Гелий

Она слышит, как разбивается о пол лампа, и комната погружается в темноту. Она дрожит под кроватью, прижимает руки к ушам и переплетает ладони над головой, пытаясь отгородиться от звуков, но это бесполезно. Она проклята — должна быть — потому что слышит все. — Пожалуйста, остановитесь! — Пронзительный крик матери эхом отдается в её ушах и звенит в них парой колокольчиков. Она не хочет, но открывает глаза. Пыльная оборка кровати заслоняет большую часть ее зрения, и глазам требуется мгновение, чтобы привыкнуть к темноте, но она уверена, что видит, как что-то брызнуло на оборку. Ей приходится сдерживать крик при мысли о том, что это такое, иначе она умрет. Крик матери эхом разносится по всему дому, и её мир рушится. Крик будит его. Пронзительный ужас в крике, леденящий кровь страх заставляют его резко проснуться. На секунду ему кажется, что кто-то проник в их квартиру, должно быть, пытался причинить ей вред, и он пытается вспомнить, куда положил тетрадь смерти. Но когда он чувствует, как шевелятся простыни, а его разум анализирует ощущение, то переводит взгляд смотрит в сторону. Миса явно находилась в муках жуткого кошмара. Она кричала с пронзительностью баньши. На лбу блондинки выступили капельки пота, а по лицу, даже во сне, текли слезы. Хотя он не особенно заботился о ней, что-то в том, дабы позволить ей мучиться таким образом, казалось ему неправильным с человеческой точки зрения. Ему нужно её разбудить. Он осторожно потряс её за плечо. — Миса? Миса, проснись. От её крика у него почти лопаются барабанные перепонки: она резко поднимается в постели, солёная влага очерчивает дорожки по лицу. Она дико оглядывает комнату, на мгновение теряя ориентацию. Это не её комната в родном доме. Затем ее взгляд останавливается на сидящем рядом с ней Лайте, и реальность начинает просачиваться обратно ей в сознание. — Тебе приснился кошмарный сон. — Нет. — Она тихо отвечает. — Это был не сон. Это действительно произошло. Он не знает, что ответить на это, теперь, когда понимает, о чем шла речь. Миса отодвигается к краю кровати, опускает лицо на руки и делает дрожащий вдох, пытаясь успокоиться. Первое, что ей приходит в голову сказать, — в общем-то, всё, о чем она может думать, кроме этих ужасных образов, — это произнести: — Прости, что разбудила тебя. Он смотрит на неё так, словно она странное создание, которое он не способен понять. — Всё в порядке, — он сам не осознает, как произносит это. Миса закрывает лицо руками, упираясь локтями в колени, из неё вырывается рыдание, за которым следует ещё одно, и её тело сотрясается. Чувство одиночества после кошмара всегда ломает её сильнее, чем любое другое. И хотя она не одна, и Лайт рядом с ней, она знает, что он её не утешит. Лайт наблюдает за ней, не мигая. Его голова наклонена, как будто он наблюдает за чем-то, что вызывает сомнения. Будто он видит её впервые. Всё то время, что он её знает, он считал её неудобством, помехой, достаточно глупой, чтобы боготворить и обожать его. Он никогда не видел её ни в каком другом настроении, кроме как влюбленной в него, рассерженной или разочарованной. Впервые он увидел, как она плачет, услышал её всхлипывания и увидел в ней цельную личность, с мыслями, чувствами и мечтами, как он сам. Его мысли вернулись к той ночи, когда они познакомились, к истории, которую она рассказала ему о своих родителях. Каково ей было прятаться, пока она слышала, как убивают её родителей? Раны от этого наверняка оставили свои шрамы. Он думает о том, каково было бы ему, если бы это была его семья. Стал бы он поклоняться герою, как она? Возможно. Впервые он может понять ее преданность, её любовь к нему. Внезапно она показалась ему не такой уж глупой. Он находит её понятной. Конечно, она наивна, но с этим можно смириться. В её рыданиях есть что-то такое, что не нравится ему. Может, это из-за криков, а может, из-за того, что он видит, как она мечется в их постели, может, потому что он знает, что не уснет, пока всё не решится, а может, из-за того, что лунный свет падает на её волосы, и он видит в ней человека, которому кто-то нужен. Поправка — которому нужен он. Он придвигается к краю кровати и, сомневаясь, правильно ли поступает, притягивает её к себе. Есть что-то странное в ощущении Мисы. Он не совсем понимал это раньше, может быть, потому, что не обращал