Dolorem dies longa consumit

Холодный кафель ванны впивался в кожу, но Нам Гю не замечал этого. Его пальцы дрожали, слишком быстро и резко набирая текст на телефоне. Экран светился тускло в темноте, освещая его лицо бледным, почти призрачным светом. Это было, наверное, сотое сообщение за вечер, и он уже не помнил, что написал в предыдущих. «Танос… Просто ответь. Скажи что-нибудь. Пожалуйста.» Его дыхание сбивалось, грудь сжималась от чувства беспомощности. Он потянулся к воде — стакан, стоящий на раковине, давно опустел. Голова кружилась. Наверное, не стоило смешивать алкоголь с теми таблетками, которые он так необдуманно принял час назад, пытаясь успокоить нервы. «Ты ведь говорил, что я тебе нужен. Говорил, что никто не поймет тебя так, как я. Я правда стараюсь, Су Бон…» Руки дрожали сильнее, и телефон выскользнул, ударившись о плитку. Звук, такой громкий в гнетущей тишине, заставил Нам Гю вздрогнуть. Он подхватил его, едва не выронив снова, и посмотрел на экран. Сообщение отправлено. Но ответов по-прежнему не было. Часы в левом верхнем углу показывали 02:12. Сердце колотилось так сильно, что казалось, будто его удары отдаются в висках. Было тяжело дышать, еще тяжелее было ждать. Он снова начал писать. «Скажи мне, что ты сейчас делаешь. Я знаю, ты занят, но я не могу так больше. Танос, я прошу тебя. Вернись.» Его глаза покраснели, мокрые следы на щеках не успевали высохнуть. Каждая секунда, пока на экране горело безмолвное «прочитано», казалась вечностью. «Что я сделал не так? Ты обещал, что мы всегда будем вместе. Я для тебя важен. Скажи, что я важен…» Слово за словом, Нам Гю писал и стирал, теряя себя в этом нескончаемом потоке мыслей. Где-то на периферии сознания он понимал, что опускается всё ниже, что эта бесконечная череда мольбы уже давно перестала быть нормальной. Но где был Танос? Почему он не отвечал? Тишина висела над ним, заполняя всё пространство, когда Нам Гю бессильно опустил голову на колени. Ему казалось, что его душа вырывается из тела, оставляя только пустую оболочку, запертую в четырех стенах этой ванной. Тишина была невыносимой. Даже гудение вентиляции, слабый, едва слышный звук, казалось, издевался над ним. Нам Гю провел ладонью по шее, нащупывая там пульс. Он был быстрым и хаотичным, как и его мысли. «Почему ты молчишь? Ты ведь читаешь. Я вижу, что ты читаешь… Ответь, хватит меня игнорировать!» В голове звучал голос Таноса — глубокий, уверенный, с тем самым легким хрипом, который всегда цеплял Нам Гю. Он помнил, как Танос говорил, что не любит, когда его «душат сообщениями». Он всегда смеялся, когда сообщения Нам Гю сыпались одно за другим: «Ты как влюбленная школьница». Тогда это казалось милым. Теперь — унизительным. Телефон снова выскользнул из его пальцев, и Нам Гю смотрел, как экран гаснет. Темнота окутала его, но это было даже лучше. Он ненавидел эту слабую синеву, в которой отражалось его отчаяние. — Почему ты не отвечаешь… — прошептал он, сжимая колени до боли. Его голос затерялся в гулкой пустоте ванной комнаты. Слезы снова катились по щекам, оставляя соленый привкус на губах. Он пытался дышать глубже, но грудь будто сжала невидимая рука. Нам Гю вспомнил их последний вечер вместе. Танос сидел за столом в клубе, закинувшись чем-то, как он говорил: «для вдохновения». Его глаза были пустыми, как будто он смотрел сквозь стены. Нам Гю тогда пытался ему намекнуть, что не стоит так часто баловаться таблетками, но Танос только усмехнулся: — Ты слишком много думаешь, babe. Расслабься, выпей. Эти слова эхом звучали в голове, пока он судорожно хватал воздух. Тогда он выпил, чтобы быть ближе к Таносу. Теперь — пил, чтобы заглушить голос внутри, который кричал, что всё идёт к чёрту. «Ты ведь говорил, что мы — одно целое. Ты не можешь просто так уйти. Ты обещал.» Экран телефона снова загорелся — вибрация заставила его сердце пропустить удар. Но это был всего лишь напоминание пополнить счет на балансе. Нам Гю сжал телефон так, что костяшки побелели. Он представил, как Танос сейчас развалился где-то в другой части города, окруженный шумом, музыкой, чужими руками. Может даже улыбался той самой лукавой улыбкой, которая казалась Нам Гю искренней, пока он не понял, что она достается каждому. — Черт, — прошептал он, ударяя кулаком о холодный кафель. Он снова начал набирать сообщение, но пальцы не слушались. Слова расплывались перед глазами, превращаясь в бессвязные строки: «Ты ведь говорил… Ты же обещал… Зачем ты так? Я просто хочу знать, что ты в порядке. Скажи мне хоть что-то. Пожалуйста.» Его тело вдруг ослабло. Нам Гю опустил телефон на пол, уставившись в потолок. Холод от кафеля пробирал до костей, но он даже не пытался встать. «Это неправильно», подумал он, но тут же оттолкнул эту мысль. Как это может быть неправильно, если Танос — единственное, что еще имеет значение? В этот момент телефон снова завибрировал. Нам Гю схватил его быстрее, чем успел осознать. Сообщение. Танос. «Ты можешь прекратить эту драму? Я занят.» Коротко, резко, будто выстрел. Нам Гю почувствовал, как слова Таноса обрушились на него, словно его облили холодной водой. Его пальцы застопорились над экраном, а сердце забилось так сильно, что он боялся, оно вот-вот выпрыгнет. Он хотел что-то ответить, хотел объяснить, оправдаться. Но вместо этого просто уставился на эти слова, которые выжигали изнутри. «Ты можешь прекратить эту драму?» В ванной снова стало тихо. Слишком тихо.

