Время, которое было.

      Город дышал по-осеннему пряно, мягко, натягивая сумерки на узкие улочки, словно старую шерстяную шаль. Дома стояли плечом к плечу, напоминая стариков в длинных серых пальто, а неоновые вывески на витринах то загорались, то гасли, переговариваясь друг с другом на языке вспышек и теней.       Рёта сидел на ступеньках крохотной клиники, уткнувшись лбом в ладони. Его рыжие уши дёргались от каждого приглушённого звука внутри здания, хвост был неподвижен, лежал плотно прижатым к ногам. Он не хотел думать о том, что происходило за этими дверями. Но мысли лезли в голову, цеплялись за сознание липкими паутинками догадок, мелькали в тусклом свете уличных фонарей.       — Как долго это ещё продлится? — спросил Сора, садясь рядом. Его голос был ровным, как натянутый провод.       Рёта молча пожал плечами.       Знал ли Ёсио, что этот день наступит? Думал ли об этом, когда четырнадцатилетним мальчишкой шептал Ёсико на ухо, что однажды они сбегут от всех и будут жить, как захотят? Думал ли он об этом, когда в семнадцать привёл её в съёмную квартиру, пообещав, что теперь она в безопасности? Но безопасность, как оказалось, была условной.       — Всё это неправильно, — выдохнул Рёта.       — Но иначе никак, — слабо кивнул Сора.       Рёта посмотрел на него. В темноте его чёрные уши казались вырезанными из самого ночного неба. Глаза Соры, глубокие, тёмно-синие, как размытая тушь, смотрели в одну точку.       — Он ведь не говорил ей, да? — Рёта склонил голову, наблюдая за его профилем.       Сора отрицательно качнул головой.       — Не думаю, что у него хватило духу.       — Значит, она до последнего верила, что у них есть шанс, — челюсти лиса сжались от досады.       — А у них не было его с самого начала.       Тишина растеклась по улице, разбавляемая далёким шумом машин, приглушёнными голосами прохожих.       Рёта вспомнил утро.       Как Ёсико сидела на кухне в своей ночной рубашке, аккуратно держась за живот, которые еще даже видно то не было, и покачиваясь, пока каштановые волосы каскадом спадали на спинку стула. Как смотрела на Ёсио, который что-то лениво мешал в чашке, а потом вдруг замер, так и не сделав ни глотка.       — Ты не спишь по ночам, — сказала она тогда.       — Учеба, — ответил он.       — Ты стал нервным.       — Просто много дел.       — Ты меня избегаешь.       — Это бред, Ёсико.       Она молчала, но её карие, чуть раскосые глаза были слишком внимательными. Она изучала его, будто пыталась разгадать шифр.       — Ты боишься, что я не справлюсь?       Ёсио тогда поднял на неё взгляд, чуть усмехнулся, как делал всегда, когда не хотел говорить правду. — Я боюсь, что я не справлюсь, — наконец сказал он.       Тогда Рёта всё понял. Понял, что он уже выбрал. Понял, что решение было принято раньше, чем он осознал, что его жена беременна.       Рёта вспомнил, как Сора предложил показать ей документы, объяснить всё, рассказать, как именно может закончиться их попытка оставить ребёнка. Но Ёсио отказался. Он не хотел лишать её надежды. Хотел, чтобы последняя неделя прошла без страха.       А теперь, за этой дверью, надежда уходила окончательно. Рёта провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть с себя остатки этого гнетущего чувства.       Через несколько минут дверь открылась.       Ёсио вышел первым. Лицо его было выцветшим, пустым, как рисунок, который выстирали в кипятке.       — Всё прошло нормально, — сказал он, и в его голосе было что-то искусственно собранное, словно он боялся потерять контроль над нотами.       Рёта кивнул, не задавая вопросов. Вслед за ним вышла Ёсико.       Она была бледна, тёмные волосы спадали на плечи лёгкими волнами. Она шла медленно, держа руку на животе, как будто там ещё было что-то, кроме боли.       Сора поднялся первым и шагнул к ней.       — Как ты?       Она посмотрела на него, а затем улыбнулась. — Всё хорошо, — ответила она.       И эта улыбка была самой горькой из всех, что видел Рёта в своей жизни. Он стоял, стиснув кулаки, его хвост нервно дёргался, а уши плотно прижались к голове. В этом движении была не агрессия — скорее, ярость, смешанная с тем вязким, липким чувством, которое возникает, когда ты видишь несправедливость, но не можешь ничего с этим сделать.       