дешёвые драмы

      Это дёшево, сниматься в порно? Измеряя в морали, смысле и какой-то человеческой характеристике правильности. Дёшево ли отставлять свой зад, принимая член так глубоко, как позволяет быстрая растяжка на скорую липкую руку? Дёшево ли стонать, отражая голос о бетонные стены, молясь, чтобы на камерах он вышел сносным и не пришлось переснимать десятки раз? Дёшево ли соглашаться на сценарии, в которых достоинство и собственная покоцанная гордость бьются о наигранность и фальшь?               Но что точно не дёшево, так это приглашать Джисона с Минхо на съемки. Их лица стоят дорого, тела. Голоса, что рвутся в натуге и жалости, топя в них шлепки и влагу смазки. Они — дорогие. Профессионалы.               — Повернись, — Минхо шепчет ему в измазанное слюной ухо так, чтобы режиссёр не увидел этой вольности. Правки в сценарий. Доработки. Под ним возится взмученный долгой прелюдией Джисон, выполняя с плывущим взглядом команду.               Сегодня его очередь плакать. Дрожать. Его очередь — покоряться.               Хан поворачивается — без кряхтений, нытья, потому что камера не прощает жизни — на спину. Простыни колят чужим запахом, противно-необжитым, что поднялся с движением. Лёг, вскинул подбородок, смотря в глаза напротив. На фоне копошения, перестановка света и камер, чтобы поймать ракурс, открывающий их шире, больше. И снова — мотор.               — Ах~               — Умница.               Ненавидят ли они свою работу? Джисон — нет. Это специфично, нестандартно, осуждается обществом, — которое охотно дрочит на них и не только, в темноте затхлых или богатых комнат. Странно осознавать, что их смотрят те, кто даже не понимает языка. В консервативной Корее — нет порно. В Японии, США, Германии — ох, ещё как. И именно для них они светят лицами.               Что до Минхо? Джисон спрашивал, однажды, всего раз, потому что тема личная. А они не были личным друг для друга. Тот сказал — нормально.               Они — одни из лучших. Способности к актёрской игре, раскрепощённость, милое личико и превосходное тело — у них есть всё, благодаря труду, упорству и опыту. И в тридцать можно быть на высоте.               Минхо сегодня с ним жёсток в толчках и скорости, втрахивая в скрипучий матрац, как студент, которого он отыгрывает. Ему шёл растрепанный и неаккуратный вид, толстовка и кеды — правда те уже давно отброшены в сторону, показывая шикарное тело — мешки под глазами и сбитые щеки, губы. Лёгкий грим. Минхо шло быть в образе бунтаря. И в других он был также хорош, Джисон считал, что несправедливо.               — Минхо-я, — стонет. Сценарий говорит им обращаться ближе, чем они есть на самом деле. Царапает спину, открытую для будущих зрителей. Джисону правда приятно, его стимулируют и член, и пальцы, обхватившие головку. Минхо всегда следит за тем, чтобы они оба хотя бы были на грани удовольствия, если сценарий не требует иного. Благо в этот раз простое клише, без фантазий. Иногда такое нужно. Очень. Хан понимает.               Скрип, шлепок, стон.               Режиссёр говорит: Снято!               Мокрые от пота и усилий, которые пришлось приложить для идеала и достойной оплаты. Джисон смотрит на переведённую сумму, суша волосы полотенцем. Он помоется ещё раз, дома. Здесь это лишь необходимость смыть ненужную грязь, чтобы доехать до квартиры в более приличном состоянии, чем в котором его оставил Минхо. И кстати о нём.               Сегодня он тихий.               Пил принесённый кофе без болючего — айщ, — которое всегда шипящее на температуру, обжёгшую его язык. Куртку надел без ворчания о том, что не попасть в рукав. С Джисоном не перекинулся и словом после того, как камера выключилась. Это не было его делом, делом обычного коллеги. Хану стоит перестать придавать этому значение, иначе мысли помешают. Построенной ими правде.               — Хорошо постарались, Джисон-си. До следующей ебли, — прощается как всегда. Не сухо, но Джисон не услышал привычной свободы. Той, что они действительно могли себе позволить друг с другом.               Хорошо или плохо, но их отношения никогда не переходили рабочие. Только съемки, только чёткий — со временем с лёгкими самовольными изменениями, исключительно для лучшей картинки — сценарий и знание того, что их взяли благодаря широкой аудитории, которая радостно и много платила за контент. Дрочку, переодевания, разные игрушки. Их стримы были популярны. Джисон был рад тому, что ему в напарники поставили именно Линоу.               Он вызывал уважение. Долгими эфирами, интересными прелюдиями. В Линоу была загадка. В Минхо — тоже.               — Всё выучил? — у них есть ещё десять минут перед тем, как начнётся горячая сценка. Любовник и директор компании. Страстные, понимающие, что об их романе никто не должен знать, потому что разрушатся жизни. Жены и фанатов.               Джисон отбивает ногой ритм, он так учит. Легче сконцентрироваться, когда подставляет под мелодию диалоги. Вопрос Минхо выводит из песни без рифмы и вкуса.               — Да, а ты?               — Я тоже, — ответил лишь после короткого вздоха. Минхо сидит рядом на стуле. Ждут в прихожей, снятого на сегодняшний вечер дорогого номера в отеле. Приличное место, под стать сюжету. Их начальство не разменивалось по мелочам.               — Будем что-то добавлять? — обычно они делают это во время процесса, тогда легче почувствовать, куда повести их спектакль. Но Джисон захотел узнать сейчас. Захотел поговорить.               — Можно больше стонов любовнику, не громких. Он и так рвёт связки перед фанатами. А знаешь, — трёт нахмуренные брови, прикусывает язык, — вот таких, как когда я трогаю твою грудь и соски. Чуть по протяжней, я постараюсь больше уделить внимания, чтобы было легче играть, — профессионал, что уж тут скажешь.               Джисон сглотнул. Раз, когда Минхо озвучил его эрогенную зону, о которой он знает и помнит. И два, — постараюсь. Он, блять, постарается. Не то, чтобы Минхо никогда не старался, но. Просто есть блядское но, когда Минхо старается для денег (себя), а когда для помощи получить удовольствие (Джисону, его стонам).               Оу, Хан. Ты кажется обнаглел. Расхохорился, думая, что Минхо будет стараться лично для тебя. Его желание обусловлено только отточено-идеальной картинкой, которая как раз таки и принесёт ему денег. Ты в этой формуле — звено. Никак не итог, к которому стремятся.               — Согласен с тобой, — конечно согласен. Идея отличная. — А и я подумал про твоего героя, то можешь быть более контролирующим? Ты директор, важная шишка. Так что словами опускай меня, говори сосать и так далее. Прям приказами, норм?               — Неплохо, понял, — чиркает что-то в тексте. Минхо кусает кончик ручки. У него есть эта фиксация. Он тянет всё в рот. Кожу Джисона, тоже, оставляя следы зубов и губ красоваться на самых видных и запрятанных местах.               Всё шло как обычно. По сценарию с их маленькими оговоренными доработками. Вот вспыленный и взмыленный директор врывается в номер, оставляя за собой скинутый пиджак и галстук. Подлетает к недоуменному, но готовому его принять любовнику. Между ними искрит, — между героями, никак не ними настоящими — пылает страсть, фиксирующаяся камерой.               