***

Музыка в клубе била по ушам, словно удары молота. Басс глухо тряс пол, а стробоскопы срывались в бешеный танец, освещая лицо каждого человека на пару секунд, прежде чем снова поглотить их в темные волны света. Люди двигались как единое целое — пульсируя, дрожа в ритме, бездумно теряясь в моменте. Нам Гю, как и последние недели, стоял рядом с Таносом. В руках он держал пустой бокал, но он не мог вспомнить, сколько раз поднимал его за вечер, сколько ещё таблеток растворилось под языком. Все эти подробности растворялись в бесконечном потоке времени. Единственное, что оставалось реальным, — это взгляд Таноса. Он иногда скользил по нему, будто случайно, но всегда оставлял тяжёлый след внутри, как огонь, обжигающий кожу. — Эй, babe, ты там не засыпай, — ухмыльнулся Танос, кладя руку на плечо Нам Гю. Его голос пробивался через шум, и от одного этого прикосновения у Нам Гю пересохло в горле. — Я нормально, — пробормотал он, придавая голосу твёрдость, хотя его ноги уже начинали подкашиваться. Танос прищурился, на мгновение взглянув с интересом, будто хотел что-то сказать, но вместо этого просто бросил: — Не перебарщивай, ладно? У тебя же работа завтра. Не хочу, чтобы ты вылетел из-за меня. Эти слова должны были звучать как предостережение, но в голосе Таноса не было ни беспокойства, ни осуждения — только ленивое равнодушие, как будто он напоминал: это твоя ответственность, не моя. — Да не волнуйся, — с трудом улыбнулся Нам Гю, хватаясь за барную стойку. Работа, которую он когда-то любил, давно оказалась на грани. Руководство клуба всё чаще вызывало его на разговоры, указывая на его недостаточную активность. «Ты теряешь хватку», «Клиенты уходят», «Ты забыл о своих обязанностях». Эти слова эхом отдавались в его голове, но он знал, что теперь они ничего не значили. Всё это было неважно, потому что оно не стоило того, чтобы переживать. Единственное, что по-настоящему держало его — это Танос. — Пей, — сказал Танос, сунув в руку бокал. Нам Гю без лишних раздумий запрокинул голову, почувствовав, как горькая жидкость обжигает его горло, наполняя его жаром, который, тем не менее, не мог унять того жара, что был внутри. Он уже давно не получал удовольствия от алкоголя; теперь это было лишь способом доказать себе и Таносу, что он тоже может быть таким же беспечным и безразличным к завтрашнему дню. Когда Танос растворился в толпе, Нам Гю остался один. Он видел его силуэт среди танцующих, мелькающий среди тел и света, но его сердце больше не откликалось на этот образ. Мир вокруг стал неясным, не таким, каким был ещё пару часов назад. Он продолжал стоять, цепляясь за стойку, пытаясь удержаться на ногах. Голова кружилась, и, несмотря на тот же ритм музыки, его мир перестал быть ритмичным. Пульс стучал в висках, дыхание стало тяжелым и учащенным. Внутри его тела начинало сжиматься, а в животе появилось тошнотворное ощущение. — Блять… — прошептал он себе под нос, и, не в силах больше стоять, покачнулся и направился к туалету. Он ввалился в мужской туалет, его руки дрожали, а разум как будто отключился. Он успел захлопнуть за собой дверь и сразу же опустился на колени. Мир перед глазами начал вращаться, как карусель, смазывая всё в одну безжизненную линию. Холодный пот стекал по лбу, в то время как жар наполнял его тело. Нам Гю задыхался, каждый вдох был как последняя попытка вырваться из этого состояния. «Это передозировка?» — мелькнула паническая мысль, и сразу же страх сжал его грудь. Он схватился за неё, пытаясь угомонить своё дыхание, но ничего не выходило. С каждым вдохом паника становилась сильнее, и сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди. Он пытался сосредоточиться на чём-то, но мысли расплывались, превращаясь в туман. — Не умирай. Просто не умирай, — прошептал он, сжимая кулаки. Он не мог умереть вот так, в грязном туалете клуба в центре Сеула. Секунды тянулись как часы. Он чувствовал, как мир вокруг него рушится, но из последних сил повторял про себя: «Это не конец. Всё нормально». И в этот момент, на грани конца, он почувствовал, как сердце замедляется. Головокружение постепенно утихало, жар отступал. Тело наконец-то начало отпускать. Он откинулся назад, тяжело дыша, чувствуя, как слабость накрывает его, как одеяло, заставляя всё вокруг казаться таким далеким и чужим. Когда он наконец вышел из туалета, Танос стоял у бара, смеясь с барменом. Его взгляд даже не задержался на Нам Гю, когда тот подошёл. — Ну ты долго, — бросил Танос, протягивая ему новый бокал. — Are you ok? Выглядишь как-то странно. Нам Гю изо всех сил выдавил улыбку. — Да всё нормально. Просто жарко здесь, — сказал он, делая небольшой глоток текилы, чтобы скрыть своё состояние. — Just relax, babe, — усмехнулся Танос, снова переключив внимание на кого-то другого. Нам Гю стоял рядом, наблюдая, как Танос смеётся, как свет клубных огней играет на его лице, подчеркивая его обаяние и уверенность. В этот момент ему стало ясно: Танос даже не заметил его исчезновения. Он был так сосредоточен на своём мире, что Не заметил, как мир Нам Гю рушился вокруг него. И всё равно, несмотря на это, Нам Гю не ушёл. Он остался, продолжая стоять рядом, с той же улыбкой на лице, несмотря на всё, что происходило внутри. Потому что, как бы тяжело ему ни было, он не мог позволить себе разочаровать Таноса.

