Кладбище акульих зубов

      Связать по рукам и ногам, и цепь подыскать — с шипами вовнутрь; возвести стену — на зависть Эльбрусу — стальную, чтоб прибить на гвозди конечностями к потолку. И рассматривать с любопытством врача каждый след на коже, додумывать «кто оставил?», фантазировать «а кто ещё оставит?».       — Всё в порядке, О Ён Иль? — Ки Хун сидит на краю раскладушки, вытаращив глаза.       «Я собираюсь бросить твоё тело на пол и вытереть о него ноги».       — Конечно, — из вежливости я изображаю улыбку, сдержанно качаю головой, глядя на него. — Да.       «Прижать к двери и долбить о неё до тех пор, пока та не слетит с петель».       — Точно? — Я снова подивился про себя звериной интуиции Ки Хуна. Иногда, когда меня "заносит", он слишком чутко считывает мой голод. Хоть и заносит меня редко. Но нормальный человек едва способен выносить пристальный взгляд дольше минуты. Уж я-то знаю, что нормальный человек — нет. Этим он предсказуем: мужские особи агрессируют, женские — либо уподобляются им, либо сконфуженно абстрагируются, избегая конфликта. Но Ки Хун... не такой. Сущность его — безумство в чистом виде. И пока в загонах его чёртовых видятся одни лишь достоинства.       Фетиши его геройские я не поддерживаю. Конечно же, нет. Но с упоением в них участвую, разделяю и являюсь неотъемлемым составляющим. Одним лишь объятием выжимаю из него счастливый собачий скулёж после очередной «успешно» пройденной игры. И только я знаю, что всё это фикция. У этих людей, этих безмозглых водоплавающих, нет будущего. Но я делаю всё, чтобы получать удовольствие от настоящего. Не это ли приносит Ки Хуну счастье?       Когда-нибудь Ки Хун избавится от розовых очков, откроет глаза на мир и упрётся взглядом в область моей ширинки. Когда-нибудь, когда акулы собьются в стаю и начнут нападать на сёрферов ордой. Когда-нибудь, когда луна перестанет отражаться в спокойной морской глади. Когда-нибудь, когда судный день остановит течение вод.       — Когда-нибудь, — барабанная дробь напряжения внутри. Нереализованные сюжеты путают сознание. Пытка пытками человека, который пытает меня одним своим существованием. Я облизываю пересохшие губы, натужно улыбаюсь и прикрываю глаза. — Что-то аппетита нет.       О, нет, аппетит есть. Неуёмный. Изматывающий. Я перебиваюсь закусками. Морю себя голодом, пока прямо напротив, очаровательное в своём незнании, доводится до готовности главное блюдо.       Чувство, в костях свербящее, заставляет меня бросаться на этот стейк. Я разеваю челюсти. Напрягаю слух. Тянусь к магниту бурлящей крови. Пьянящий кошмар. Но никогда не смыкаю на нём пасти. Вместо этого обламываю зубы о рифы, потонувшие суда и шипастые мины. Но они всегда отрастают снова. И моё аномальное желание. Оно тоже растёт. Глупые и пустые надежды укротить зло. На дне нет Кракена. Лишь кладбище акульих зубов.       — Я тогда доем? — Спрашивает номер 388.       Эта еда... да чёрт с ней.       Тварь во мне жаждет наслаждений. Она — адское чудовище из недр Марианской впадины. Плевать она хочет на нравственные качества. Когда она выплывает из клетки, в которую я отчаянно её запираю, всё вокруг окрашивается в чёрно-белое. Чёртово «Я» начинает алфавит с этой буквы. Знает только это слово.       — Доешь, — я отдаю свой паёк нуждающемуся не глядя.       Еда, деточка.       Мы всё о ней.       Ки Хун орёт, что создатели игр — мудаки. И каково же теперь ему жрать с моей руки?       Азартность и огонёк в глазах выдают настоящую сущность Ки Хуна. Один раз — случайность, а два — закономерность. Кажется, ему нравится наступать на эти грабли. Нравится истязать себя затяжным прыжком из чрева матери в могилу. И он, по счастливой случайности выиграв в эту лотерею, надеется превзойти предыдущий опыт.       