внимания, но... Казалось, она здесь как раз впору. Как будто его руки были созданы для того, чтобы держать её. Он и не замечал раньше, что её тело как будто само прилегает к его, словно так и должно быть. Его охватило странное чувство, которому он не мог дать названия. Внутри затянулся узел, и он почувствовал странное тепло. Это не совсем вожделение. Скорее, желание защитить. Он чувствует себя так, словно обязан уничтожить демонов, которые, похоже, пытаются разорвать её на части. Он не может понять, почему вдруг ощулит подобное. И он напрягает мозги, пытаясь синтезировать решение. Его ударяет мысль, настолько страшная, что сердце замирает в груди. Он влюблен в неё. Это единственное объяснение, которое имеет смысл. Это вызывает у него противоречивые эмоции. С одной стороны, осознание приносит чувство облегчения от того, что этому чувству есть объяснение. С другой, это вызывает у него такое сильное чувство ярости, так что его едва не начинает трясти. Он никогда не желал нуждаться в ком-ли. Нужда в другом — это слабость, и он изо всех сил старался доказать, что у него их нет. Но она появилась в его жизни, с первого дня создав потенциальную угрозу ответственности, и это обезоруживало. Возможно, это объясняло, как ей удалось проникнуть под его кожу, под все барьеры, которые он держал вокруг своих эмоций. Но факт оставался фактом: она прорвалась сквозь его защиту и этим всё изменила. Раньше он верил, что сможет изменить мир, как Кира, в одиночку. Но теперь он знает больше. Она была и остается важнейшей частью его операции и не раз доказывала свою состоятельность. Её глаза шинигами спасали его бесчисленное количество раз, и у него был кто-то, с кем он мог поговорить о том бремени, которое нес, кто действительно понимал его, и не проявлял ненужной снисходителености к нему, словно школьный консультант. Она всегда была его самым главным сторонником, самым большим поклонником и самой ценным активом. Но теперь, возможно, она может стать чем-то большим. Он никогда не играл с идеей любви. Конечно, он несколько раз прокручивал эту идею в голове, размышлял, что это значит или что это такое, но никогда не примерял её для себя. Теперь, однако, он начал пересматривать это мнение. Он знает, что Миса любит его. Это даже не вопрос. И ему кажется, что он тоже может её полюбить. Так что же мешает ему окунуться в этот омут с головой? Всё это время он держал фасад вокруг своей семьи. Единственная разница между тем и нынешним состояла в том, что эмоции были притворными или формальными наградами за то, что она делала то, что он хотел, а не искренними, как это могло бы быть сейчас. Он мог иметь отношения и при этом стать Богом нового мира. Миса чувствует, как его руки обвиваются вокруг её талии. Её тело замирает под его ладонями от удивления. Амане удивило не ощущение его рук — она уже давно запомнила это чувство, — а сам факт их присутствия. Это, конечно, не нежелательно, но смущает. Она не думала, что его это так волнует. Тем не менее она льнет к прикосновениям и прижимается головой к его груди, не переставая хныкать, но утешаясь тем, что слышит сильное, ровное биение его сердца. Она знает, что он, вероятно, просто пытается помочь ей успокоиться. Она ошиблась. Он прижался губами к её лбу, несмотря на тонкий слой пота, всё ещё покрывавший кожу. Он почувствовал аромат жасмина в светлых волосах и очень слабый запах лилий, исходящий от её кожи. Лосьон, подумал он и удивился, как не замечал ранее. Её реакция была такой, как он и ожидал. Она смотрит на него, удивленная, но явно довольная. — Я люблю тебя, Миса. Как только он произносит эти слова, то понимает, что имеет в виду именно их. Они подходят ему, словно брюки, сшитые специально для него. Она тоже знает, что он имеет в виду именно их. Она не сделала ничего, чтобы заслужить эти слова. Он отдал их и обнял её по своей воле. Она ярко улыбается, настроение поднимается, как воздушный шар, отрывающийся от земли и поднимающийся в небо. Она поворачивается к нему и обнимает его за шею. — Я люблю тебя, Лайт, — произносит она в ответ. Её глаза сверкают, как звезды, в лунном свете, проникающем через окно. Он наклоняется, чтобы поцеловать её, и их губы встречаются в интимном поцелуе, полном откровения Лайта и облегчения Мисы. Когда их губы расходятся, они улыбаются друг другу. Она больше не одна.