***

С момента ухода Таноса в квартире не стало чище ни на миг. Более того, с каждым днём она всё больше напоминала заброшенное логово, где грязь и беспорядок захватили контроль. Нам Гю и раньше не был большим любителем уборки — он предпочитал перекладывать эту обязанность на магию «волшебного клининга», который они с Таносом регулярно вызывали. Это было легко: звонок — и квартира вновь становилась чистой, как будто здесь никогда не ступала нога живого человека. Но теперь, когда Танос ушёл, «волшебство» прекратилось. Повсюду валялся разного рода мусор: пустые бутылки, банки из-под пива, смятые упаковки. Полы были покрыты липкими пятнами, которые напоминали о пролитом алкоголе и пренебрежении. Стол и диван утопали в пыли, а гора немытой посуды в раковине напоминала мрачный памятник его апатии. Однако самым тяжелым оказалось не это. Вся квартира, казалось, хранила следы Таноса — призрачный шлейф его парфюма, запах геля для душа, который он использовал, был повсюду. Но именно спальня, их бывшее общее пространство, стала непереносимой. Там всё хранило отпечатки прошлого: их постель, общее одеяло, подушки, которые пахли им обоими. Лежать там, где спал Он, было пыткой. Каждая деталь комнаты оживляла воспоминания: как Танос смеялся, растягиваясь на кровати; как затягивался одноразкой, наполовину укрывшись одеялом и подложив руку под голову; как в очередной раз закидывал свои вещи на спинку стула и после не мог найти какую-нибудь футболку. Воспоминания вытеснили Нам Гю из этой комнаты, сделав её недоступной, будто бы она стала святилищем боли. Теперь его единственным прибежищем стала гостиная и скромная кухня-студия. Диван превратился в его кровать, а декоративная подушка и старый плед заменили ему всё, что раньше казалось комфортом. Нам Гю спал там, скрючившись, слушая, как где-то вдалеке звучат ночные звуки города. Но даже там не было спасения от мыслей о Таносе — они преследовали его повсюду, вытягивая силы и оставляя его во власти тоски и пустоты. Алкоголь, пожалуй, был единственным, что поддерживало в Нам Гю видимость жизни. Если бы не необходимость выходить за очередной бутылкой, он, вероятно, так и остался бы сидеть на диване, погруженный в бесконечный цикл саморазрушения. Квартира погрузилась в темный хаос, где время словно застыло. Запах застоявшегося пива, смешанный с перегаром и портящимися остатками еды, плотно окутывал помещение, проникая в каждую щель. Нам Гю сидел на диване в том же месте, где сидел вчера, и, скорее всего, где будет сидеть завтра. На полу валялись обрывки его неудачных попыток привести квартиру в порядок — смятые салфетки, пустые коробки. Эти редкие попытки заканчивались бессилием: каждое движение напоминало о том, что сил на настоящую жизнь у него больше нет. Без наркотиков дни превращались в бесконечный мучительный цикл. Утром Нам Гю просыпался с гулкой болью в голове и дрожью в теле. Ломка забирала остатки человеческого в нём, превращая мысли в беспорядочный вихрь боли, отчаяния и жажды хотя бы временного облегчения. Круглосуточный магазин под домом стал единственным его выходом в мир. Он спускался туда как тень самого себя, шаркая ногами в грязных тапках, и покупал что-нибудь из спиртного, сигареты и что-нибудь из полуфабрикатов, чтобы хоть немного заполнить внутреннюю пустоту. По ночам квартира наполнялась звуками его рыданий. Они были тихими, будто он стыдился даже своих собственных эмоций. Слезы текли по щекам, когда он пытался заснуть на промокшей от пота подушке. Вспоминая Таноса Нам Гю чувствовал, как его ненависть вспыхивает с новой силой. — Это из-за тебя. Ты разрушил всё. Ты бросил меня. Ты… — бормотал он себе под нос, сжимая пустую бутылку. Но ненависть граничила с чем-то гораздо более опасным — с больной привязанностью, которая не отпускала его. Каждый вечер он открывал их общий чат, просматривая старые сообщения. Танос всегда писал коротко, с кучей смайликов, но его слова были пронизаны скрытой заботой, которую Нам Гю теперь считывал между строк. Он снова начинал писать ему. Сначала это были длинные, яростные тирады: «Какого хуя ты ушел? Тебе всегда было наплевать на меня. Я ненавижу тебя, слышишь, сука? ТЫ — причина всего этого дерьма, ты оставил меня разбираться со всем этим и съебался, ублюдок!» Эти сообщения сменялись слезливыми мольбами: «Вернись… я не справляюсь без тебя. Мне плохо, Су Бон, пожалуйста.» Но ни одного ответа так и не пришло. Каждое утро он просыпался, проклиная себя за эту слабость, но вечером снова открывал чат и продолжал. Это стало ритуалом — бессмысленным, но неизбежным. Иногда он вслух перечитывал старые диалоги, представляя, как бы Танос мог ответить, если бы решил снова заговорить с ним, но ответы были лишь в его голове. Апатия и депрессия превращали всё вокруг в серую массу. Ни один звук, кроме щелчка зажигалки или скрипа дивана, не нарушал мертвую тишину квартиры. Даже когда он ненавидел Таноса до боли в груди, в глубине души он все еще тянулся к нему, как к последнему лучу света в его разбитом мире. Каждую ночь, когда рыдания выматывали его до изнеможения, а виски и соджу переставали помогать, мысли Нам Гю неизбежно приводили его к матери. Чжи Ён. Даже в памяти она оставалась холодной тенью, гнетущей и давящей. Он почти не мог вспомнить её лицо — лишь размытый силуэт женщины с жесткими чертами и вечно суровым выражением. Но её голос… Этот голос всё ещё звучал в его голове, будто она стояла за спиной, готовая в любой момент бросить в него очередное язвительное замечание. «Посмотри на себя! Ты жалок, Нам Гю. Ты не можешь сделать ничего правильно. Ты всегда был обузой!» — её слова эхом отзывались в его разуме. Спустя годы он до сих пор не мог избавиться от ощущения, что в каждом её упрёке была доля правды. В детстве он старался делать всё, чтобы избежать её гнева, но, казалось, Чжи Ён всегда находила причину быть недовольной. Если он приносил домой хорошие оценки, она говорила, что он недостаточно старается. Если он пытался помочь по дому, она поднимала бровь и с презрением бросала: «Ты всё равно только всё испортишь. Лучше не лезь под руку.» Эти слова раз за разом врезались в сердце, превращая его собственное отражение в зеркале в нечто ненавистное. Нам Гю быстро понял, что лучшая защита — это быть подальше от неё. Он уходил из дома сразу после школы, шатался по улицам, сидел в парках или просто шёл куда глаза глядят. Он оставался на улице до тех пор, пока улицы не пустели, и возвращался только тогда, когда знал, что Чжи Ён уже легла спать. Но даже тогда он не мог чувствовать себя в безопасности. Казалось, её недовольство пропитало весь дом. Каждый угол, каждая вещь напоминали ему о том, как она могла ворваться в его комнату, чтобы отчитать за что-то мелкое: бардак на столе, неубранную постель или, хуже всего, его собственное молчание. «Не хочешь извиниться передо мной?!» Её гнев был непредсказуемым, но самым страшным было не это. Самым страшным был её холод. Долгие, безразличные дни, когда она будто забывала о его существовании, проходя мимо него, как мимо мебели. Он мог сидеть за столом напротив неё, пытаясь завязать разговор, но её взгляд всегда был отстраненным, будто он был прозрачным. Эти моменты разрушали его сильнее любых криков. Когда Чжи Ён умерла, Нам Гю не чувствовал горя. Только странную, болезненную пустоту. Ему хотелось верить, что с её уходом он наконец освободится, но прошлое осталось с ним, оно продолжало преследовать его, особенно сейчас, в этой проклятой квартире, где всё напоминало о его провалах. Теперь он был один на один со своими демонами, и среди этих демонов её голос звучал громче всех. Вспоминая её, он ощущал смесь ненависти и странной, болезненной любви. Она была его матерью, единственным человеком, который должен был дать ему тепло, но вместо этого она оставила лишь незаживающие раны. Иногда Нам Гю думал, что ненавидит её так же сильно, как ненавидел Таноса за то, что тот бросил его. Но в глубине души знал, что ненависть — это лишь другая форма тоски по тем, кого ты не можешь забыть. Снова и снова, Нам Гю тянулся к телефону с ощущением, будто держит в руках последнюю нить, связывающую его с реальностью. Он знал, что это бесполезно, что Танос не возьмет трубку и не ответит на сообщение, но все равно набирал его номер или открывал чат и печатал новое сообщение. Тишина в ответ лишь усиливала отчаяние, разрывая его изнутри. Слышать монотонное и однотипное сообщение автоответчика стало для него пыткой, но он продолжал оставлять записи, не в силах остановиться. Иногда его голос дрожал от ярости. — Ты слышишь меня, Танос? Какого черта ты так поступил? Бросил меня, оставил тонуть в этом дерьме, а сам небось развлекаешься где-нибудь?! Ты всегда был эгоистом, всегда думал только о себе! Я ненавижу тебя, слышишь, чертова ты мразь! — эти слова, полные злости, будто срывались с его губ сами собой, но даже за ними скрывалось что-то большее — боль, глубокая и невыносимая. В другие моменты он говорил тише, почти шептал, словно боялся, что кто-то подслушает его унижение. — Пожалуйста, вернись… Я не знаю, что мне делать без тебя. Ты был единственным, кто понимал меня. Танос… Су Бон, я прошу… мне страшно, мне плохо. Я не могу без тебя. Прости, я буду меняться, я все сделаю, только вернись… — его голос ломался, и он стискивал телефон так сильно, что костяшки белели. Некоторые сообщения были сумбурным потоком слов, смешением обид, воспоминаний и бессвязных мольб. — Ты говорил, что мы будем вместе. Ты говорил, что я всегда могу на тебя рассчитывать. Почему ты бросил меня? Я скучаю… я скучаю по тому, как ты смеялся, как мы сидели здесь, в этой дурацкой квартире, пили соджу и смотрели какие-то глупые американские ситкомы, которые ты так обожаешь… Почему ты забрал это у меня? Скажи, что я не так сделал? Каждый раз, когда он заканчивал запись, чувство опустошения накрывало его с головой. Он смотрел на телефон, будто надеялся, что в этот раз Танос всё-таки перезвонит, но экран оставался темным, без уведомлений и пропущенных звонков. Эти попытки связаться с ним стали ещё одной рутиной, болезненной и навязчивой. Нам Гю ненавидел себя за эту слабость, за то, что каждый день он возвращался к телефону, набирая этот номер и отправляя очередное сообщение, которые так и оставались без ответа. Словно его мольбы растворялись в пустоте, так и не достигая адресата.

***

Они лежали в обнимку, их тела переплетались, как две тени, растворенные в темноте, слабо освещенной тусклым светом уличных фонарей. За окном давно рассвет, но они ещё не чувствовали усталости. Воздух был густым, переполненным запахом ночных приключений: смесью сигаретного дыма, алкоголя и остатками того странного привкуса марок, которые все еще бурлили в крови. Уши все еще звенели от громких басов клуба, который они только что покинули, но это не имело значения. Среди разбросанных подушек и сбитой простыни, все что имело значение — только они сами. Нам Гю осторожно водил пальцами по фиолетовым волосам Таноса, которые мягко падали на его лоб. Он любил их. Этот цвет был как яркий, контрастный штрих в их мире, который так часто тонул в серых оттенках будней. Он часто думал, что эти волосы были олицетворением того, что Танос был для него — чем-то особенным, ярким, не похожим на всех других. — Знаешь, я думаю, что мне пора заканчивать с этим, — сказал Нам Гю, поглаживая его волосы. — С чем? — Танос слегка приподнял бровь, его глаза, полные утомления, но и веселья, смотрели на него сквозь полуоткрытые веки. — С работой в клубе. Становится слишком запарно, — Нам Гю отмахнулся, будто это было нечто незначительное, но в глубине души он понимал, что это не так. Он был промоутером, он знал, что это работа, которая дарила ему блаженное удовлетворение, первая серьезная работа, которая у него была за всю свою жизнь и, которая, ему нравилась. — Отнимает много времени и сил. Танос беззаботно улыбнулся и притянул его к себе, обвивая руками его тело: — C’mon, babe, ты крут в этом. Прекрати маяться херней. Of course, быть промоутером это не рэп читать, но все же? — с усмешкой сказал Су Бон, касаясь пальцами подбородка Нам Гю, заставляя его улыбнуться в ответ. — Рэп — это другое. Это ты. Ты живешь этим. Ты — звезда, — его слова прозвучали полушутливо, но в его голосе ощущалась скрытая горечь. Как бы он ни старался скрыть это, ревность, эта странная, невыносимая ревность, всё равно проскользнула в его сердце. Танос был его миром, но иногда ему казалось, что мир Таноса был гораздо шире. Су Бон зевнул, но его взгляд не стал менее внимательным. — Okay, не начинай. Кто из нас в клубе всегда первый закидывается и начинает отрываться как в последний раз — ты или я? — Ты сам подначиваешь меня на это, — Нам Гю почувствовал, как эта ревность расползается по его телу, но он старался держать себя в руках. — Мин Су, Се Ми, Гён Су… — Oh c’mon, babe. Просто фанаты, just friends. Прикольные ребята, — его тон был непринужденным, как будто это было совершенно не важно. Но нам Гю слышал в его голосе легкое недовольство, скрытое под маской спокойствия. Нам Гю замолчал. Чувство обиды чуть ли не разрывало его изнутри. Он знал, что эти люди — не больше, чем случайные знакомые. Но вот это чувство, когда они вместе, когда Танос был с ними… Почувствовав, как атмосфера становится тяжёлой, Су Бон наклонился и поцеловал его в шею, нежно и мягко, так, что всё в теле Нам Гю растаяло, и его сердце снова забилось в том ритме, который было легко слушать. — Stop being jealous, baby, — прошептал он, целуя его в губы, и с каждым новым поцелуем Нам Гю забывал, о чём они спорили. Танос был его. И неважно, что происходило вокруг, они были вместе. Это ощущение поглотило его целиком, убирая все страхи и сомнения.