Режиссёр явно доволен игрой, раз не делает замечаний тому, как глубоко они засовывают языки друг к другу в глотки.               — Закрой глаза.               Минхо проводит большими пальцами по векам, жмёт слабо. Его дыхание не приходит в норму, как и Джисона. Он даёт им время. Всего лишь небольшую передышку, потому что их поцелуи зашли дальше нужного. Губы ласкали и мяли неоправданно много. Хан не может объяснить, почему позволил Минхо отойти от заложенных таймингов, но наверное всё просто. Его коллега банально не успел сказать ему об этом, а так даже лучше. Естественнее.               — Сожми свои бёдра плотно.               Прошло двадцать минут, прошло достаточно для того, чтобы они наконец приступили к тому, для чего люди мотают видео. Нет, возможно, кто-то остановился на их жарком поцелуе, кто-то завис на отсосе молодого любовника, — может, уже кончил; Хан знаете ли, хорош — но бóльшая часть явно ждала этого.               Близко. Скоро, ох, скоро вы увидите его. Нет, не член. Минхо.               Вспотевшего, так что капельки текут по вискам и груди; — та прыгает, двигается, мать его — палящего пронзительным взглядом, что говорит. С Джисоном и его глазами. Он всё видит, понимает. Сейчас — боги, сейчас — им нужно сделать всё идеально. В разы лучше ангельского пения у врат рая. Чтобы не повторять больше положенных трёх раз для разного освещения и ракурсов. Чтобы не слышать противного: Дополнительный дубль! Заново!               Хан сжимает свои бёдра, получая трение. Получая тихие — честно, хотелось бы слышать их ближе и громче — стоны. Чёрт, нет. Минхо на грани — Минхо испытание. Джисон понимает каждого, у кого встаёт лишь на имя. Его за лодыжки держит — бог. Тот самый, что целует щиколотку, не пряча хитрые глаза.               Этот директор явно неравнодушен к любовнику-артисту. Отлично играешь, коллега.               — Будь для меня.               К чёрту.               Джисон стонет. Звучнее и правдивей, чем могло когда-либо быть в сценарии. Он зарозовел щеками и больше, чем просто кончиками ушей. Потянулся за поцелуем, когда в него мощными толчками входил один из самых дорогих членов индустрии.               И вот именно здесь — всё покатилось к чертовой матери. Это было сказано не для камеры, потому что ни один микрофон бы не уловил столь тайного шёпота, обжигающего внутренности.               Куда они попали. И надо ли им здесь оставаться.              

*

       Между ними нет неловкости, никогда не было. Профессия такого не приветствовала, пока сама не поставила бы задачу. Джисон не смущался после их сцен, так как даже сил на это не было. Желания тоже. Минхо ведь в такой же ситуации, понимает для чего они всё это делают. Деньги.               Неуклюжим порно-актёрам платят мало.               Им платили сверху.               Но при всей их открытости на съемках, — целых два года прошло, как быстро идёт время — в жизни... А в жизни ничего. Джисон не знает, куда уезжает Минхо, к кому. Не знает вкусы в еде, — только то, что они пьют одинаковый кофе: капучино с ореховым сиропом — не знает любимые фильмы, аниме, сериалы. Не знает ничего о том, кто так сладко — зачеркнуть, обезличить, не придавать значения — целует его на камеру.               Или всё же, нет. Или Джисон знает Минхо, но не с той стороны, с которой привыкли начинать. Ведь Хану известно то, как краснеет его коллега: как быстро, сколько и почему. Как жар поднимается с груди, опоясывая горло. Известно, что прикосновения под подбородком и за ухом отзываются глухими довольными мычаниями. Известно, какие роли Минхо любит и играет с лёгкостью, бóльшим удовольствием, а также и те, в которых тот периодически закатывает глаза, пока не видит режиссёр, потому что ему такое мало подходит.               Джисону известно — Минхо никогда не избегал его.               — Так, дорогие, задача с галочкой, — хлопнув в ладоши, объявляет режиссёр, стоило им только оказаться в его поле зрения. Пришли вместе исключительно из-за того, что встретились по пути к арендованной на этот вечер квартире. — Сегодня используем игрушки.               — Кто? — Джисону в принципе всё равно, но он не очень их любит.               — Минхо-щи, — в воздухе чертит пальцами от одного к другому, — на тебе.               — Кан-ним, можно? — дождавшись не самого заинтересованного кивка, продолжает. — Думаю, лучше на мне. Джисон-си был в прошлый раз, нужно разнообразие, — Минхо не смотрит в его сторону, не замечает взгляда, но, возможно чувствует спиной — местом между лопатками, холодеющим под нахмуренным взором — вопросы.               — Так хочется забытых ощущений в заднице и на теле? Понял-понял, хорошо. Мне не принципиально, так даже лучше. Свет на тебя ложится эффектнее, когда ты снизу, и на один только твой излом бровей собирается куча просмотров, — и разворачивается к съемочной группе, вслух рассуждая с самим с собой какие-то детали и мелочи. Он ушёл, оставив повисшим в воздухе липкое отвращение и вопросительный взгляд Джисона.               — Пойдем готовиться.               Джисону неизвестно то, что творится у Минхо в голове. Неизвестно, почему тот так поступил, вряд ли из-за того, что ловит дикий кайф от того, что соски зажимают щипцами, руки скрепляют наручниками, а коллега растягивает резиновым членом. Неизвестно, почему так ссутулены плечи Минхо, почему — господи, да что с тобой происходит, не молчи, Минхо-си, поговори, у тебя же должны быть близкие люди — не может сфокусироваться и бегает от прямых взглядов как от слепящей вспышки.               Но известен факт, как только щёлкает хлопушка с возгласом: снимаем! — актёры обязаны подчиниться сценарию. Сюжета нет, сегодня только порядок действий: весь акцент на них, на разнообразии игрушек и способов их использования.               Сегодня актёрам не до ролей, им до точно выверенных стонов, которые контролируются таймингом и режиссёром. Это куёт в рамки, помогает помнить, что они на работе, никак не в постели друг с другом без камер.               Кровать проста, из света только торшеры по бокам, и актёры — обнажены. Блестят своими натренированными телами на радость всем эстетам. На радость любителем мяса, они вылеплены из мышц.               — Мой милый, ты готов поиграть со мной? — Джисон в амплуа, в образе, но он честно признаёт, что мог обращаться так к Минхо и в жизни, будь у них эта жизнь.               — Готов, дорогой, готов, — у Минхо тоже отлично выходит играть.               Игра в порно.               Игра на сердце Джисона, которое на секунду замирает, на малость. На крохотную заминку, потому что. Почему? Да, почему, господи, оно замирает. Всё же как обычно, как привыкли делать уже десятки раз. И нет, Джисону надо было на щепотку и на миг потеряться, наслаждаясь видом и голосом.               