Ёсио только что сказал, что всё прошло нормально, как будто это была просто строчка в отчёте, как будто это не было чем-то, что навсегда изменило его жену, разрушило её веру в то, что она могла бы жить иначе.       В конце концов Рёта не выдержал и схватил его за воротник.       — Ты — сраный эгоист, — выдохнул он, притягивая его ближе.       Ёсио не сопротивлялся. Его зелёные глаза, такие же яркие, как свежие весенние листья, смотрели прямо в янтарные, не мигая.       — Я знаю.       Рёта стиснул зубы.       — Ты с самого начала знал, чем это закончится, верно?       — Да.       — Тогда какого чёрта ты сделал ей ребёнка?!       Ёсио молчал.       — Она не из этого мира, — продолжил Рёта, и его голос был низким, тихим, но в нём звенело что-то опасное, — Она не должна была страдать. Она не должна была узнать, что значит бояться.       Ёсио слабо усмехнулся.       — А ты думаешь, я хотел, чтобы она это знала?       Рёта почувствовал, как в груди что-то скручивается, пульсирует, требует выхода. Всё было неправильно. Всё было так чертовски неправильно.       — Ты с самого начала тащил её за собой, — продолжал он, не ослабляя хватку, — Ты дал ей ложное чувство защищённости, сказал, что она будет в безопасности. И что теперь?       Ёсио не ответил. Рёта был зол. Зол так, что пальцы чесались ударить, врезать прямо в лицо, расколоть это равнодушное спокойствие, выбить хоть каплю боли, которая бы хоть немного сравнялась с той, что испытывала сейчас Ёсико.       Но он не мог. Он разжал пальцы и оттолкнул его.       Ёсио чуть качнулся, но даже не попытался сопротивляться. Только тихо выдохнул, убрал ладонью смятый воротник и посмотрел на него с каким-то странным… пониманием.       — Ты тоже хотел бы, чтобы всё было по-другому, да?       Рёта не ответил. Не хотел отвечать ему. Он развернулся и направился к Ёсико.       Она стояла чуть поодаль, обхватив себя за плечи, как будто ей было холодно, хотя ночь была тёплой. Волнистые волосы каскадом спадали на спину, глаза были чуть прищурены, но не от ярости — от усталости. От тяжести, которую она несла внутри.       Рёта замедлил шаг. Он не умел утешать. Он не был тем, кто знал, какие слова подобрать, как правильно сказать, как сделать так, чтобы кому-то стало легче.       Но он мог быть рядом.       — Эй, — тихо сказал он, приближаясь.       Ёсико чуть повернула голову.       — Ты в порядке? — Глупый вопрос. Самый глупый, какой только можно было задать. Но она всё равно улыбнулась — блекло, еле заметно, но всё же.       — Конечно, — её голос был лёгким, но в нём сквозила трещина.       Рёта тяжело выдохнул, на секунду запустил пальцы в волосы проводя между ушами, словно собирался что-то сказать, но так и не нашёл слов. Вместо этого он протянул руку и, не спрашивая, обнял её.       Ёсико застыла. А потом вздохнула, и он почувствовал, как её плечи дрожат, как пальцы медленно сжимаются на его рукаве.       — Он любит тебя, — тихо сказал он.       — Я знаю.       — Но он никуда не убежит от клана. И ты не убежишь, — Рёта сжал ее крепче, — Ты этого не заслужила.       Она не ответила. Только прижалась к нему чуть сильнее, как будто пыталась удержаться в этом моменте. А потом он почувствовал чью-то руку на своём плече.       — Хватит, — тихо сказал Сора.       Не приказ, не требование — просто мягкое напоминание. Рёта закрыл глаза, глубоко вдохнул и медленно отстранился.       Ёсико всё ещё была бледной, но теперь в её взгляде не было той хрупкости, что была минутой назад, словно ей просто надо было немного утешения, чтобы до конца осознать ситуацию. Что-то в этой женщине было, не смотря на маленький рост и худощавое телосложение.       — Ты сильная, — сказал Рёта.       — Я знаю, — слабо улыбнулась она.       Рёта кивнул, а затем развернулся и пошёл прочь, увлекая Сору за собой и обхватывая его локоть, будто сейчас ему нужна была точка опоры после всего этого.       — Ты хотел ударить его, — заметил Сора, доставая сигарету и поднося ее к губам Рёты, тут же поджигая.       — Да.       — Почему не сделал этого?       Лис задумался, выпуская облако густого дыма в ночной воздух.       — Потому что он уже наказал себя сам.