ⲅⲉⲣⲟυⲏⲟⲃыύ ⲱυⲕ.

      Щелчок двери и в квартиру уже входит, практически заваливается, Хазин, шатаясь. Ключи он бросил куда-то на тумбу, обувь оказалась бросить посередине, а бежевое пальто так и не нашло крючка, падая на пол. Он знал, что сейчас Лия будет недовольна, увидев его... таким жалким, под алкоголем и кокаином, который даже на ногах еле стоит. Голова кружится, руки предательски трясутся, даже невооружённым глазом видно, что Хазин сейчас в говно.       — Дурь Петровна, не сейчас.       Кошка, решившая в столь поздний час встретить своего хозяина, мурчит и сильнее трётся об ногу Пети. Он вздыхает, перешагивает через Дурь Петровну. Хазин качается из стороны в сторону, напоминая судно посреди моря во время шторма.       Знает, Лия будет недовольна, но она ведь всё поймёт. Она должна понять. Она всегда понимает.       Петя аккуратно, открывает дверь, просовывая русую маковку в комнату. Единственным источником света, который озарял бледное лицо девушки, был экран телефона. Лия даже не обратила на него внимание, будто бы и не слышала, что дверь открывается. На прикроватной тумбочке стоит букет лилий, которые он так часто ей дарит. Правда, воду в вазе давно не меняли, а букет превратился в засохший веник, чьё место на помойке.       — Ма-а-алыш... — голос у Хазина сиплый, а слова тянутся. Он хочет казаться беззаботным, как обычно. — Я вернулся.       Петя проходит в комнату, стараясь шагать ровно. Это почти получилось, только вот на подходе к кровати запнулся об собственные ноги, падая лицом в матрас.       — Ты что-то совсем рано, — флегматично фыркает Лия, откладывая телефон. — Обычно приходишь утром.       Хазин поднимает лицо с белых простынь, невинно хлопая глазами. На лице улыбка от уха до уха, а во взгляде черти игривые плещут. Он подползает ближе, обнимая её.       — Не злись, — Петя говорит мягко, ласково. — Просто день такой... с самого утра всё по пизде идёт: сначала пролил на штаны кофе; потом пробки эти... а ещё папа весь день мозги ебал. Ты же знаешь как эти бляди меня бесят... от одного их вида корёжит. Ты же простишь меня, да? — Хазин берёт руку Лии в свою, целуя по очереди каждый пальчик, а затем и ладонь — сначала тыльную сторону, а затем внутреннею. Было такое ощущение, будто он просто пытался её съесть.       — Я не злилась, — она выдёргивает свою ладонь из его руки. — Просто сказала как есть.       — Лия... — сладостно до тошноты тянет Петя, удобно устроившись между девичьих ножек. Русые локоны растрёпаны, зрачки из-за кокаина расширены, а на устах расцветает игривая, как у дьявола, улыбка, когда Лия запускает пальцы в его волосы, зная как ему это нравятся. Хазин прижимается щекой к животу девушки, ластиться, как кот, запуская руки под растянутую домашнюю футболку, дабы избавить столь обожаемое тело от лишней тряпки, но сдаётся, приподнимая ткань. — Лиечка, не молчи...       Лия под ним напоминает куклу с пустым взглядом. Хотелось оттолкнуть его, сказать «Нет», но сил на это всё не было, ибо она не может без Пети точно так же, как и он без неё. Обветренные губы обжигают кожу на рёбрах, поднимаясь выше, попутно сдирая футболку с тела.       Хазин никогда не верил в Бога или другую чушь для верующих, но Лию он бы назвал своей религией, готовый поклонятся её телу. Руки до полумесяцев сжимают талию, а губы пачкают каждый доступный участок тела: живот, рёбра, грудь, ключицы, шею, челюсть.       — Петя, Петя, — голос Лии под настойчивостью Хазина становится совсем высоким, напоминая мяуканье. Руки упираются в обтянутые чёрной водолазкой плечи, в тщетной попытки оттолкнуть, но тело млеет под губами Пети.       А в голове крутятся только слова Хазина-старшего, отдающиеся в черепной коробке эхом.

«Ты ведь понимаешь, что он в тебе видит очередную куклу, коих до тебя было не мало? Когда ты ему надоешь он даже не вспомнит имя. Лучше найди себе кого-то получше, чем мой сын».

      Нет... Петя, которого Лия, всегда знает не такой. Он любит, просто по своему, как умеет его гниющие сердце. Хазин даже пытался бросить употреблять, но каждый раз срывался, обещая, что больше не повторится. В обещание Хазина Павлова не верит. Они такие же, как и он, пустые. От этого вранья уже тошнит.       — Поможешь мне? — Петя ухмыляется, игриво ущипнув Лию за бедро, дабы она вновь вернулась из своих мыслей в реальность. — Или самому раздеться?       — Петя, я устала, — ответила она. От родного запаха табака и какого-то дорогого парфюма кружилась голова.       — Я тоже, — мурчит Хазин, утыкаясь носом в шею. — Поэтому и предлагаю нам вместе расслабиться, — от его поцелуев внизу живота завязывается тугой узел, но только не понятно от возбуждения или отвращения.       Лия толком и не понимала, хотела ль она этого или просто потакала желанием Пети. Ладони всё также упираются в его плечи, держа на расстоянии. Хазин хмурится. Ему не нравится эта невидимая стена меж ними. Руки его только сильнее сжимают талию. Возможно, оставят за собой в дальнейшем след, но это не так важно.       — Нет, — мотает головой Павлова, морщась от боли. — Я не хочу, Петя, — Хазин смотрит на неё щенячьими глазами, в которых всё время блядское обожание. Раньше Петя тоже жаловался на многое... но это было платонически и никогда не заканчивалось сексом, но кокаин не только повышает эмоциональный подъём, но и либидо.       — Просто расслабься, — Хазин слишком настырный, словно и не слышит протестов девушки. — Ты ведь доверяешь мне?       — Доверяю.       И это происходит вновь и вновь, словно какой-то замкнутый круг. Только та нежность, аккуратность, которая была раньше, заменяется грубостью. Всё происходит резко и быстро. Лия даже не успевает понять в какой момент времени Петя начинает подобно животному вбиваться в неё, а поцелуи на теле переходят в засосы и укусы, долго напоминающие о себе.       Комната постепенно заполняется тихими стонами и рваным дыханием. Хазин был слишком сосредоточен на лице Лии, её эмоциях, за которыми ему так нравится наблюдать и не важно они позитивные или наоборот. Любая. Начиная от смеха, а заканчивая плачем на грани истерики. На её лице слёзы напоминают драгоценные камни.       Поцелуи Хазина требовательные, со вкусом табака и виски. Опьянённый удовольствием Петя не видит грань между удовольствием и болью, а возможно просто наслаждается этим сам. Не слышит вовсе, как Лия сипит, когда он сдавливает её шею. Это всего лишь лёгкое удушье. Оно никому навредило. Мысль о том, что стоит сжать чуть сильнее и она может задохнуться будоражит.       — Ты прекрасна, — во мраке комнаты Петя похож на дьявола. Язык проходится по солёной дорожке слёз. Она плачет. Совсем не от физической боли, а от кома внутри. Петя изменился, а вместе и с ним их отношения. — Тише, тише... — обветренные губы царапают солёные дорожки. Он уже любит не её, а тело.       Взгляд Лии задерживается на букете. Увял. Его надо выбросить, а может и кого-то из своей жизни тоже.