Время, которое было.

      Студия пирсинга находилась в самом сердце шумного квартала, где неоновые вывески отбрасывали разноцветные блики на мокрый от недавнего дождя асфальт, а воздух был пропитан запахами дешёвых сигарет, подогретого на углях мяса и слащавого лака для волос, которым пользовались те, кто всю свою жизнь превращал в один длинный вечер. В этом районе всё всегда шумело, двигалось, искрилось, будто кто-то не давал городу замереть ни на секунду. Здесь можно было легко потеряться, легко раствориться в толпе, легко сделать что-то, о чём потом никто и никогда не вспомнит. Но Рёта никогда не был тем, кто теряется.       Он шагал уверенно, лениво, руки засунуты в карманы куртки, хвост покачивался в такт шагам, уши прижаты к голове из-за влажности в воздухе, но глаза светились чем-то опасно-увлечённым. Этот блеск в янтарях всегда выдавал его — когда он что-то задумал, когда что-то приглянулось, когда решение уже принято, и только глупец мог подумать, что сможет его отговорить. За ним, отстав всего на пару шагов, шёл Сора — высокий, молчаливый, с вечным выражением человека, которому не слишком хочется быть вовлечённым в чужую глупость, но который всё равно идёт рядом, потому что если не он, то кто?       — Я всё равно считаю, что это бред, — голос Соры был ровным, без особого энтузиазма, но в нём чувствовалось лёгкое смирение, — Ты только недавно сделал татуировку, а теперь снова хочешь, чтобы тебе проткнули кожу. Может, остановишься, пока не поздно?       — Я пока не мёртв, значит, не поздно, — Рёта усмехнулся, чуть склонив голову набок, его взгляд был ленивым, но дерзким, — Ты сам посмотри, как мне идёт.       — Ты ещё не сделал пирсинг.       — Я уже представляю, как он мне идёт. Сора медленно выдохнул, качая головой, но ничего больше не сказал. Он знал, что спорить бесполезно. Если Рёта что-то решил — это было неизбежно, как дождь в сезон тайфунов, как вечерний туман над рекой, как этот вечно нескончаемый блеск в его глазах, когда ему чего-то хотелось.       Студия была небольшой, но уютной, с мягким светом и стенами, завешанными фотографиями клиентов, которые, судя по всему, оставались довольны своим выбором.       За стойкой сидела девушка, очевидно волчица, с русыми волосами, туго завязанными пучок, проколотыми ушами в паре мест и кольцом в носу.       — Первый раз? — она лениво осмотрела Рёту, будто прикидывая, не сбежит ли он в последний момент.       — В смысле, пирсинг? — Рёта усмехнулся, присаживаясь, — Именно.       — Ты с ним? — потом перевела взгляд на Сору.       Сора закатил глаза.       — Меня сюда затащили.       — Ты тоже будешь что-то делать?       — Нет. Я вообще тут не по своей воле.       Девушка хмыкнула и, пожав плечами, наконец подошла уже к Рёте, разглядывая его лицо.       — Понравится — потом ещё придёшь. Губу не хочешь? Или пока не готов?       Он чуть дёрнул ухом, бросив взгляд на своё отражение. В самом деле, изначально он думал о губе, но теперь, когда сидел здесь, чувствовал холод инструментов, видел иглы и спиртовые салфетки, в голове вдруг пронеслась мысль: а вдруг не пойдёт?       — Пока только бровь.       Сора хмыкнул за его спиной, но промолчал.       — Ну ладно.       Девушка взяла спиртовую салфетку, склонилась ближе, очищая кожу на брови. Рёта смотрел в зеркало, не отводя взгляда, наблюдая за процессом, отмечая, как холодок пробежал по коже от прикосновения. Он ожидал какого-то другого ощущения — более болезненного, резкого, но пока это было… приятно. Чисто. Будто с его лица стирали что-то лишнее.       — Готов?       Он моргнул, лениво, медленно, а потом кивнул.       Игла вошла плавно.       Было ощущение давления, не боли, скорее, лёгкое странное покалывание, как если бы кожу что-то аккуратно сжимало. Он не моргнул, не дёрнулся, не дал себе выдать ни малейшего признака дискомфорта. Слишком много боли он видел в жизни, чтобы это было хоть чем-то заметным.       Но он чувствовал, как напрягся Сора.       Не в физическом смысле — нет, он даже не пошевелился. Но Рёта знал его слишком хорошо. Знал, как его губы чуть сжались в тонкую линию, как его глаза следили за процессом с холодной сосредоточенностью, как он буквально ощущал это прокалывание на своей собственной коже.       Рёта усмехнулся.       — Ты больше переживаешь, чем я.       Сора фыркнул.       — Не льсти себе.       Когда прокол был сделан, девушка аккуратно вставила украшение, а потом отступила назад, оценивая свою работу.       — Ну?       Рёта посмотрел в зеркало.       На его брови сверкала небольшая титановая штанга. И она… выглядел идеально.       Не слишком вызывающе. Не слишком скромно. Не ломала его лицо, не перетягивала внимание, но делал его законченным. Как будто этот пирсинг был у него всегда, как будто его просто вернули туда, где он должен был быть.       Рёта медленно провёл языком по зубам, потом склонил голову набок, прищурился.       — Ты был прав, — сказал он Соре.       — Наконец-то. В чём именно?       — Мне нужно было сразу делать и губу.       Сора закатил глаза так, что Рёта едва не рассмеялся.       — Нет. Тебе нужно сначала научиться ухаживать за одним пирсингом, прежде чем ты себе весь металл в лицо навешаешь.       — Ты меня недооцениваешь.       — Я тебя слишком хорошо знаю.       Рёта хмыкнул, вставая со стула, проводя пальцами по новому украшению. Он чувствовал лёгкое покалывание, ощущал, как кожа всё ещё реагирует на прокол, но не было никакого сожаления.       Ему шло.       И теперь у него был повод вернуться за вторым.