будто открывает Книгу жизней или ищет давно утерянное. Забытое в колодцах памяти. Жидкий шоколад, очищенный миндаль вперемешку с кешью, подёрнутые дымкой видения Мэри Шелли, которую никто никогда не любил. Митос думает, что у него приступ Байроновских опиумных вечеринок, Саша лениво вспоминает, что послезавтра у него тройник. Или двойник. Как пойдёт. – Зря ты, Алекс, захотел стать артистом мюзиклов, на сцене ты слишком заметен. Зачем так рисковать? Саша просит принести латте с миндальной крошкой и милфей. С отсутствующим видом вальяжно сообщает, что без нот и басовых гитарных манускриптов он не собирается покорять двадцать первый век, на что его учитель возражает: – Когда-нибудь Бессмертный купит билет на твой мюзикл, а вместо служебки тебя будет ожидать вовсе не букет. – Ты знаешь, что такое служебка? – искренне удивляется Саша. Митос знает. Последний раз они виделись где-то лет сорок назад, может, чуть меньше, но Саша ясно представляет, как в голове учителя переворачиваются тысячелетние плиты, и никакому ИИ их не заменить. Саша ждёт шутки о тридцатипятилетнем младенце, но Митос молча ест то, что ему нашептал ретроградный Меркурий и скучная ноябрьская Москва с её задумчивыми, тяжёлыми лицами. Не шутит. – Что привело сюда Старейшего из Бессмертных? Саша сильно удивился бы, если бы учитель честно ответил на вопрос. Но Митос неожиданно не стал ловить рыбку в мутной воде Москва-реки. Он честно рассказывает свою историю. – В моей Хронике навечно застрял поезд на Харьков, и я ничего не могу с этим поделать. В Харьков смысла ехать никакого, человек оттуда мне был интересен много лет назад. Он уже не там, и я тоже. Я здесь. Просто решил предупредить моего лучшего и единственного ученика, что в городе охотник. – Кто такой? Я его знаю? – Нет. Митос аккуратно поддевает шоколадный слой, вскрывает своё пирожное, как умелый хирург опасную опухоль. Выходит почти антикулинарно, распиаренный шеф кофейни не одобрил бы подобных сравнений. – Он охотится только на Предбессмертных. Зачем ему мы, когда есть другая лёгкая добыча? Саша начинает сомневаться в искренности учителя, но тот уж больно хитро щурит глаза, Саша решает повременить с выводами. – Тогда не понимаю твоей нужды быть здесь. Нас ведь это не касается? Сомневающийся во всём ученик чуть поводит плечом, которое за каким-то чёртом ноет со вчерашнего вечера и запускает пальцы в причёску. Это нервное. Слишком много и работы, и понимания, что прекрасное далёко уже случилось в прошлом. Какая ирония. – Говорю же: я проездом. На всякий случай решил слить тебе последние новости Ордена. Охотник рубит головы сразу после собственноручно проведённой инициации, Стражу полощет от негодования: свет не видывал такого вопиющего несоблюдения древних обычаев и законов. Вой стоит такой, что невольно приходит сравнение с евросоюзом на минималках. Не больше и не меньше. Саша не выдерживает и заходится в приступе задорного мальчишеского смеха. – Да кому нужны эти правила, тем более в двадцать первом веке? Они оба смеются, хотя каждый находит для этого свой повод. Кто-нибудь, расскажите мне о моём учителе, блюдущем правила тысячи лет, и я преклоню перед этой святостью колени. Мой мальчик совсем не изменился с тех хипповых шестидесятых, когда я уговаривал его не ездить на Вудсток, но этот милый гадёныш и сам поехал, и меня умудрился затащить. Было круто, я там умер всего два раза, хотя должен был все семь. Что выпало ему, без понятия, но от нот и песен его с тех пор не оттащить. Впрочем, мой Алекс заболел музыкой задолго до Вудстока… Митос, прикрыв глаза, неожиданно для себя припоминает единственный крестовый поход, в котором довелось участвовать (так глупо проиграть спор Петру Отшельнику – это ещё уметь надо!). Малюсенькая, как кроличья нора, церковь в предместье Иерусалима, куча убитых монахов, сожженные мусульманами распятия. И Зов, острый, притягивающий как магнит. Забрызганное кровью лицо, пухлые губы, чуть прикусанные от боли после только что завершившейся инициации. «Ну, с возвращением, парень. И как тебя угораздило?» «Я пел здесь, в церкви, но исламиты пришли и убили всех», – растерянно поведал Митосу монашек на заре двенадцатого века, и Старейший удивился, потому что у него не возникло желания убить неофита. «И тебя тоже». Митос чуть вальяжно ткнул в разрез на сутане, обрамлённые алой каймой края раны. «Выслушай меня очень внимательно, и если ты умён, сможешь жить дальше». Монашек смог. Он смог настолько, что теперь сидит, ковыряет милфей и что-то бормочет себе под нос. – Сегодня вечером меня здесь уже не будет, – сообщает Митос, и Саша вдруг просыпается: вздрагивает, суетится, сминая салфетку. Закусывает нижнюю губу (почти как тогда, в этой своей церкви), будто о чём-то хочет просить, но не решается. Ах, эта почти невинная, почти детская чистота. Кого он собирается обмануть? Ладно, у него выходит складно, мило. Непосредственно. Хочется обманываться. – Митос, у меня есть одна просьба. Бинго! Знаю, ты это не любишь и станешь отказываться, но… Не так уж и часто я прошу своего учителя об услуге… Митос не спешит уточнять, ему нравится, когда его Алекс такой: переступающий через собственную