Руки коллеги — да, коллеги, просто коллеги — Хан крепит к изголовью кровати, смыкая те вместе. Наручники холодные, бьющие по выпирающим косточкам кисти, совсем неприятные, не располагают. Джисон сглатывает благодарности за то, что Минхо вызвался быть вместо него. Он купит ему кофе, — и будет покупать ещё долго — согласится с каждой затеей и правкой, — хотя он и так это делает — он... А что он может сделать? Что он, чёрт возьми, может сделать для коллеги, про которого толком ничего не знает.               И нужно ли.               Надо ли благодарить больше, чем словом и кофе. Надо ли чувствовать себя так хорошо от того, что Минхо помнил про его нелюбовь к этому виду съемок.               Всё, что сейчас надо — подготовить коллегу к игрушкам. Напрячь мышцы, сделать порнушное лицо и говорить чётко по сценарию такие же порнушные фразы.               — Baby, — Хан садится сверху, захватывает медовыми упругими бёдрами Минхо, фиксируя в лежачем положении. Чтобы было меньше манёвров и больше власти для тех ролей, что между ними. Сегодня задача — подчинения. Управления и тотального контроля. — Хочешь поцелуй, м? Милый, — подбородок в его руках острый, расслабленный — хочешь?               — Да, — не напрягается, Минхо совершенно открыт. Настоящий профессионал. Играет идеально; играет так, что Джисон давится внутри от избытка покорности. — Поцелуй меня, Хан-а. Пожалуйста.               Режиссёр был прав, на такой излом бровей нельзя не засмотреться, вынужденно и со слюнями прокручивая видео миллионы раз. На такой взгляд — нельзя не повестись, исполняя просьбу. Да обычное — пожалуйста. Избитое, молящее, отрепетированное. В пожалуйста — клише.               Но в пожалуйста Минхо — зависимость.               Зависим его коллега — Хан Джисон. Поэтому он — целует. Старается не вкладывать даже доли, грамма чувств, чтобы не сбить их с нужного ритма, в котором они двигаются полноценных два года. Джисон целует, избегая слабых мест, от которых тело под ним обычно млеет, растекается, а после — отвечает с бóльшим напором.               Целовать Минхо — любимая часть сценария. Быть с Минхо — уставший ползунок видео, от того, что его так часто перематывали. Джисон признаётся в том, что находит в коллеге искусство и причину работать. Стимул, поддержку. Ему не одиноко, потому что в этой сфере есть кто-то такой же нуждающийся в деньгах и не смущающийся зарабатывать их так.               А порно — не низкосортное порево в темноте комнаты на камеру телефона — работа. С актёрской игрой, совершенствованием тела и отсутствием рамок. Это театр двух актёров, из которых сделали лучший тандем. Лучшую продаваемую картинку.               Они в топе.               Они — самый частый запрос.               — Будет немного больно, милый. Потерпи всего пару минут, — время переходить к чему-то серьёзнее наручников. К тому, что принесёт им просмотры, новых зрителей. К тому, из-за чего Джисону приходиться больше погружаться в себя и думать. Ох, много думать.               Пространство сузилось до одного человека, Хану не видно ни камер, ни персонала — ничего. Он зациклен только на одном — на Минхо. На его реакциях, на репликах и на его, боже, глазах. Этот взгляд, Джисон так давно его не видел. И, честно, не хотел бы больше, потому что он выворачивает его наизнанку, напоминая о всём, что так отчаянно пряталось. Забивалось в самые дальние углы.               Стоны, шёпот, растяжка.               Растяжка, стоны, шёпот.               Шёпот — всё хорошо, хорошо, Минхо-си, мы отлично держимся — стон, шёпот — молодец, осталось всего одна сцена, и мы свободны.               Джисон смотрит — господи, облизывается и молится богу — на то, как у Минхо под тонкой кожей перекатывается кадык. Чёртово адамово яблоко, которое хотелось кусать и чувствовать сок, что побежал бы по губам. Сладкий, словно парфюм его треклятого коллеги.               Одна сцена, всего одна. Нужно пережить, смахивая пот с висков. Нужно продержаться, нужно, чёрт возьми. Но. Но, почему, Минхо-си, почему. Почему, как только я отстегнул твои руки, ты стал чертить ладонями по моему телу столь завороженно. Будто под гипнозом исследуешь тату на моей груди, обводишь каждый символ, пока в тебе вибрирует и двигается резина.               Ты должен быть с закрытыми глазами, должен подчиняться сценарию. Должен максимум — целовать меня. Но не смотреть и не трогать так, словно мы здесь одни.               Минхо дрожит и дёргается от фрикций внутри, от высокой скорости игрушки и умелых пальцев коллеги. Соски ущиплены, облизаны. Шея покрыта мокрыми дорожками поцелуев, но Минхо не отрывается ни на миг от созерцания. Будто видел впервые. Он любовно обводит родимые маленькие еле заметные пятна, растянувшиеся с левой стороны от ключиц до плеча.               Это невыносимо. Невозможно.               — Осталась последняя скорость, готов, милый? Ты готов к тому, что скоро кончишь? Хочу увидеть тебя всего, хочу услышать. Baby, ну же, — всё, совсем немного и закончится эта пытка. Это испытание на удержание маски. Последние рывок, стон и поцелуй, пожалуйста.               Джисон дождался кивка прежде, чем нажать нужную кнопку. Под ним — растеклись, впечатались ногтями в спину. Под ним — плачут.               Нет. Нет-нет-нет. Этого не должно было произойти, Минхо никогда не плакал так. Даже если требовал сценарий, не получалось выглядеть, столь... Джисон закрывает его собой. Нависает, хочет выключить вибратор, но Минхо стучит по его руке, отбрасывает.               Нет, боже, что это. Режиссёр завошкался на фоне, но предпринимать ничего не стал, видимо, со стороны всё не так плохо. Нужно держаться на уровне, сделать всё, чтобы не пришлось переснимать. Минхо сейчас точно не будет способен на это.               Плачет. Минхо — не просто кто-то, а именно он — не старается спасти себя. Он тонет. Джисон не в силах смотреть, мириться с чужим открытым сердцем, поэтому мажет пальцами по щекам. Целует по очереди краешки глаз, перехватывая соль, чтобы не успела скатиться и оставить следы. Джисон целует и шепчет в закрытые веки о том, чтобы Минхо держался за него. Чтобы ни о чём не думал.               Стон, шёпот — спасибо, я держусь, спасибо.               Животы обоих пачкаются, Джисон не помнит, что сказал и чем закончил эту сцену. Потому что у него гремели чувства и жужжало тело от напряжения и страха за коллегу. Почему тот сорвался, когда не было никаких предпосылок. Может, случилось что-то; может тот звонок перед съемками был с плохими новостями. Или у Минхо давно всё идёт не так? Сколько он уже тих?               Месяц?               — Что это было в конце? — режиссёр не заставил их переснимать. Но оставить без внимания не смог. — Хан-щи, почему ты так наклонился?               — Я расплакался, — Джисон ответил, игнорируя щипок коллеги. За его плечами прячутся, больно напоминая о себе. — Подумал, что это испортит сцену, поэтому попросил Минхо-си спрятать меня.               — Ла-адно, сцена вышла сносной. Переснимать не будем, — возможно, поверил. Возможно, сделал вид.               Но сил анализировать нет. Джисон ужасно устал и вымотан тем количеством вопросов, которыми задавил себя с момента, как его коллега заплакал. Хотелось верить и думать, что не из-за него. Что не сделал больно. Но что-то произошло. И это что-то — открыло Минхо, распотрошило и вытащило наружу тайное и горькое.               