***

Монотонное существование Нам Гю тянулось, как бесконечный день, который не знал ночи. Мелькали дни, которые были такими же, как и предыдущие, а квартира, заброшенная в хаосе, становилась всё более удушающей. Горы мусора вокруг, пустые бутылки, пластиковые контейнеры от еды — всё это становилось частью него, частью его боли и отчаяния. Время утекало, как песок сквозь пальцы, и ему оставалось только пить и сидеть, поглощенным своими мыслями, пока вечер не становился ночью, а ночь — просто ещё одним безличным промежутком между безнадёжно пустыми днями Он сидел на диване, смотря на пустую бутылку с остатками соджу на дне, когда раздался стук в дверь. Никто не приходил к нему уже давно. Стук повторился — настойчивый, нетерпеливый. Нам Гю, протирая глаза, поднялся, чувствуя, как тело протестует против любого движения. Он дошёл до двери, на ходу пытаясь сообразить, кто бы это мог быть и открывая её, он был готов увидеть кого угодно — соседа с жалобой или, может, доставщика, ошибившегося адресом. Но точно не то, что он увидел. На пороге перед ним стояли, совершенно неожиданные и неподобающие этому месту, люди. Мин Су, как всегда, выглядел немного растерянным, с натянутой, неловкой улыбкой на лице. Он поднял руки, демонстрируя два больших пакета с китайской едой, как будто они могли служить пропуском. Его взгляд скользнул по Нам Гю, и на мгновение в нем промелькнуло что-то похожее на жалость. — Эм, мы подумали, что… ну, может, ты не против? — пробормотал Мин Су, явно не зная, куда себя деть. Мин Су, всегда взволнованный и нервный, с глазами, полными беспокойства и настороженности, сдержанно улыбался. Его присутствие как будто нарушало ту печальную гармонию, которая охватила Нам Гю. Мин Су всегда был тем, кто беспокоился за всех, даже когда сам терялся в своих переживаниях, и Нам Гю постоянно задавался вопросом как тот вообще добрался до клуба, где они впервые встретились, а не как он вообще уживался в компании Таноса, который был открыт всему новому и «неизведанному». Однако второе лицо на пороге было менее приветливым. Се Ми. Холодная, сдержанная и безразличная к его существу. Их взаимоотношения всегда были сложными, и их взаимная неприязнь порой становилась едкой и опасной. Се Ми казалась безразличной к эмоциям других людей, не боялась сказать правду в лицо, и ее резкие слова всегда оставались в памяти. Её холодный взгляд пронзал Нам Гю насквозь. — Выглядишь дерьмово, — наконец произнесла девушка, разрывая затянувшееся молчание. Нам Гю чувствовал, как внутри нарастает раздражение и желание захлопнуть дверь прямо перед их лицами, но промолчал. Он просто стоял, упираясь ладонью в дверной косяк. И без неё знал как выглядит: осунувшийся, с красными глазами, отекшим лицом и в одежде, которую не менял уже несколько дней. Мин Су сделал несколько шагов вперед, неловко улыбаясь. — Мы подумали, что тебе, может, нужно немного отвлечься, — сказал он, вновь пошуршав пакетами. Еда. Её аромат наконец дошёл до Нам Гю, пробиваясь сквозь гнилую вонь квартиры. Желудок отозвался болезненным спазмом. — Ну так… можно? — спросил Мин Су, глядя на Нам Гю с такой тревогой, будто боялся получить отказ. Нам Гю, не говоря ни слова, отступил в сторону, жестом указывая на гостиную. Се Ми скользнула мимо него первой. Она остановилась в центре комнаты, окидывая помещение таким презрительным взглядом, что Нам Гю стало не по себе. Нам Гю замер на месте, его взгляд скользил между Мин Су и Се Ми. Неожиданно для себя он почувствовал, как старая ненависть и ревность к Се Ми на мгновение охватили его. Он никогда не скрывал своей неприязни к ней, зная, как она обращалась с Таносом, несмотря на все то внимание, что тот уделял ей. Неблагодарная сука всегда казалась ему препятствием, стоящей между ним и Таносом. Но в этот момент все изменилось. Нам Гю почувствовал свою беспомощность, как никогда прежде. Мин Су осторожно поставил пакеты на стол и снял куртку, с извиняющейся улыбкой пряча своё волнение. — Мы просто хотели убедиться, что ты в порядке. В клубе сказали, что ты давно не выходишь на связь и мы подумали, что… Ну… Может тебе хочется немного поговорить? — произнес Мин Су, его голос звучал слишком тихо и нервно. Нам Гю молчал. Он не знал, что ответить. Как можно сказать людям, что жизнь потеряла смысл, что каждый день превращается в однообразную пустоту, из которой нет выхода? Вместо слов он только вздохнул, с трудом двигаясь в сторону дивана, не в силах выдержать взгляд Се Ми, который как будто прожигал его насквозь. — Ты всегда так жил? Воняет хуже чем в канализации, — подала голос Се ми, посмотрев на него через плечо. — Се Ми, — попытался остановить её Мин Су, нервно взглянув на Нам Гю. — Что? Это же правда, — фыркнула она. — Здесь как на помойке. — Если не нравится, дверь там, — грубо огрызнулся Нам Гю, чувствуя, как раздражение нарастает внутри. Се Ми ничего не ответила, только усмехнулась, будто её даже не задел этот выпад. Она села на край дивана, откидывая плед в сторону, не обращая внимания на покрывавший его слой пыли. Мин Су тем временем постарался сгрести весь мусор и грязную посуду со стола и, поджав губы, то ли от отвращения, то ли от неловкости ситуации, начал расставлять на грязную поверхность коробочки с лапшой, рисом и курицей. — Нам Гю… ты хоть ешь? — спросил он тихо, не глядя на него. — Что тебе до этого? — отрезал Нам Гю, но его голос звучал уже не так уверенно. Мин Су только вздохнул, пробормотав что-то себе под нос. Се Ми тем временем смотрела на Нам Гю, не сводя взгляда. Её холодные глаза словно говорили: Ты опустился. Ты никто. И в этот момент Нам Гю вдруг понял, что её присутствие здесь — это худшее, что могло случиться. Потому что в отличие от Мин Су, который, возможно, ещё пытался его понять, Се Ми была безразлична. И это её безразличие давило сильнее, чем любая жалость. Он отвернулся, делая вид, что его не волнует ни она, ни её мнение. Но внутри все кипело. Он ненавидел её. Ненавидел за её хладнокровие, за эту ледяную неприязнь, за то, что она когда-то могла быть ближе к Таносу, чем он сам. — Ты собираешься и дальше так жить? — внезапно спросила Се Ми, её голос прозвучал небрежно, почти лениво. Нам Гю стоял, опершись о стену, и смотрел на Се Ми с плохо скрываемым раздражением. Он чувствовал, как напряжение растёт, словно воздух в комнате стал плотным и тяжёлым. — А тебе какая разница? — огрызнулся Нам Гю, пытаясь придать голосу твёрдость, хотя внутри всё сжималось от её тона. Се Ми закатила глаза. — Разница в том, что ты, кажется, сам забыл, кто ты