Confessio peccatorum

Когда сердце пусто, каждый шёпот — приговор.

      "Сколько еще таких покинутых богом мест?" – Подумал Федор, ощущая холод, кой проникал не только через подошвы, но и вглубь души. Уставший от дороги без окончательного пункта назначения, он сидел на краю заброшенной лестницы, среди тех же развалин благополучия и чужого счастья. Стены облуплены, бетон под ногами холодил кожу даже через обувь.       Издали послышались шаги, что вызвало настороженность внутри Достоевского. У мальчика автоматически активировалась цепочка: «Наблюдай, конкретизируй, упрощай, выбирай, бей или беги».       Вид на развалины разбавил лик парня с лёгкой небрежной улыбкой, но потускневшим взглядом, который казался видящим больше, чем позволяет обычное человеческое понимание. Их взгляды встретились, но никто не проронил слова. Они изучали друг друга, оценивая ситуацию.       – Не видел тебя здесь ранее, – незнакомец не скрывал лёгкого интереса.       "Почему он так просто говорит? Нет страха, нет агрессии. Легко ли быть таким, или это просто маска?" – Мелькнуло у Фёдора в голове.       – Я здесь впервые, – коротко ответил он. Хоть встреча была неожиданной, а желание говорить с кем-либо вовсе отсутствовало, при этом ситуация не вызвала раздражения.       – Мне нравится здесь. Спокойно. Можно подумать, – сказал парень, садясь рядом, даже не подумав о том, что нарушает чужое личное пространство. – Хотя мысли у меня всегда слишком громкие, прям как я сам. – Он легко коснулся плечем Достоевкого, как бы толкая, да бы отвлечь от своих слов.       Фёдор почувствовал, как в этом простом признании есть что-то близкое, однако лишь от части.       – Значит, вы не один с этим, – усмехнулся он, крошечный жест, кой он редко показывал. – А место, хоть и не самое приятное, но и правда неплохо.

Пусть хотя бы место будет чуть-чуть настоящим, чем мы сами.

      — Ты как с этим справляешься? — поинтересовался мальчишка, поправляя за ухо упавшую на лицо прядь коричневых волос.       "Любопытство? Или попытка понять? Может, хочет использовать?"       – Не справляюсь, – признался Фёдор. – Просто стараюсь не показывать. – Внутри него была горечь и усталость, но и некоторое облегчение впервые он признался себе в этом.       – Зачем показывать? Кто поймёт? – парень пожал плечами. – Люди боятся правды, как будто она заразна.       "И правда. Люди боятся смотреть в глаза пустоте, боятся услышать собственное эхо." – Фёдор задумался, наблюдая за игрой теней на лице незнакомца.       – Наверное, потому что она и есть зараза. – Несмотря на поток мыслей, речь Достоевкого была более коротка и четка.       – Иногда думаю, что легче уйти, чем жить с этим всем. Но уходить – это тоже искусство умирать, – парень улыбнулся лёгкой грустью. – Уметь уйти красиво. – В словах была не просто печаль, а словно философия боли.       – Красиво? – Переспросил Фёдор

Есть ли в уходе красота или это просто оправдание?

      – Да. Не просто сдаться, а уйти так, чтобы появился хоть какой-то смысл.       – Вы серьёзно? – Фёдор окинул оценивающим взглядом собеседника.       – Иногда. Это единственный способ сохранить хоть какую-то власть над собой.

Власть над собой — или над смертью?

А может, и то и другое одновременно...

      Фёдор промолчал. Он предпочитал контролировать жизнь вокруг себя, держа всё в своих руках и не требуя какого-либо смысла, ведь он уже был в нем самом. Достоевский был уверен, смысл не надо искать во вне. Он внутри. Если его нет, значит, надо создавать.       – Контроль тоже борьба с пустотой, – сказал парень, чуть наклонив голову.       – Возможно, – Фёдор кивнул. В этом простом слове было больше согласия, чем он ожидал.       – Я Дазай, Дазай Осаму. А ты?

      Имя. Всегда имя даёт чуть больше реальности.