гордость, просящий. И эти чёртовы губы… – Что за услуга? Саша поднимает глаза и смотрит прямо, почти не мигая. Зеленоглазый ведьмак, средневековый колдун, надо бы тебя сжечь, но ведь рука не поднимется. Сложить костёр – да, привязать тебя к столбу – легко, купить у глупых, доверчивых крестьян достаточно хвороста – конечно, да. Но поджечь тебя, совершить самое шикарное и эпичное аутодафе в истории – определённо, нет. – Есть один Предбессмертный. Мой друг. После того, как ты рассказал об охотнике, а я сопоставил некоторые факты – неважно, какие, вот честно, всё это несущественно, – то понял: пришли за его головой. Но я хочу, чтобы мой друг жил. Сегодня вечером у него концерт и у меня тоже, а у охотника, видимо, час Х. Я не смогу подстраховать друга и хочу, чтобы это сделал ты. Митос на этот раз не смеётся, он прикрыл глаза, а с его губ не сходит тонкая, как лезвие стилета, улыбка, за которой может прятаться совершенно любая мысль и идея. – Алекс, ты же знаешь, мне плевать на Предбессмертных, с которым я не знаком лично. Останется только один, и это точно не будет твой друг. Мне нет дела до этих проблем. – Но есть дело у меня. Его зовут Ярослав, мы дружим уже несколько лет, но я пока не хочу рассказывать ему, кто он такой. Не спешу ускорить события, так что он сохраняет нейтральный статус без включения в нашу смертельную игру. И всё было бы ничего, если бы не новости от тебя... – Так сделай вид, что я тебе ничего не рассказывал и живи дальше, – предлагает Митос, слизывая с ложки шоколадный мусс. Чуть более демонстративно, чем это могло бы быть. Саша хмурит брови. – Подожди, дай догадаюсь… Я должен тебя умолять? – Ты всегда можешь сказаться больным и попросить о замене в своём спектакле. И встретить охотника, забрав его голову. Это же так сладко – спасти того, кто дорог, – расправляет плечи Митос, откидываясь на спинку стула. – Боюсь, это не тот случай. Сегодня вечером я Брут, и это тоже сладко. Очень. Саша чуть наклоняет голову, задумываясь, и Митос неприкрыто любуется прядями непослушных волос, падающих как попало на глаза ученика. Мне бы сейчас задвинуть ему что-то о цветках сакуры, которые сыплются с тихим шелестом на тело убитого самурая. Или свечах Бетховена, которые он в галлюцинациях поджигал с обеих сторон. Или карминной ванне Моррисона в дорогом парижском отеле. Он бы разглядел музыку везде и спел бы её мне. Но только не моего любимого Брюса Спрингстина, хотя я с удовольствием послушал бы. – Брут… Это что-то на предательском, верно? Справедливости ради, ты никогда не предавал меня, хотя нож в спину учителя – неприятная, но устойчивая традиция среди Бессмертных. Ни разу не попытаться укоротить меня – это нонсенс. Глаза Саши загораются исступлённым зелёным огнём. – Только распоследние сволочи станут это делать! Ну ты и ведьмак… Sasha… Зеленоглазый иерусалимский ведьмак. Митос чувствует, как внутри него растекается по венам будоражащее тепло. Это приятно, поэтому он наслаждается моментом и ни о чём не думает. – Так что ты там хотел, Алекс? *** В субботу на Варшавском шоссе достаточно людей и автомобилей, чтобы скрыть охотника. Клуб Pravda – индастриал-бункер, совершенно не заточенный на концерты, которые могли бы понравится Старейшему из Бессмертных. Но он в эту субботу здесь, хотя должен быть за тысячу километров совсем в другом месте. Митос ждёт. Концерт, кажется, уже начался, а охотника всё нет. Если ты придёшь в ближайшие полчаса, я успею на самолёт, который унесёт меня … не в Харьков, конечно, туда лучше на поезде и лет так через пятнадцать. Я улечу на самолёте на остров, где услужливый бармен, плохо говорящий по-английски, сделает мне любимую «Хиросиму». Я воткну в неё бумажный зонтик и трубочку и буду счастлив. И Алекс тоже. Ученики – тот ещё геморрой, но что-то в наставничестве всё-таки есть. Охотник появляется в точности, как того пожелал Митос. Он не понимает, какие претензии к нему у Старейшего, пытается юлить и невнятно оправдываться. Но в самолёт так просто не попадёшь, Митос прерывает надрывную тираду где-то между до-мажор и фа-диез, обнажая свой полуторник. *** Саша получает сообщение в антракте. «С тебя песня Брюса Спрингстина, любая, на твой выбор». Саша поднимает лицо, чтобы не дать течь проступившим слезам, и читает на латыни полузабытую молитву. *** Кто-то обесточивает улицы в районе клуба, Ярослав Баярунас и его безупречный фанклуб в шоке, но справляются. Рок-концерт превращается в ламповую акустику, от которой веет квартирниками из пыльных восьмидесятых. Вайбы питерского рок-клуба, старых цоевских кочегарок и растаманских аквариумных заплывов. Фанаты подсвечивают сцену фонариками мобильных, а в нескольких километрах от этого огня один Брут, мерзкий предатель, переводит дыхание и начинает жить с лёгким сердцем. Он поёт плагиат и чувствует себя самым счастливым учеником в мире. А его учитель, чья жизнь слишком длинна, чтобы захотеть понять её и измерить, проходит регистрацию в Шереметьево. Через каких-то сорок минут красивая длинноногая стюардесса будет поправлять подушку у него под головой, а он… он будет представлять, что закажет из меню, когда наконец доберётся в свой пункт назначения.