такой, — фыркнула она. — Ты был нормальным, Нам Гю. Может, и тем еще придурком, но хотя бы собранным. А сейчас ты выглядишь так, будто из помойки только что вылез. — Спасибо за комплимент, — он нервно засмеялся, но этот смех звучал пусто. Се Ми скрестила ноги, поправила рукав своей кофты и наклонилась чуть вперед. — Слушай, хватит себя жалеть. Ты потерял Таноса? Отлично. Прими это. Люди приходят и уходят. И знаешь что? Жизнь продолжается. Хочешь потратить её на то, чтобы гнить в своей же квартире, утопая в бутылках? Её слова были резкими, но в них чувствовалась странная искренность. — Отвали, Се Ми, — пробормотал Нам Гю, потерев глаза. — Нет, я не отвалю, — она откинулась на спинку дивана и сложила руки на груди. — Ты не можешь так жить. У тебя была работа, которая приносила тебе удовольствие. У тебя были цели и мотивация вставать с постели. А сейчас? Ты даже не можешь собраться, чтобы помыть посуду. Слово за слово её голос становился всё громче, но она не теряла своей холодной уверенности. — Ты правда думаешь, что Танос когда-нибудь вернётся, если увидит тебя в таком состоянии? — она усмехнулась, бросив взгляд на мусор, заваливший квартиру. Эти слова ударили Нам Гю сильнее, чем он ожидал. — Ты ничего не знаешь, — прошипел он, глядя на неё с яростью. — Может, и не знаю, — равнодушно ответила она. — Но я вижу, что это конец. И если ты не начнешь действовать сейчас, дальше будет только хуже. Мин Су осторожно поглядывал на них обоих с кухни-студии. В руках у него была кастрюля, внутри которой, кажется, он пытался собрать оставшиеся чистые вилки и ложки. — Может, мы просто… поедим? — неуверенно предложил он, заметив нависшее напряжение. — Сначала пусть уберется, — отрезала Се Ми, не сводя взгляда от Нам Гю. — Или ты собираешься жить в этой грязи до конца своих дней? — Да что ты вообще знаешь о том, как я живу? — выпалил Нам Гю, оттолкнувшись от стены и отходя к окну. — Тебе легко говорить. У тебя все всегда под контролем. А ты знаешь, каково это, когда все, что у тебя есть, исчезает? Когда ты не знаешь, как жить дальше? Се Ми на мгновение замерла, а затем в её взгляде промелькнуло нечто похожее на усталость. — Я знаю больше, чем ты думаешь, — тихо сказала она, но тут же вернулась к своему обычному тону. — Но сейчас речь не обо мне. Речь о том, что ты можешь продолжать жалеть себя или начать что-то менять. Решать только тебе. Её слова зависли в воздухе, а тишину нарушало лишь тихое звяканье посуды, которую Мин Су продолжал собирать по кухне. Нам Гю сжал кулаки, пытаясь подавить все то, что бурлило внутри. — Убирайся, если пришла меня поучать, — наконец выплюнул он, но в его голосе уже не было уверенности. — Нет, я уйду только тогда, когда увижу, что ты хотя бы попытался. — Се Ми встала, взяв один из пустых пакетов из-под еды, которую они принесли и протянула ему. — Начни с малого. Убери хотя бы мусор. Или хочешь, чтобы мы сделали это за тебя? Её слова зависли в воздухе, как вызов. Нам Гю не ответил. Он просто стоял, чувствуя, как что-то внутри него начинает рушиться и собираться заново. Се Ми не стала ждать его ответа, она повернулась к Мин Су, который, наконец, нашел относительно чистую губку для мытья посуды. Он стоял с ней в руках и выглядел как ребенок, застигнутый врасплох. — Мин Су, положи все, — велела Се Ми, бросив взгляд на замершего Нам Гю. — Он сам справится. — Может, я всё-таки помогу? — робко предложил Мин Су, оглядывая кухню, где все еще громоздились горы грязной посуды. — Ты не обязан, — сухо ответила Се Ми. Она знала, что если сейчас они сделают всё за Нам Гю, то он продолжит тонуть в жалости к себе. — Ладно, я… — Мин Су посмотрел на Нам Гю, как будто искал разрешения или хотя бы реакции, но тот по-прежнему молчал. — Просто оставлю это здесь, — добавил он, положив губку и бутылку моющего средства на край раковины. Се Ми вернулась на диван, не сводя с Нам Гю пронзительного взгляда. — Знаешь, — начала она, её голос был непривычно спокойным, почти мягким, — Я не ненавижу тебя, хотя ты, наверное, думаешь обратное. Нам Гю поднял на неё глаза, удивленный её словами. — Ты всегда был тем еще козлом, но я понимаю, почему, — продолжила она, слегка пожав плечами. — Ты всегда боялся потерять контроль, стать лишним, затеряться на фоне других. Вся твоя жизнь — это постоянная борьба за место под солнцем. Ты не можешь позволить себе быть слабым и быть в тени. Ты хочешь быть рядом с сильными, с теми, с кем можешь почувствовать себя важным, потому что без этого ты просто исчезнешь и никто даже не заметит этого. — Это неправда, — прошептал Нам Гю, но даже сам не поверил своим словам. — Правда, — спокойно возразила Се Ми. — И знаешь, это нормально. Все мы, так или иначе, ищем признания, стремимся быть рядом с теми, кто сильнее. Тебе страшно признать, что твоя уязвимость — это не слабость, а часть тебя. Ты скрываешь её, прячешь как свою тень, боясь, что если откроешь, то станешь пустым и никому не нужным. Её слова были как нож, медленно входящий в рану, но он не мог отвести взгляд. — Если ты не вылезешь из этой ямы, — продолжила она, её голос стал тверже, — ты потеряешь все, что у тебя осталось. Она кивнула в сторону кухни, где Мин Су, видимо, решил заняться чем-то ещё и сейчас сортировал магнитики на холодильнике по цветам. — Мин Су и я пришли сюда не потому, что нам нечем заняться, — сказала она, вновь обратившись к Нам Гю. — Мы здесь, потому что мы хотим тебе помочь. Даже если ты не заслуживаешь этого Нам Гю почувствовал, как горло сжимается. Он хотел что-то сказать, но слова не шли. Всё, что он смог, — это отвернуться к окну и закрыть лицо рукой, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Нам Гю, — мягко сказал Мин Су, поднимая на него взгляд. — Мы правда хотим, чтобы ты вернулся. Все станет лучше, если ты попробуешь. — Просто начни, — добавила Се Ми, её голос снова стал жёстким, но в нем была странная забота. — Возьми пакет и выкинь этот мусор. Сделай хоть что-то. Нам Гю тяжело вздохнул. Все казалось таким невозможным, таким огромным, но где-то в глубине души он понимал, что они правы. С тяжёлым сердцем он потер лицо руками и, пошатываясь, направился к раковине, где стояла гора грязной посуды. — Я начну, — пробормотал он, не глядя на них. — Просто… дайте мне время. Се Ми кивнула, довольная, что её слова все-таки дошли до него. Мин Су улыбнулся своей привычной мягкой улыбкой. — Это все, чего мы хотим, — тихо сказал он. И в этот момент, несмотря на весь хаос вокруг, Нам Гю почувствовал, что он, возможно, всё ещё может выкарабкаться из этой дыры.