В коридоре пусто, они только вдвоём. Одеваются. На улице октябрь, поэтому шеи скрыты тёплыми шарфами, а тела — пальто. Молчание затягивается, и оно давит. Со шнурками на ботинках затягиваются нервы в узлы: плотные и те, из которых не выпутаться. Джисон тупит взгляд, сводит брови и кряхтит, ероша волосы.               — Минхо-си, я-               — У меня есть парень, — выпаливает раньше, чем Джисон успевает что-либо сказать.               Воу, это не то, что он ожидал услышать. Но будто появляются ответы. Не стоит больше думать, копаться, Джисону можно прекратить строить догадки и предположения. Всё оборвалось.               — Оу, я, то есть. Господи, — Минхо выглядит скорее потерянно, чем смущенно. При тусклом освещении видны его мешки под глазами, которые обычно скрыты макияжем. Видно бледность щёк и впалость. Не мягко. Минхо суетлив и скомкан, но Минхо искренне старается смотреть в глаза. — Хотел начать совсем не с этого. Джисон-си, мы можем поговорить за кофе? Спишемся?               — Угу, я не против. Давай, — облегчения нет. И нет спокойствия. Только бьющая в виски тревога, пережатые нервы и потеющее кровью сердце. Минхо — загадка. И Хан боится — и надеется — что это перестанет быть так.              

*

       Дверь за его спиной захлопнулась и со звуком падения ключей на тумбу, Джисон осознал этот день, диалоги, Минхо. Осознал то, что осознавать не хотелось.               Снова, сука. Снова он оказался там, от чего бежал. Ещё раз. Повторяется — влюблён. Повержен. Нельзя было не. Нельзя не влюбиться в того, с кем так долго вместе. Джисон ни с кем не был так близок, потому что не справлялся с давлением и уходил раньше, чем в него влюблялись глубоко и надолго.               Что он может дать. Себя? Шутка не смешная.               Всё, что у него есть было приобретено благодаря работе — ещё прошлой, где он довольно долго и тщательно дрочил на камеру. И двухкомнатная квартира с хорошим ремонтом, и мысль о том, что он пустой. Что способен только на игру, и за маской — даже не обычный и банальный. Хан думал, что ничего из себя не представляет. Поэтому упорно строил образ, не выходил из него. Делал всё идеально, пока эта выдуманная личность не стала рушиться.               Тяжело. Последний год бьёт по нему неожиданной влюблённостью в коллегу и желанием больше никогда не выходить из дома.               Обманщик.               Джисон не хочет есть, но хочет помыться, чтобы не оставаться в той грязи, что тащится с ним со съемок. Того обмана. А после горячего душа, есть силы только на то, чтобы добраться до постели: его мягкой, чисто заправленной, постели. Упасть туда своим отравленным ложью телом, закрыться и дышать.               Вдыхай свои чувства, Джисон, поглощай. Вдыхай, пускай по венам и разгоняй по клеткам, как новую пищу и потребность. Вдыхай так глубоко, как можешь. Так далёко и крепко, насколько позволяют лёгкие и ты сам.               Но выдохнуть ты должен, Джисон, смирение. Покорность и безразличие. В твоём выдохе, слушай внимательно, Джисон, не должно быть всего того, что ты вдохнул. Минхо не должен знать и чувствовать, что его протянули нитками под кожей. Не должен дышать с тобой, Джисон, одним воздухом.               Тем, что прошёл целый цикл в организме, собирая нежность, благодарность, восхищение, влечение и, Джисон, не смей, дышать с ним одним воздухом. Дыши в шею, грудь ему, бёдра. Дыши в плечи, ключицы Минхо, но не в губы. Не смотри в глаза, целуя и забирая вдох.               Наполненный таким же смирением.               Джисон, ты должен быть чище. Должен быть лучше. Джисон, ты должен — повторял он себе многократно, потея под духотой покрывала. Он не оделся, лёг так. Зарылся и не вылез. Прошло уже пять часов то падения в сон, то колотящего тревогой бодрствования — как показывали часы. Живот призывно урчит и воет, прося, чтобы в него положили хоть что-то. Воды или несчастный помидор, который он никак не может доесть уже неделю.               Джисон. Джисон, мать его, ты должен встать. Собрать себя в кучу, как делал столько лет. Ты не размазня, ты обязан справиться. Обязан встать, поесть, набраться сил. Прореветься, чтобы выпустить стресс и крепко заснуть.               Обязан, Джисон, встань.               Крики его сердца дают толчок, необходимый импульс для того, чтобы двигаться дальше. Ему нельзя тонуть, увязать в болоте — у него нет на это права. Да, обманывается собственным построенным образом и обманывает им других. Этого делать не хотелось. Но будто не было выбора, — он его себе не давал.               Время — два часа ночи. На кухне над столом горит свет. Тёплый, слабый — слабее, чем Хан наедине с собой. Чайник вскипятил воду, что услужливо пошла в полулитровую чашку для чая.               Закутаны голые плечи и тело в плед, шерстистый, бежевый. Джисон сидит, подогнув ноги и слушает радио. Плачет и сидит. Плачет и пьет разбавленный чай. Плачет и думает — что же хочет ему сказать Минхо. У него парень. А счастлив ли он? Смог ли. Он плакал из-за него, молчал и был отрешенным из-за этого человека?               Джисон сидел, гипнотизировал взглядом бегущие по окну капли проливного дождя и плакал. Громко всхлипывал, набирал в лёгкие воздуха и снова отпускал себя. Позволял не думать о том, что завтра опухнет, что горло пересохнет, а нос забьется противными текучими соплями.               Шуршит дождь, шумит. Кружка не обжигает руки, а радио приятно отошло на фон. Джисон сидит, скрючившись, смявшись в кучу на жёстком стуле. Плед греет, но скользит с плеч. Съезжает, оставляя мёрзнуть нагретую грудь, которую сегодня рассматривал Минхо, гладил. Минхо был с ним сегодня, под ним, рядом. Минхо был с ним больше, чем телом, он приоткрыл ему душу. Плакал так же, как сейчас плачет Джисон.               Нравится ли ему это? Нравится ли то, что построенный образ приобрёл детали и глубину. Что загадка начала разгадываться? Джисон всё смотрит на стекло, в которое стучат холодные капли. Смотрит и думает. Прокручивает в голове детали последних дней и чувства, которые испытывает. Он раскладывает себя на жёстком хирургическом столе, вытаскивая пинцетом нити, что проросли в его сердце, опоясали. Эти нити — Минхо. Его коллега.               Под слепящим ледяным светом Джисон скальпелем режет внутренности, выискивая в них ответы на свои реакции. Он пуст? Нет, в нём обман. Как плотно он обосновался в нём? И сколько в нём этой лжи? Где он врал, где был неоткровенным, неискренним. Что он смог показать Минхо. И показал ли хоть что-то.               Спать. Да, наверное, стоит поспать. Написать Хёнджину, что он в каком-то дерьме. Умыться, хорошенько высмаркиваясь и зажимая глаза в не самой тёплой воде. Кровать чувствуется убежищем. И Хану не мешает гудящая голова, от того чтобы быстро заснуть, потому что он выплакал всё, что скопилось.               хёнджин. 02:37        хей, бро. всё будет хорошо, встретимся завтра, не накручивайся раньше времени.               хёнджин. 02:40        я буду фисташковый латте и булочку с маком.              