      – Фёдор Достоевский.       – Думал, что ты просто необразованный, а это у тебя акцент такой, — Осаму расхохотался, находя забавным ситуацию.       "Этот парень... слишком лёгкий, чтобы быть просто смешным. Что-то в нём не то, даже несмотря на всю его кажущуюся легкомысленность." – Фёдор почувствовал, как внутри что-то напряглось. Он не любил, когда его недооценивали, но сейчас эта насмешка не вызвала раздражения, скорее странное тепло.       – Звучит как оскорбление. Но, видимо, ты просто не умеешь шутить. – Достоевский почти не заметил, как улыбка вырвалась наружу украсив его уста всего на миг.       "Он не такой простой, как кажется. Он прячется. Интересно, сколько масок он носит? И зачем?" – Осаму, наблюдая за реакцией, почувствовал, как внутри вспыхивает искра. Он видел, что за холодной оболочкой Фёдора прячется что-то сложное, и это вызывало любопытство.       — Может быть. А ты умеешь терпеть? — спросил Осаму, улыбка его стала чуть шире, но в голосе звучал вызов.       –Терпеть значит жить, – ответил он тихо. – Впрочем, иногда жизнь это всего лишь ожидание. – В груди Фёдора словно забилось что-то новое смесь усталости и надежды. Он хотел бы верить, что ждать можно не только в пустоте.       – Тогда, может, мы оба просто ждём чего-то другого? — Осаму внимательно смотрел на него, стараясь заглянуть в ту самую пустоту. Голос мягчел, но сохранял недоверительные нотки. — Или, по крайней мере, пытаемся понять, зачем вообще ждать. – В этом вопросе чувствовалась глубокая тревога, но и странное облегчение осознание того, что он не один.       "Пожалуй, впервые за долгое время я не одинок в своей тишине", — подумал Осаму.       Между ними повисла тишина, но теперь она не была напряжённой. Пауза, наполненная ожиданием и невыраженной связью.       – Может быть, – тихо сказал Фёдор и отвернулся, скрывая в глазах едва заметный блеск. – Может быть, – повторил Достоевкий, почти шёпотом, но слова будто оставили во рту сухой металлический привкус. Он прикусил внутреннюю сторону щеки. Привычка, выработанная годами, когда чувства поднимались слишком высоко и просились наружу. Но он был управляющим, а не они.       Осаму заметил движение — мимолётное, незначительное. Но именно такие жесты он и считывал лучше всего. В них пряталась правда, которую невозможно было проговорить. Его губы чуть дрогнули, как будто он хотел сказать что-то важное, но передумал. Он лишь подвигал пальцами, будто прикасался к пустоте между ними.       — Ты устал, — сказал он наконец. — От себя.       "Он видит. Видит слишком много. Почему я не отвёл глаз? Почему позволяю быть прочитанным?" – Фёдор вгляделся в собеседника, медленно, словно сквозь вязкую воду. В его взгляде ни ярости, ни защиты. Только блеклая, опасно спокойная тишина.       – От себя не устают, — произнёс он ровно, но голос выдал дрожь, будто внутри него зазвенела струна. — От себя можно только сойти с ума или исчезнуть.       Молчание, словно плотная ткань, сползло на плечи обоих. Они сидели рядом, разделённые несколькими сантиметрами и тем о чем предпочитали молчать.       Осаму опустил взгляд. Он долго смотрел на свои руки. На левой — едва заметные белёсые следы старых царапин. Его пальцы чуть дрожали, как будто он пытался вспомнить, как это касаться чего-то, что не причиняет боли.       — Я пытался исчезнуть, — сказал он тихо. — Не один раз. Но каждый раз, когда исчезал — находил себя снова. Только хуже. Только слабее. Словно что-то внутри смеётся надо мной и возвращает обратно.       Фёдор не ответил. В груди у него что-то качнулось не жалость, нет. Скорее, узнавание. Он тоже слышал этот смех глухой, из недр собственного сознания. Смех, в котором не было ни веселья, ни спасения. Только осознание того, что ты сам себе тюрьма.       — А ты? — спросил Осаму после долгой паузы. — Тоже возвращаешься?       – Всегда. Даже когда не хочу.– Достоевкий кивнул. Неуверенно. Как будто впервые позволял себе не знать, зачем.       Осаму вздохнул. Его плечи вздрагивали, как будто он был на грани смеха, но смеяться было некому.       — Наверное, мы оба — плохие беглецы, — сказал он и в глазах у него промелькнула тень тепла. Почти человеческого.       Фёдор всмотрелся в него. Что-то в лице Осаму — открытость, небрежность, тонкая трещина на поверхности — казалось одновременно опасным и притягательным. Ему хотелось отвернуться. Но он не мог.       — Я не беглец, — наконец произнёс он. — Я и есть пламя, от которого бегут другие.       Слова обожгли губы. Он не знал, зачем сказал это. Может, чтобы испытать реакцию. А может, чтобы услышать, как звучит его страх, произнесённый вслух.       Осаму посмотрел на него иначе. Не с испугом. С уважением. Или... с пониманием?       – Тогда пусть я сгорю, – тихо сказал он, не отводя взгляда. – Хуже не будет.       Фёдор чуть подался вперёд. Его пальцы дрогнули, словно он хотел что-то сделать коснуться, оттолкнуть, схватить, но не решился. "Не трогай. Это ловушка. Этот человек слаб. Он ищет спасения в огне. Но я не спасение, я яд." – Он отстранился, вернулся в себя в то жестяное, непроницаемое «я», которое не горит и не прощает.       – Ты не знаешь, о чём говоришь, – хрипло сказал он. – Ты ещё не видел настоящего огня.       – Покажи, – просто ответил Осаму. В его голосе не было ни бравады, ни отчаяния. Только простая готовность и, может быть, любопытство.       "Покажи? Он не понимает, что просит. Но разве не этого ты всегда хотел? Быть увиденным? Быть понятым, хоть через страх?" – Фёдор сжал кулаки. Его губы побелели от напряжения.       — А если не сможешь уйти? — спросил он тихо, опасно. — Если тебе понравится?       – Тогда тем более останусь, – ответил Осаму улыбнувшись. Тепло и понастоящему. Будто всё это было не опасной игрой, а самым простым и честным выбором.       Фёдор смотрел на него долго. Очень долго. Он чувствовал, как внутри что-то дрожит. Как будто ледяная плита, покрывавшая сердце, дала первую трещину, совсем маленькую, однако этого было достаточно. В глаза Осаму он увидел бездну. Не такую, как у него, не настолько холодную. Но она тоже тянула вниз все живое и мертвое.

"Может, мы не такие уж и разные."