***

В клубе было жарко, пол дрожал от басов в колонках и шума толпы вокруг. Нам Гю был в постоянном движении — устанавливал свет, проверял микрофоны, координировал команду официантов, а потом возвращался к своим промоутерским обязанностям. Он работал без перерыва уже неделю, и вечеринка в честь Дня святого Валентина должна была стать кульминацией его усилий. Все было тщательно спланировано: свет, музыка, атмосфера для взрослых — откровенные шутки, полуобнаженные танцы, и тематика любви, но с долей игривости и дерзости. За организацию этой сопливо-романтичной хрени ему пообещали хорошую сумму и он хотел, чтобы все прошло идеально. Только вот в процессе всего этого сумбура Танос, который был с ним все время, казался все более отстраненным. Каждый раз, когда Нам Гю смотрел на столики в VIP-зоне, где сидели люди, он замечал, как Танос, не заботясь ни о чём, общался с толпой фанатов, что вечно преследовала его на вечеринках и, каждый раз, это были новые лица. Су Бон всегда был собой, всегда притягивал внимание и довольствовался им вдоволь. Танос смеялся, на его губах расплылась самодовольная улыбка, и девушки на его коленях, обе изящные красотки, откровенно льнули к нему, не скрывая своей заинтересованности. Он легко и без стеснения касался их, подшучивал и тянул к себе — так же, как всегда. Нам Гю почувствовал, как что-то тяжёлое сжалось в груди. Это было не просто раздражение. Это была ярость. Он не мог этого терпеть, старался игнорировать, но что-то внутри не позволяло. Дождавшись, когда Танос наконец оставит свою компанию, обменявшись со всеми парой слов, Нам Гю следует за ним по пятам, огибая людей, встречающихся на пути. Они встретились в туалете, где, пока что, никого не было. — Какого хрена? — возмутился Нам Гю, толкая Таноса к стене и сжимая ворот его футболки. — Блять, опять твои вспышки ревности? — раздраженно вздохнул Танос. — «Вспышки ревности»? Ты идиот? Как по твоему я должен реагировать на то, что ты чуть ли не трахаешь этих шлюх у себя на коленях?! Танос в ответ усмехнулся, его глаза сузились, а уголки губ приподнялись в издевательской улыбке. Он не пытался сопротивляться, даже когда Нам Гю резко схватил его за ворот куртки и в ярости прижал к холодной плиточной стене. Напротив, Танос выглядел так, будто наслаждался моментом — его взгляд был дерзким, а дыхание, как всегда, оставалось ровным. — Слушай, Нам Гю, — начал он медленно, растягивая слова, словно говорил с ребёнком. — Может, хватит устраивать сцены? Мы в гребаном клубе. Считай, в твоем клубе, кстати. Ты хочешь, чтобы люди начали шептаться? Или тебе мало внимания, а? — Мне плевать, что кто-то там скажет! — Нам Гю почти выкрикнул, но тут же прикусил губу, словно понял, что потерял контроль. Его голос все равно прозвучал громче, чем он рассчитывал, и в пустом туалете отозвался эхом. — Я неделю надрывался ради этой вечеринки, которая, на секунду, сможет прокормить нас ближайшие два месяца, а ты ведёшь себя как… как… Он запнулся, но пальцы сжались сильнее, натягивая ткань на футболке Таноса. Тот коротко хмыкнул, его лицо оставалось всё таким же самодовольным, будто происходящее доставляло ему удовольствие. — Как кто, а? — Танос прервал его, резко отталкивая Нам Гю от себя, но не сбивая с себя спокойствия. — Like a man who's just trying to have fun? Ты хочешь, чтобы я сидел в углу и грустил, пока ты носишься с этим чертовым клубом, забыв, что я вообще здесь? You're fucking selfish, babe! — Развлечься?! — Нам Гю сделал шаг вперёд, почти вплотную приблизившись к Су Бону. — Это для тебя развлечение? Лапать всех подряд и улыбаться этим шлюхам?! — Это ничего не значит! — Танос повысил голос, его лицо потеряло насмешливое выражение, а в глазах появилась тень раздражения. Он тоже шагнул вперед, почти соприкасаясь с Нам Гю лбами. — Они просто фанаты, Нам Гю. Люди, которые приходят и уходят. It means nothing! — Для меня это не пустяк, на который можно закрыть глаза, — чуть тише произнес Нам Гю. Его губы плотно сжались, а взгляд метался между глазами Таноса, как будто пытаясь найти ответы. — Ты даже не представляешь, насколько мне не все равно на твои выходки. Танос молчал. Его насмешливое выражение исчезло, оставив вместо себя что-то странное, почти уязвимое. Несколько секунд они стояли в тишине, глядя друг на друга. В воздухе между ними витало напряжение, которое можно было буквально ощутить. — Ты правда так все воспринимаешь всерьез? — наконец спросил Танос, его голос стал тише, мягче, почти извиняющимся. — Да, — коротко ответил Нам Гю, его голос чуть дрогнул, словно он боялся, что слова сделают его уязвимым. — Мне не все равно. Слова повисли в воздухе, как острие ножа. Танос замер, глядя на Нам Гю так, словно видел его впервые. Его губы приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но не мог найти нужных слов, а затем он медленно вздохнул, опустил взгляд на пол и провёл рукой по волосам, как будто пытался собраться с мыслями. — Хорошо, — тихо сказал он наконец, поднимая глаза. Теперь в них было что-то новое — что-то, что Нам Гю не мог распознать. — Я постараюсь. — Постараешься? — недоверчиво переспросил Нам Гю. — Да, — кивнул Танос, его голос звучал неожиданно искренне. — Если тебе так не нравится как я общаюсь с фанами, то я постараюсь исправиться. Ok, babe? Нам Гю замер, слова Таноса эхом отозвались внутри, заставив что-то сжаться в груди. Он не знал, как реагировать, и просто смотрел на Таноса, пытаясь разобраться в своих чувствах. — А теперь ты позволишь мне выйти? Или нам тут ещё и третью мировую устраивать? — усмехнулся Танос, вернувшись к своей привычной манере, чтобы разрядить обстановку. Нам Гю медленно разжал кулаки, почувствовав, как тяжесть момента отступает. — Не делай так больше, — бросил он напоследок, прежде чем отвернуться. — Не буду, — кивнул Танос, уже на выходе. Он остановился на мгновение, обернулся через плечо, чтобы взглянуть на Нам Гю. — Честно. Утром, свет от пробивающегося сквозь занавески, солнца, мягко заливал комнату, играя бликами на постельном белье. Он лежал на боку, тычась носом в шею спящего Су Бона, обнимая его поперек груди. Его глаза были полуприкрыты, а сознание металось между сном и реальностью. Аромат резкий и сладкий, как цветущая сирень после дождя, с легким оттенком мускуса и апельсина, не похожий на его собственный или Таноса, потревожил накатывающий на него сон. Это был женский парфюм. Он словно впитался в кожу Таноса, оставив после себя след, такой же навязчивый, как и его собственные мысли. Медленно подняв голову, Нам Гю приподнялся на локте и скользнул взглядом по линии шеи Таноса. Его дыхание на мгновение замерло, когда он увидел это — яркий след, небольшой, но такой отчетливый. Маленькое, темно-фиолетовое пятнышко, слишком высоко, чтобы скрыть его шарфом или воротником. Он хотел немедленно разбудить Таноса, сорвать с него одеяло, закричать, устроить сцену, потребовать объяснений, но вместо этого он прикусил губу, силясь удержать себя в руках. Его пальцы сжались в кулак, а грудь тяжело вздымалась от едва сдерживаемых эмоций. Нам Гю закрыл глаза, пытаясь успокоиться, но это только усилило ощущение удушающего аромата, который, казалось, заполнил всю комнату. «Он мой», — отчаянно повторял про себя Нам Гю. — «Но разве только мой? Нет. Танос любит меня… и весь этот чёртов мир.» Он знал это с самого начала, ещё тогда, когда впервые увидел, как Танос притягивает к себе людей с лёгкостью, будто у него внутри было магнитное поле. Танос был словно звезда, вокруг которой вращались десятки планет, и каждому хотелось оказаться ближе. «Я должен научиться делить его с другими» — внушал себе Нам Гю, но эти слова ранили его ещё сильнее. Делить? Он ненавидел это слово. Ему хотелось быть единственным, быть центром мира Таноса, таким же важным, как Танос для него. Но разве любовь — это собственничество? Нам Гю опустился на подушку, снова вдыхая аромат, который причинял ему боль. Его губы замерли у самой шеи Таноса и на мгновение он захотел оставить свой след рядом со свежим засосом, показать, что Танос принадлежит ему. Но вместо этого он отстранился, ложась на спину и упираясь взглядом в потолок. Все, что он мог сделать — это научиться терпеть. Любить Таноса означало принимать его целиком, со всеми его недостатками, замашками и этим чертовым миром, который постоянно пытался украсть его у него.