*

       Хёнджин опоздал всего на десять минут, но Джисон уже успел купить его хотелки. Как всегда. И это не бесит.               — Йоу, — Хёнджин приземляется шлепком, поднимая на воздух запах своих душащих ванильных духов. — М-м, ты уже купил, спасибо, — не удивлён он, но благодарит искренне. — Ну чё, потупим сначала в тарелки или ты сразу начнёшь?               — Дай кофе хоть выпить немного, — Джисон хихикает смято. Он готов к разговору, однако не понимает к какому конкретно. То ли слишком много того, что стоит рассказать, то ли этого так мало, что кофе становится спасением от тишины.               — Оки, я тогда поем, — жмёт плечами, проводит по ёжику своих выжженных волос. Привычка, от которой сложно избавиться, когда последние два года был с длиной до плеч. Хёнджин не торопит, просто жует и млеет от сладости.               Джисон отвлекается, всего на пару минут, чтобы собрать мысли в кучу. Собрать воспоминания и реакции, что сами собой прокручивались в голове за чаем и в сумбурном сне.               Кафе из светлого дерева, со свисающими растениями по потолку, стенам. Стулья серые и с удобной полулунной спинкой. Людей будто немного, потому что все рассредоточились по довольно большому пространству, создавая ощущение уединения. Может, только лёгкая попсовая музыка пытается разрушить тишину, проваливаясь и в итоге просто погружая в умиротворенную атмосферу ещё больше.               — Я влюбился в коллегу.               — Уже как год, а он чё?               — Бля, Хендж, ничё. У него парень есть, — только что облизанная от тирамису ложка, обводит беспорядочные круги, чтобы втолковать другу положение дел. — Но он это так резко вкинул. И сказал, что нам нужно поговорить.               — Так а чё мы тогда встретились, если вы ещё не поговорили? — прожевал бы сначала, прежде чем говорить. — А, или тебе это, надо отрепетировать пламенную речь влюблённого?               — Не надо мне ничего репетировать, — кривит лицо, задумчиво ломает кусок торта. — Я просто хочу понять, что хочу от Минхо-си. Но видимо уже ничего, потому что у него есть чёртов парень. И скорее всего он заметил мои взгляды и касания, а может, я вёл себя как дебил, поэтому он позвал на разговор, чтобы я не строил иллюзий.               — Много думаешь, Джисон-и, много. Пока он тебе напрямую всё это не скажет, то ты идёшь нахуй со своими придумками по поводу мыслей другого человека.               — Ладно, пока что схожу нахуй, спасибо.               — Правильно, это твоя работа, иди на один конкретный такой хуй, — Хёнджин пьёт свой кофе, щуря озорливые глаза. Он доволен и не скрывает, но веселье разрушилось болючим — ой. Хан его пнул под столом. Так, для профилактики. — Нет, ладно, Джисон, что ты там себе надумал опять.               — Что я не смогу нормально полюбить? Типа только стонать на камеру и умею, — Хёнджин прошептал деловито — и сосать хуй — Джисон также деловито повторил — и сосать хуй, — продолжая, — У меня не было нормальных отношений, Хендж, только странные потрахушки в университете и после. Я даже не влюблялся толком, — видя, возмущённое лицо, Хан вздохнул и нахмурился, — тот гитарист был просто ахуенным, это не любовь.               — Кошмар, — сделал вид, что разочаровался. Хван допил свой кофе, кивая, чтобы друг не останавливал свою исповедь.               — Я же образ, — повторно-вдалбливающее — образ! — Порно-актёр, блять.               — И что, порно-актёры теперь не люди? Типа, ты Минхо-си за человека не держишь? Ну даёшь, Джисон-и, я был о тебе лучшего мнения, — Хёнджин цокает и снова проводит по ёжику волос.               — Да послушай ты-               — Нет, это ты послушай, Джисон. Ты затираешь откровенную чухню. Чувак, тебе тридцатник, хватит бояться, ты просрёшь самое лучшее. Пора взять яйца в кулак, как хочешь, можешь и буквально,— в кафе словно стало тише или Хану так только показалось. Или это в голове наконец поутихли мысли? — Давай по сухим фактам. Тебе нравится Минхо-си?               — Да, — сглатывает, медлит, но отвечает.               — Ты бы хотел, чтобы он стал более значимой частью твоей жизни?               — Да, но у него же-               — Я помню, парень, да. Я тебе и не говорю отбивать его, но что-то чуйка мне чешет, что разговор будет у вас о том, что с тем парнем что-то не то, — иногда его друг бывает вбивчиво серьёзным. Отрезвляет. Хану, склонному к самокопанию и некоторой трусости в отношении действительно важного, такое необходимо. Нужно. И Хёнджин об этом знает — такой подход действенен.               Джисону нужен этот толчок в пропасть, над которой он всё время балансирует. Шатается, но никак не может оступиться для решений. Для результата, что принесёт перемены. Не всегда те были хорошими. Хёнджин его как-то раз подтолкнул на то, чтобы рассказать родителям, какой он ориентации и что поступать на врача не планирует, вместо этого подавая документы в театральный. Ну, дома он больше не видел, остались только звонки исключительно по праздникам. Передачки через дядю кимчи, бибимбапа, ттокбокки и так далее. Мама умелая и всё же до сих пор — любящая. Может, и не так всё плохо сложилось.               Не всё шло в жизни гладко, но это же жизнь. И будь она ровной, было бы невыносимо и просто. Было бы по-детски наивно.               — И ну конечно, как друг и самый умный, проницательный, обаятельный и-. Джисон, не закатывай глаза. Так вот-, не ну чё ты ржёшь! — Хёнджин подхватывает настроение, хрюкая и громко похихикивая.               — Спасибо, Хендж, правда. Спасибо, вправил мозги, — рассматривает кружку, вертит. И поднимает глаза, кое-что встало на полочки и кое-чему ещё предстоит встать. Самостоятельно. Хёнджин дал направление, правильное положение, а дальше нужно самому. — Постараюсь не забывать твоих слов.               — Да-да, не забывай. Потом расскажи результат, как что. Да или, господи, почему я не послушал Хёнджина до конца, — от очередного удара под столом скрыться не вышло.               — Дурной, расскажу. Сначала нужно понять, что там с этим парнем. Что хочет сказать Минхо-си, — да, Хану ещё предстоит разговор. Личный и, возможно, разрушающий надежды. Но что ж, он будет готов. Наверное? Да, наверное, будет готов к любому из исходов.               хан джисон. 19:48        минхо-си, привет. как насчёт кофе на завтрак?               ли минхо. 19:49        привет, да. было бы здорово.        спасибо, что написал.        в 11 будет удобно?               хан джисон. 19:49        да, будет прекрасно.               ли минхо. 19:51        «геолокация».        предлагаю вот это место,        там очень вкусно.               хан джисон. 19:51        супер, тогда до встречи!               ли минхо. 19:52        да, до встречи, джисон-и.               ли минхо. 19:57        господи, проклятое т9, джисон-си, там должно быть «джисон-си».               хан джисон. 19:58        кккк, я всё понял, не переживай, минхо-я.               хан джисон. 19:59        минхо-си*        т9, ужас.               Никакое это не т9. Джисон не смог себя остановить от этой глупости, не сдержался, боже. Он захотел, написал. Возможно, пожалел. Возможно, пожалел дважды, учитывая то, что у Минхо есть молодой человек, и пока что хрен его знает, хороший тот или там всё плохо. Но суть одна. Ничего хорошего в такой вольности нет, импульсивной вольности момента. Минхо поставил реакцию, но не ответил.               Плевать. Это ни о чём не говорит. Джисон тоже иногда может обойтись одной реакцией. Он запрещает себе думать, пока не встретится — кхм, — с коллегой. Пока не выяснит, что там с тем парнем; что между ними и есть ли это «между» и «ними».              