Может быть, не в моей прерогативе выигрывать, но кто запрещает участие?       И что же будет, если мы сыграем по моим правилам?       Снова эта морщинка на его лбу. Он напряжённо сглатывает и бдительно следит за тем, куда мечется мой взгляд. Инстинкты у Ки Хуна бешеные, стоит признать.       Но этот альтруист никогда не увидит, как в сумраке скалятся дикие пасти, приходя лунной ночью на запах его ненастий. Мною выучен аромат, словно заповеди и мантры.       И когда его очки разобьются стёклами вовнутрь, всё, что Ки Хун сможет узреть, неизбежно окрасится в красный.       — О Ён Иль, — обратившись к нему снова, я заставляю себя отвести взгляд в сторону. Ещё не время. Он пока ещё не мой. — Заберёте моё молоко?       — Спасибо, господин Ин Хо, но я его не пью.       Лёгкие пути — это не для меня. Я никогда не выбирал то, что в самом деле надо, а эгоистичные желания пойдут только через самые тернистые дороги.       — Точно, — добавляю с полной убежденностью. — У вас ведь непереносимость? — Я улыбаюсь, произнося всё это небрежно, как бы между прочим.       — Да, верно, — отвечает Ки Хун, как будто извиняясь. Доброжелательно. Чуть сутулясь. И как только ему удаётся быть таким жалким и желанным одновременно?       Надежда на успех в свержении системы выжжет его дотла, не оставив и капли живого тела. И я не стану ждать, пока постареет кожа лица — Ки Хун проклятием, в виде меня, насладится до конца.       Я настолько эгоистичен в потребности владеть им, что хватаюсь за любую возможность. И мне неважно, сколько ещё людей должно сгореть, вспыхнув от одной моей искры. Я похороню их с пометкой "хлам" и залью формалиновым раствором остатков памяти. Но только после того, как мои пальцы судорожно сомкнутся на шее, крадя последний вздох в предсмертном выдохе.       И я выпью его с удовольствием.       — Прошу прощение за грубость.       До дна.       Вместо ответа Ки Хун поджимает губы и безмятежно кивает.       Будто терпкий и самый элитный бокал вина.       Затем окидывает взглядом присутствующих, как овчарка, пасущая стадо овец.       Я загоняю трубочку в пачку молока.       Мысленно вонзая зубы в нежную кожу.       Мне нравится красиво лгать каждый раз, когда наши взгляды пересекаются. Без единого слова обманывать его самые большие ожидания. Впитывать доверие, которым он ко мне проникается. Ощущать его горе, как своё собственное.       Я наблюдаю за ним, чувствую, как это на меня действует. Удивляюсь себе и снова вглядываюсь, смотрю беспрерывно. Желание растёт. Стережёт любой предлог, чтобы вильнуть плавником и рвануть вперёд — его голос, его глаза, его руки, разворот плеч, манера наклоняться вперёд, поджимать губы, хмурить лоб, то, как он поднимает на меня глаза, как молчит...       — Прошу, — я протягиваю молоко номеру 222. Девушка обращает на меня взор бестолковой рыбёшки. Ничего особенного. И трёх секунд не выдерживает, тут же опуская глаза. — Я всё равно не могу пить молоко, — чуть помедлив, она всё же его принимает.       И я улавливаю беспокойство во внимании Ки Хуна, в его жестах, раздумьях. Вероятно, он уже догадывается, что будущего у этой женщины нет, как и у её ребёнка.       Любопытно, что Ки Хун чувствует, когда думает об этом? Я хочу знать. Я хочу знать абсолютно обо всём, что терзает его душу. Хочу, чтобы он подпустил меня так близко, что нам обоим станет тяжело дышать. Хочу, чтобы всё, что он считает главным, становилось моей безраздельной собственностью.       Ведь первое правило океана — всегда следовать инстинкту. И я плыву на запах крови, не сбиваясь с этого курса, вот уже которые сутки. Совершенно одичавший, не евший, не спавший. Пока Ки Хун отдыхает через пару кроватей от меня, не тревожась о своей безопасности. Или тревожась, но не допуская мыслей, что опасней меня здесь нет.       