***

Мин Су и Се Ми стали приходить почти каждый день по возможности. Сперва их визиты были короткими и формальными: Се Ми методично раздавала указания, а Мин Су, как всегда, робко подхватывал её инициативу, не вмешиваясь в редкие споры между ними. Нам Гю молча следовал за ними, словно тень, порой раздражённо фыркая на жёсткие комментарии Се Ми, но всё же делая то, что она говорила. Каждый день они убирали понемногу, разгребая мусор, который за недели накопился в каждом углу квартиры. Сначала они сосредоточились на кухне, где гора грязной посуды наконец исчезла, уступив место чистому столу и сверкающей раковине. Мин Су принёс с собой моющее средство с запахом лимона, и теперь аромат свежести стал заполнять пространство, вытесняя прелый запах пыли и алкоголя. В гостиной было сложнее. Мебель пришлось передвигать, чтобы собрать обертки, бутылки и упаковки, которые застряли в самых неожиданных местах. Се Ми вытащила из-под дивана старую майку Нам Гю, которой он как-то решил вытереть разлитое соджу, и с брезгливым выражением лица бросила её в мусорный пакет. — Ты мог бы хотя бы иногда выбрасывать вещи, которые тебе больше не нужны, — сказала она, смерив его строгим взглядом. — А ты могла бы иногда помолчать, — огрызнулся Нам Гю, но его слова звучали не так агрессивно, как обычно. Он знал, что она права. Мин Су старался смягчить атмосферу, вставляя свои привычные, немного неловкие комментарии. — Ну, тут хотя бы не было тараканов. Это уже плюс, верно? Се Ми закатила глаза, но ничего не сказала, продолжая подметать пыль за диваном, параллельно забрасывая в мусорный пакет все больше и больше мусора. Дни превращались в недели и постепенно квартира начала оживать. Старые окна, которые долгое время покрывались пылью, наконец заблестели после того, как Мин Су со скромной гордостью вымыл их. Се Ми настояла на том, чтобы выбросить весь накопленный хлам и старые коробки, которые Нам Гю годами хранил «на всякий случай». — Ты цепляешься за вещи так же, как за свои жалобы на жизнь, — бросила она однажды, складывая старые пластинки в коробку, которую позже сдаст как подарок в благотворительный фонд. Нам Гю хотел возразить, но вместо этого просто кивнул. Он не мог не признать, что она была права. Когда квартира наконец перестала напоминать свалку, и вместо груды мусора появились порядок и свободное пространство, Нам Гю почувствовал странное облегчение. Ему было неловко за то, что он позволил довести себя и свое жилье до такого состояния, но он знал, что без помощи Мин Су и Се Ми он бы никогда с этим не справился. Однажды вечером, когда уборка уже почти завершилась, они сидели втроём за столом, пили чай (по настоянию Се Ми) и ели пирог, который Мин Су принес с собой. — Ну вот, — сказала Се Ми, оглядываясь вокруг. — Теперь это место хотя бы похоже на дом. Нам Гю тихо усмехнулся, впервые за долгое время чувствуя, что в его жизни есть хоть какая-то стабильность. — Спасибо, — пробормотал он, опустив взгляд на чашку чая перед собой. Мин Су улыбнулся, а Се Ми просто кивнула, как будто этого и ожидала. — Не расслабляйся, — добавила она, поднося кружку к губам. — Мы сделали свою часть. Теперь твоя очередь.

***

Примерно через неделю Нам Гю начал замечать, что ему больше не хочется засыпать на диване в гостиной. Сначала это было мимолетной мыслью — вернуться в спальню, которая так долго оставалась закрытой. Но, каждый раз проходя мимо неё, он чувствовал комок в горле. Там все еще пахло Таносом. Его одеколоном, его волосами, его жизнью, которая теперь была далека от Нам Гю. Одним вечером он все же собрался с силами, зашел в комнату и включил свет. Постельное белье все ещё лежало так, как он оставил его в день, когда Танос ушел. Нам Гю молча стоял посреди комнаты, глядя на кровать, и понял: он не сможет там спать, пока от неё исходит этот запах. В тот же вечер он снял все постельное белье и загрузил его в стиральную машину. Одной стирки оказалось недостаточно — едва вынув простыни, он снова почувствовал знакомые нотки. Нам Гю перестирывал все по несколько раз, добавляя кондиционеры, запахи цитрусов и лаванды, лишь бы перебить прошлое. Это стало почти новым ритуалом: избавляясь от запаха, он словно вычищал из себя остатки боли. Когда спустя несколько дней постель наконец казалась ему чистой, Нам Гю решился вернуться в спальню. В ту ночь он долго ворочался, чувствуя, как посторонняя тишина комнаты наваливается на него, но утром он проснулся с ясным ощущением, что сделал все правильно. Спальня больше не была его тюрьмой — теперь это снова была его уютная зона комфорта, пусть и с новой, непривычной атмосферой. Привести себя в порядок оказалось не так сложно, как Нам Гю думал в начале. Ежедневная рутина, которую Се Ми и Мин Су ненавязчиво внедрили в его жизнь, сделала свое дело. Умываться утром, укладывать волосы, надевать хоть что-то чистое — эти простые действия, которые раньше казались ему лишенными смысла, вдруг стали частью его новой реальности. Выходя из душа, он смотрел в зеркало и замечал, что лицо становится чуть менее осунувшимся, а глаза теряют тот пустой, безжизненный блеск, который был там последние недели. Он снова начинал чувствовать, как возвращается к жизни, хотя это и давалось с трудом. Самым сложным на этом пути было бороться с ночными порывами. Теми мгновениями, когда одиночество вновь заполняло спальню, несмотря на порядок, и на душе становилось пусто. Тогда рука сама тянулась к телефону, чтобы написать дилеру или Таносу, чат с которым он забросил в архив, и старался больше не вспоминать о нем. В такие моменты борьба с самим собой становилась почти невыносимой. Лёжа в кровати, Нам Гю снова листал свой телефон. В ленте ничего нового — только старые фото и сообщения о погоде. Танос всё ещё не отвечал, и каждое напоминание о нем отдавалось болезненнее, чем хотелось признаться. Он открыл чат с дилером, пальцы застыли над клавиатурой. «Зачем?» — мелькнула мысль. «Это всё только вернет меня туда, откуда я выбрался. Хватит.» С усилием он закрыл чат и бросил телефон на тумбочку. Его дыхание было тяжелым, как будто он только что пробежал марафон. Утром, спустившись в магазин за продуктами, чтобы сообразить себе хотя бы какой-нибудь завтрак, он прошел мимо отдела с алкоголем. На пару секунд он остановился, не сводя глаз с рядов бутылок. Недовольный голос Се Ми не дал ему подойти к стеллажу: «Хочешь снова оказаться в том дерьме, откуда ты еле выбрался?» Он нахмурился, стиснул зубы и пошел дальше в молочный отдел, чувствуя, как злость на себя перекрывает желание. Злость была хорошим знаком. Она означала, что у него всё ещё есть силы бороться. Держаться было трудно, но он знал, что должен. Каждый день без алкоголя и наркотиков был маленькой победой. Иногда он писал Мин Су или Се Ми просто так, чтобы отвлечься. Они отвечали, иногда шутя, иногда подбадривая. Их поддержка была важнее, чем они могли представить. Со временем усилия начали приносить плоды. Нам Гю становился чуть сильнее, чуть спокойнее. Порой он даже замечал, что его мысли больше не так часто возвращаются к Таносу или к знакомым дилерам. Это не было легким процессом, но он шёл вперёд, шаг за шагом, понимая, что теперь у него есть шанс снова стать тем, кем он был до всего этого хаоса.