*

       — Привет, — пришёл Минхо, знакомый и такой же как всегда. Его коллега, его напарник по дорогой дрочке и сексу. Его — Джисон рассматривает, словно видит впервые — интерес и влюблённость. Их встречи вне рабочего пространства можно пересчитать по пальцам. Первые были для того, чтобы лучше понять друг друга, и сыграть так, будто действительно давно знакомы. Потом было пару раз так, чисто для отвлечения после особенно тяжёлых съемок. Хотелось быть не одному после них.               И теперь Джисон думает, почему тогда Минхо не поехал домой, к парню.               — Я начну сразу?               — Как тебе будет комфортно, — на их столе уже стояли кружки кофе и завтрак. У Джисона овсяная каша с ягодами, а у Минхо яичница с беконом. Что-то простое, но зато сытное.               — Да, конечно, — у Минхо улыбка. Ей не дать характеристики, потому что Джисон не хочет думать о том, что она благодарная. — Тогда я начну, Джисон-си, — после мягкого кивка, продолжает, — хочу извиниться. Это первое. За то, что так резко вбросил что-то личное, нагрузив тебя. Наверное, нагрузив? Всё же мы никогда не обсуждали и не посвящали в жизни друг друга. Я тогда был в не лучшем состоянии. Понимаешь, так всё навалилось, и ты. Джисон-си, ты заставил меня сомневаться.               — Я виноват? — что и думать. Если Минхо будет говорить о том, что из-за него разрушились отношения, то Джисон разочаруется. Не то чтобы он верил, что его коллега, такой человек, но они всё ещё не знакомы достаточно для более конкретных выводов.               — Нет, я не хотел, чтобы так показалось, — тон соскочил на сожалеющий. — Ты помог. Сильно, и это второе. Мои отношения давно перестали походить на отношения в принципе. Скорее соседство, дружба. Но любви, нет. Больше года.               — Ты говорил об этом с ним?               — Да, мы обсуждали то, что давно перестали чувствовать что-то кроме обычной привязанности. И даже она меркнет, я не верил. И если честно, до сих пор не верю до конца. Это страшно понимать, что с человеком, который был с тобой рядом почти пять лет, больше ничего нет. Только тишина. Пустая и блёклая.               Джисон корит себя за надежду на большее. Глушит успешно, потому что ситуация Минхо бередит сердце, заставляя то кровоточить — не жалостью, нет, не грустью — пониманием. Не от собственного опыта. Ведь Джисон выбрал путь одиночки, так и не найдя никого, кто бы понял его выбор; кого бы Джисон понял сам. А пониманием того, что быть с тем, кто чувствуется второй кожей и привычной тишиной — безопасно.               — Ты хочешь расстаться с ним и переключиться на меня? Забить своё одиночество кем-то новым? — в нём говорит его прошлое. То, в котором именно так и поступал. В этом нет хорошего, но и плохим Джисон называть не может. Так как тогда это всё, на что он был способен морально. Он сбегал. Он был слаб, не было сил на полный путь выстраивания нормальных человеческих отношений. А сейчас-               Что сейчас?        Готов?               Не очередной ли это обман.               Но что он знает точно, — не хочет, чтобы с ним так поступали. У Джисона гордость может и покоцана, но задевается глубоко и с ответом.               — Я хочу расстаться и почувствовать себя свободным. Что мне больше не нужно тянуть за собой прошлое. И что то, что я испытываю к своему коллеге не неправильно по отношению к моему молодому человеку.               Испытывает.        Чувствует.        Нравится.               Джисон импульсивен. Джисон держит поводья разума как только может, чтобы то не убежало от него раньше времени.               — Испытываешь? — сорвался.               — Да, но ты узнаешь подробней только после того, как я расстанусь. И пройдёт время, за которое мы узнаем друг друга, — у Минхо красивые глаза, с переливами карего зарева. И эти глаза он щурит, этими — господи — глазами улыбается.               — Хорошо, тогда я тоже, — зеркалит улыбку, — расскажу тебе позже.               — Заметано.               Лопнула. Треснула напряженность.               — Серьёзно? Заметано? — смеётся. Видит, как краснеют уши. Видит, как Минхо избегает его взгляда, разрезая яичницу.               — Я нервничаю, отстань, — жует. Минхо посмеивается с набитым ртом, потому что Джисон откровенно расхохотался. После того, как сбросилась натянутость, можно отпустить себя, им легко. Стало намного. Кусочек всё же валится изо рта.               У Джисона льётся кофе мимо, по подбородку. Оба сконфуженно жмут губы, тянутся за салфетками. К такому они пока не привыкли: к маленьким неловкостям.               — Эй, Минхо-си, — на улице зябло. В пальто прорывается утренний ветер, заставляя ёжиться и прятать шеи в шарфы. На заинтересованный и сытый — м? — Джисон продолжает. — Ты молодец. Сделать шаг в неизвестность — непросто. Мне кажется, это приведёт к чему-то бóльшему, — пальцы в кармане перебирают брелок от ключей. — Я говорю это не потому, что преследую цель поскорее присвоить тебя себе, веришь? — поддевает плечом, чуть неуклюже заваливаясь на носках.               Минхо наклоняет голову, улыбаясь повержено. Его нос острится, глаза с длинными ресницами опущены.               — Я хочу сделать этот шаг вместе с тобой, — озвучивать свои мысли странно. Надеяться на что-то, Джисон хочет верить, не жадно. — Устал бояться.               — А чего ты боишься, Джисон-си?               — Не потянуть любовь.               Минхо выглядит погружённым в его ответ. Не мнётся неловко, не ищет глазами повод для смены темы. Обдумывает, и видимо для продолжения мысли нужно узнать:               — Кто-то заставил так думать?               — Да, — как банально, но от этого не менее больно, — я сам.               Кивает. Одними только — как же Джисон тонет в них — глазами передаёт сожаление. Понимание.               — Мы обязательно сделаем этот шаг. И второй тоже, третий, — ветер дует, скрывая тучами солнце. Минхо подходит так близко, что Джисон чувствует запах его сладких духов, что отпечатались у него в подсознании, благодаря множеству столь близких съемок.               Минхо обнимает. И это кажется в сотни, — нет, даже тысячи — раз ближе, чем всё, что они делали.              