В этой кромешной тьме бесконечной комнаты я каждую ночь прихожу именно к его койке, нависаю сверху. Смотрю на его руки. Белые и тонкие пальцы слегка искривлены, сквозь кожу просвечивают вены. Быстрые и ловкие руки. Я представляю, как эти руки, залитые кровью, будут сжиматься на моём воротнике. Это правильное лицо, маска спокойствия. Его губы, принудительно бегущие по моему телу через отвращение и ненависть.       А Ки Хун всё спит. Сама безмятежность.       Я опускаюсь так низко, что наши лица оказываются друг напротив друга. Мне хочется прижаться к нему, поиграть с ним ещё немного. Чтобы он был таким же вежливым, достойным, галантным и наивным в своих замашках.       Я внимательно оглядываю его, жадно и вдумчиво, будто в первый и последний раз. Будто только это мне и остаётся перед отчаянным прыжком в глубокую чёрную бездну.       Руки сами по себе ложатся поверх его шеи, пальцы так напряжены, что кисти начинают трястись. Но я едва касаюсь кожи. Мягче, чем простынь. Аккуратней, чем стекольщик с хрустальной вазой.       — Я пришёл научить тебя проигрывать, — шепчу невероятно тихо, слова едва можно различить.       Я хочу бросить его тело на пол и вытереть о него ноги.       Хочу прижать к двери и долбить о неё до тех пор, пока та не слетит с петель.       Хочу, чтобы он умолял меня остановиться.       Просил о пощаде вслух, захлёбываясь отчаянием, в которое я окуну его постепенно.       Мне удаётся сохранять почти идеальное спокойствие днём, вот только руки, оказавшиеся на крепкой шее, сейчас почему-то дрожат. Тело сотрясает судорога, и оно замирает. Пальцами я прощупываю пульс, чувствую, как вибрирует гортань; прямо мне в ладонь упирается кадык, пока я ловлю лицом тёплое дыхание Ки Хуна.       Всё, что отходит от него хотя бы на пять сантиметров, кажется размытым, бесплотным. Как же ничтожен весь остальной мир.       И с каждой прожитой ночью мне всё сложнее сдерживать зло, что безумно мечется, прогрызая себе путь наружу.       — Эй, — чужой голос выдёргивает меня из объятий безумия. — Ты чё делаешь?       Я убираю руки от шеи Ки Хуна и поднимаю взгляд на парня, что только что отходил справить нужду в дальний угол. Он делает шаг в нашу сторону. Опасливо оглядывает меня. На его груди я обнаруживаю синий круг и номер 172.       Чувство, в костях свербящее, заставляет меня бросаться на этот стейк.       — Эй, ты чего? — Он пятится назад, когда я бесшумно встаю и направляюсь в его сторону.       Я разеваю челюсти.       Почти не слушаю — просто смотрю, как двигаются его губы.       Напрягаю слух.       — Отва… — Прежде чем он успевает закричать, я зажимаю его рот рукавом и с маху бью по ногам, чтобы утащить на самое дно.       Тянусь к магниту бурлящей крови.       Шеи у людей весьма крепкие. Но при достаточной сноровке и необходимом усилие можно выбить суставы, подарив миру очередного инвалида.       Пьянящий кошмар.       Однако, если перестараться.       Но никогда не смыкаю на нём пасти.       Можно пережать артерии.       Вместо этого обламываю зубы о рифы, потонувшие суда и шипастые мины.       И тогда будет достаточно пяти минут, чтобы убить.       Но они всегда отрастают снова.       Отпустив потяжелевший и притихший номер 172, я подскакиваю и кидаюсь к своей койке.       И моё аномальное желание.       Прежде чем я успеваю добраться до раскладушки, огромная копилка под потолком загорается.       Оно тоже растёт.       Звон монет сообщает о прибавлении незначительной суммы.       Глупые и пустые надежды укротить зло.       «Игрок 172 выбывает из игры», — докладывает система оповещений.       На дне нет Кракена.       Я укрываюсь простынёй, прежде чем ночное объявление разбудит присутствующих.       Лишь кладбище акульих зубов.