*

              — Начали! — командует режиссёр.               Работу никто не отменял, поэтому они здесь: в павильоне, полностью подготовленном под сегодняшние съемки. Роли просты, но отыграть их нужно со вкусом, смаком, чёрт возьми. Акцент — костюмы.               На Джисоне корсет: чёрный с лентами, он жмёт его рёбра. Перетягивает, но не до нехватки воздуха. До подчёркивания талии и груди, что эффектно поднялась от натяжения. Блестит бронзой и слегка вспотевшей кожей от вида напротив.               На Минхо — портупея, обхватывающая по три ремешка бёдра и переходящая под грудь. Давит, оставляет перепады кожи, что зажата в тиски. Минхо, наверное, также тесно и до зуда — некомфортно. Однако такова их работа — и в ней приходится мириться с неудобством. Надевать костюмы ещё не самое неприятное, что им приходилось делать.               В кадре они смотрятся эффектно. Два любовника — по уши утонувших друг в друге. Любовники, решившиеся на эксперимент. Позиции на сегодня — равны. Взаимная дрочка, украшенная засосами и укусами. Стонами, всхлипами жалости и необходимости.               И Джисон согласен их показать. Согласен на всё: на каждый вздох и громкий полустон, что обнажает голос сердца. Потому что Минхо полторы недели назад остановился напротив него: перед ежеполугодным медицинским обследованием, и сказал короткое, значимое:               — Расстался.               Его коллега — Минхо, — Хан уверен, решился сразу. Набрал воздуха в лёгкие и сказал как есть. Правду. Правду тому, кто его — хочется верить — понял.               Минхо не потянулся за поцелуем, который так хотел почувствовать Джисон — импульсивно и жадно. Абсолютно беспечно и рано. Но он дождётся, обязательно. Даст время, пространство. Однако — господи — у них же съемки. В этих блядских костюмах. И Хан не фанат их, нет.               Но он фанат Линоу.        Фанат — Ли Минхо.               Загадки, которую он хочет узнать. Выучить так же хорошо, как и тело, что в его руках плавится, горячеет с каждым касанием. Джисон знает его — своего коллегу, — но Минхо он знает недостаточно. Они исправят это.               А сейчас. Порно. Идеально отыгранное, грязное от смазки, которую Хан льёт на член того, кто не отрывает глаз от зрелища. Дорогого, профессионального — от Джисона. Хлюпает в руке, мокнет и твердеет — не оторваться. Хочется довести до дрожи, до шепота, которого быть не должно в сценарии.               Джисон так сильно хочет — жаждет — увидеть от Минхо жизнь, что не должна быть показана на камеру.               Его коллега — почему, ну почему же всё так вышло; но словно по другому быть и не могло — млеет. Тонет Минхо, тонет и тянет за собой его. Пальцами потными и цепкими утягивает в этот омут с головой: в благость и блаженство. Во взаимный стон от трения и ласки.               Режиссёр что-то говорит им на фоне, они машинально подчиняются, меняясь. Теперь Минхо — господи-господи-господи — сверху. Расставил свои грешные — Джисон молится на них — бёдра. В жёсткой коже, чёрной. В ремешках, захватывающих разум. Этим ногам нужен храм, и Джисон готов стать священником. Готов проповедовать истину: Ли Минхо — это бог. Единственный и тот, ради которого Хан готов задирать голову до боли, чтобы увидеть. Прозреть.               Красота — это не всё.        Но о ней никогда не стоит забывать.               О той, что трогает его и лижет широко головку, блестя слюной и смазкой в уголках рта. О той, что смотрит проникновенно и всезнающе, словно Джисон — открытая книга. Разложенная и вызубренная.               О той красоте, в которую Хан так сильно влюблён.               Он потеряется, если узнает больше? Если ему — позволят — это сделать. Будет ли разочарование или будет, может, злость на то, что мысли не оправдались? Что же будет, когда Хану раскроют больше, расшторят занавес. Покажут то, что выходит за рамки сценария.               Минхо ломает молчание шёпотом. Рушит всё его существо одним лишь — так сложно, так хочется поцеловать.               Что ты творишь, Минхо-си. Что же ты делаешь, срываясь на поцелуй за ухом. На маленькую шалость и огромную подлость, что косит выстроенные стены. Все засосы и укусы до этого не сравнятся с этим. Они не идут ни в какое сравнение.               Джисон бессилен против него. Так слаб. Он хочет больше и нежнее чем то, что происходит сейчас. Хочет закутать в одеяло и заклевать крохами-поцелуями, чтобы услышать смех. Хихиканье. Смущение. Чтобы услышать — Минхо. Настоящего, не того, что под контролем сценария.               Того, кто водит его по грани своими взглядами и очередным тайным шёпотом — невозможный, невыносимый, не могу. Минхо кладёт на плечо ему голову, дыша глухо, но жадно. Джисон берёт в руку их члены, дрочит быстро, дразняще. Кусает ключицу, зализывает.               На его грудь опускаются губы, язык. На чувствительной коже бегают мурашки и румянец. Так жалко Джисон стонет, так протяжно. Так нужно ощутить больше, без этого корсета. Без вещи, что лентами щекочет поясницу и бока.               И щекочет его нервы Минхо. Влажными взглядами, кусачими нежными зубами и видом. Но главное — осознанием. Минхо теперь — свободен. Минхо хочет — так же сильно, как и он — узнать друг друга ближе. Они этим займутся, обязательно.               Как только звучит их финальный стон, как только наслаждение разливается по венам, они слышат: снято!               — Молодцы, ребятки, молодцы! Можете одеваться, на сегодня мы закончили, — режиссёр не удосуживает их бóльшим тоном, чем привычно-восклицательным. Не наплевательским, но довольно безразличным. А им неважно. Работа есть работа. Сейчас значимо совсем другое.               — Сходим на свидание?               — Обязательно, — Минхо отвечает улыбкой, счастьем. Отвечает, задерживая взгляд. Один из тех, который обычно прятался за длинными ресницами. Который Джисон боялся, что выдумал.               И, кажется, это всё не фантазия, не сон. Минхо пришёл, Минхо с ним рядом. Гуляет по лужам и чавкающим опавшим листьям. Пачкает низ светлого пальто и брюки, стирая грязные капли влажной салфеткой только в кафе, в которое пришлось забежать. План с прогулкой поменялся из-за дождя. Проливного, промозглого.               — Еле успели, фух, — Джисон старается отдышаться, так как нёсся, чтобы не промокнуть. Болеть не хотелось. И чтобы Минхо болел — тоже. Поэтому пришлось резко брать за руку и бежать.               — Ага, — отряхивается одной рукой. А вторую не выпускает из хватки, специально беря покрепче. Заказ сделали вместе, сели и только тогда расцепились.               Джисон думал, — возможно, немного боялся — что будет неловко. Некомфортно. Всё-таки их первое свидание. Но два года совместных съемок просто не позволили ему это сделать, так как человек рядом с ним — не просто коллега — Минхо. Не незнакомец. Не неприятный, не сумасшедший и не тот, от которого сердце ломает изнутри. Да, бьется. Да, влюблён.               Но на первом месте — спокойствие. Знание. Не обширное, не великое. Однако достаточное, чтобы Джисону хватало смелости быть открытым и искренним. Настоящим.               Кажется, не всё был обман. Не везде он соврал. Для Минхо в этот вечер он был собой. Таким, каким чувствовал он должен быть. Если хотелось прокомментировать ворчливого деда в очереди — комментировал. Хотел поместить в рот сразу большую порцию чизкейка — помещал. Хотел сказать, что не любит шуток по поводу щёк — говорил. Хотел услышать о том, что Минхо потребуется время для того, чтобы Джисон стал по-настоящему важным — слышал.               Его отношения длились пять лет, из которых честных три с половиной года. Минхо, как и хотел, стал свободным. И Джисон этому искренне рад.               И он радовался каждому их шагу. Каждой прогулке и взятым рукам. Каждому разговору и даже глупым недопониманиям, которые решались за новой встречей. Джисон так сильно — боже, так сильно — радовался тому, что они сошлись. Что похожи интересами и шутками. Это всё не иллюзия. Они действительно ходят в кинотеатры, усаживаясь примерно в середине зала; гуляют, а если плохая погода, то заваливаются в гости; смеются и общаются.               Они — действительно — за полгода стали близки.               — Джисон-а, ты мне нравишься, — Минхо, как и обещал, признаётся. Когда в его сердце есть лишь он один, Джисон. — Я влюблён. В тебя и крепко, — с речами у него есть небольшие проблемы, слишком уж смущается. Поэтому берёт за руку, кладёт на свою грудь: туда, где громкий стук. — Хотел сказать так много всего, Джисон-а. А выходит только одно единственное — нравится.               — Мне не нужно больше слов, кроме этого единственного нравится, — повторяет за Минхо. Чтобы тоже слышал его сердце. — Ты мне тоже, так сильно, ох, нравишься. Минхо-я, спасибо. Мы действительно сделали этот шаг вместе.               Неизвестность оказалась не страшной. Новой, да. Непривычной. Но стоящей.               И, возможно, в этой неизвестности лежать под Минхо на жестком столе — по-другому. Сложнее, потому что Хану хочется целовать. Хочется шептать о глупостях и шутить неловкие шутки, чтобы засмущать — а смущался Минхо оказывается много чего — до розоватой груди.               Джисона растягивают ритмичными толчками, доводящими. Мощными и бьющими по ягодицам шлепками. Очередной сценарий. Доктора трахает его же пациент. У Джисона белый халат и только, что липнет к спине хрустящей тканью.               А на Минхо, — Джисон сглатывает, вновь возвращаясь глазами к телу напротив — неснятая одежда. Белая футболка под чёрным пиджаком. Цепи на шее, на руках — звенящие браслеты. Серебро так подходит ему. Джисон скулит и молится тому, чтобы у него получилось урвать хоть один поцелуй. Хотя бы одну нежность, которую позволит себе Минхо сегодня.               Его жмут к столу, вколачивают. Опаляют горячим дыханием, раздразнивая чувствительные соски. Совсем чуть-чуть и, господи, он лижет. Минхо компенсирует жесткость толчков взглядом и руками, что блуждают по телу. Изводя знающими пальцами.               — Минхо-я, милый, — это не образ. Это не игра. Он показывает жизнь.               Джисону плевать на точно текущие по его щекам подводку, консилер, тушь; плевать на идиотский костюм, и плевать даже на то, что этот дубль будет неудачным.               Потому что, кажется, он правда так сильно хочет подарить Минхо любовь, что готов рискнуть. Готов предоставить на блюдечке свои страхи, сомнения, себя целиком, надеясь на то, что их примут и сберегут. Отнесутся бережно; отнесутся так, как сам Джисон отнесётся к Минхо.               Вдыхай, Джисон, вдыхай так глубоко как можешь. Глотай воздух, пей, насыщайся, пропуская в себя. Пропуская по венам, разгоняя по крови, Джисон, вдыхай.               И выдохнуть ты — можешь. Слушай внимательно, внимай, всё то, что чувствуешь. Ты можешь позволить себе больше, можешь дышать.               Дышать с Минхо одним воздухом, можешь, Джисон. Дыши.               Дыши любовью, будь целым. Будь, Джисон, будь. Дыши, ты только дыши. И воздух с тобой разделят нежностью, заботой, теплом. Взаимностью, искренностью, верой. Разделят, целуя полно губы. Разделят объятиями, разговором. Дыханием. Не лживым. Не ядовитым. Разделят.               Верь и чувствуй.        Будь верным сам. И чувствуй свою правду.              

*

       Они уволились, скопив за время своей деятельности — за вебкам тоже — достаточно, чтобы позволить трёхнедельный отпуск и свободное время. Для обычных свиданий, для поцелуев, — кхм, официальных, после объявления отношений — для киномарафонов. И, конечно, для определения нового места работы, потому что никто не хотел возвращаться в секс-индустрию. Не только годы берут, заставляя задуматься о том, что они могут, кроме как заглатывать член целиком и плакать по щелчку пальцев, но и их отношения. Про которые Хёнджин ответил лаконичным капсом: я так и знал!               Секс перестал быть для них работой. Они бы больше не смогли находиться в рамках сценария, желая друг друга намного более интимно и близко, чем мог позволить режиссёр. Они — стали личным.               Они полюбили.               А любовь на обозрение выставлять не хотелось. Актёры из них неплохие, может, стоит задуматься о карьере более безопасной и открытой?               Но главное:               Дёшево — не сниматься в порно. Дёшево — обманывать себя. Измеряя в морали, смысле и любви. В первую очередь — к себе.