***

Возвращение на работу далось Нам Гю с огромным трудом. Ему пришлось несколько дней собираться с мыслями, чтобы позвонить руководству клуба, признать свои ошибки и попросить еще один шанс. Голос менеджера был холодным, почти равнодушным. «Мы не благотворительная организация, Нам Гю. Если ты хочешь вернуться, ты должен доказать, что это имеет смысл». После долгих уговоров и искренних извинений ему всё же дали возможность — испытательный срок. Это был его единственный шанс. Вернуться в клуб, где он когда-то чувствовал себя своим, теперь казалось странным, словно он шагал в тени прошлого, но одновременно это был шаг вперёд. С первых же дней его снова поглотил мир вечеринок, людей и оглушающей музыки. Толпы, которые раньше дарили чувство власти и свободы, теперь казались чужими и немного пугающими. Он улыбался клиентам, знакомился с новыми людьми, подстраивал мероприятия, чтобы они проходили безупречно, но внутренне оставался настороже. Всё казалось таким знакомым, но при этом непривычным. Единственное, чего теперь не было в этой старой-новой жизни, — это алкоголя и наркотиков. Они остались в прошлом, но каждый вечер был испытанием. Прогуливаясь между столиками, он видел, как люди поднимают бокалы, как чьи-то руки мелькают под столами, передавая друг другу запрещенное. Каждый раз, проходя мимо, он чувствовал, как что-то внутри тянет его назад, в этот разрушительный океан, где он едва не утонул. Нам Гю нашёл способ справляться. Чтобы подавить эти порывы, он всегда держал при себе жвачку — казалось бы, мелочь, но она спасала. Когда руки начинали дрожать, а желание затуманивало мысли, он просто брал жвачку и жевал, концентрируясь на её мятном вкусе. Это стало его ритуалом, его заменой. В какой-то момент он даже начал шутить с Се Ми: «Вот так и превращаются в зависимых от жвачки». Иногда, стоя в стороне от танцпола, он наблюдал за людьми и вспоминал, как сам когда-то был таким. Веселым, свободным, беззаботным. Только теперь он знал, какой ценой это дается. «Это не вернётся», — думал он. И в этих мыслях не было ни горечи, ни сожаления, только твердая решимость идти вперёд. Постепенно жизнь начинала возвращаться в привычное русло, словно до того, как он встретил Таноса и ступил на опасный путь. Вечеринки, новые знакомства, атмосфера клуба — всё это снова стало его реальностью. Каждый день он напоминал себе, что держится, и каждый вечер уходил домой чуть более уверенным в себе. Иногда, в моменты, когда казалось что все хорошо и на душе было легче, Нам Гю ощущал странную тяжесть на своих руках. Места сгибов локтей, где когда-то скрывалась его зависимость, начинали чесаться и он невольно касался их. Это было неприятно. Он ощущал, как кожа тянулась, как будто напоминала ему о прошлом, о том, что он старался забыть и оставить позади. Зрелище этих шрамов вызывало внутреннее отторжение. Он старался не смотреть на них, но они продолжали возвращаться в его сознание, словно тени из другого мира, который он покидал, но который никогда полностью не отпускал его. Он ощущал, как эмоции внутри него превращались в беспокойство и легкий страх. В моменты слабости он ловил себя на мысли, что эти шрамы — не просто физическая память о прошлом, но и напоминание о том, как легко всё может снова вернуться. В эти моменты ему казалось, что он на грани — как будто стоит на высоком обрыве, и достаточно одного неверного шага, чтобы снова упасть в бездну. Тело помнило, а ум продолжал бороться. Временами он ощущал, как физическая боль от покрасневших участков кожи начинает быть для него чем-то успокаивающим, потому что она была настоящей, земной и понятной, в отличие от того бушующего хаоса внутри, от темных мыслей, которые порой возвращались, когда он оставался наедине с собой. Эти приступы паники и отвращения к самому себе не длились долго, но повторялись по нескольку раз на неделе. Даже среди старых друзей и знакомых на работе, в шумных клубах, когда он шутил с коллегами или поднимал бокал газировки вместо алкоголя, что-то внутри него все равно оставалось неуверенным. Порой хотелось просто отключиться, как раньше, но он знал, что не может себе этого позволить. Каждое новое утро было борьбой, но именно в эти моменты борьбы он становился чуточку сильнее. Пытаясь отвлечься, Нам Гю находил способы успокоиться. Чтение книг, прогулки по ночному городу, разговоры с коллегами приятелями, которые не знали насколько ему тяжело, — всё это становилось частью его нового существования. Пусть, когда он искренне смеялся, а друзья считали, что он почти вернулся к прежнему состоянию, он знал: ему ещё долго придется бороться с теми внутренними демонами, которые не отпускали его. И каждый день, прожитый без срывов, был победой.

***

Ссора началась, как всегда, с мелочи, но вскоре разгорелась до предела. Танос, сидящий на диване, как обычно, уткнулся в телефон, не обращая внимания на ходящего из стороны в сторону Нам Гю, который в очередной раз разглагольствовал о чем-то. — Ты заебал уже со своими истериками, — раздраженно вздохнул Су Бон. — Мне нужно свое личное пространство, a little silence and a little peace! А ты снова начинаешь заводить старую пластинку о надуманной собой же херне. Взгляд Нам Гю стал жестким, глаза горели. Он шагнул к нему, но Танос не обратил внимания, продолжая печатать кому-то сообщение. — Пространство? Пространство?! — его голос начал дрожать от напряжения. — Ты вообще ебнутый или как? Какое, мать твою, пространство, когда речь идет о том, что ты не можешь просто так брать и уходить хуй пойми на сколько и шататься хер пойми где, что даже твой агент не может до тебя дозвониться, а потом возвращаться обратно, как ебаный кот, под ручку с какой-то блядью! Танос наконец посмотрел на него с презрением, откладывая телефон в сторону. — Да, я ухожу. И что? Как ты не можешь понять, я не могу вечно жить под этим прессом! You’re fucking crazy если думаешь, что я способен постоянно терпеть твою ревность и истерики на пустом месте. Каждый раз, когда я не отвечаю тебе, ты начинаешь бомбить меня сотней сообщений и долбить телефон со звонками every fuckung minute. Damn, я только и делаю, что удаляю твои голосовые на автоответчике! С каких пор ты стал таким неуверенным слабаком, а? Нам Гю почувствовал как внутри него закипает ярость. Он знал, что это неправильно, что он не должен так себя вести, но не мог остановиться. Слова Таноса резали по живому. — Я слабый? Ты — тот, кто просто убегает, когда становится тяжело! Ты, чертова мразь, которая использует меня, чтобы не чувствовать себя одиноким! Ты блядский эгоист! Говоришь, что тебе нужно пространство, даже не пытаясь поговорить со мной. Просто убегаешь от проблем и ждешь, что все будут терпеливо ждать тебя, пока ты не нагуляешься! Ты вообще знаешь что такое — заботиться об окружающих?! Танос вскочил с места, его лицо было искажено гневом. Он подошел к Нам Гю так близко, что тот почувствовал его дыхание. — Я не собираюсь перед тобой оправдываться, — прошипел Танос. — Снова хочешь выставить меня виноватым, да? You know what I'll say? Пошел ты нахуй, Нам Гю! Я сваливаю, — с этими словами он развернулся и подхватив куртку в прихожей, ушел, оставив Нам Гю стоять посреди гостиной. Открыв глаза утром, Нам Гю не обнаружил Су Бона рядом. В квартире было тихо, ни тихого жужжания микроволновки, ни шороха в гостиной, ничего не выдавало его присутствия. Неприятное ощущение обволакивало внутри, подкармливая нарастающую тревогу. Нам Гю глубоко вздохнул и потянулся за телефоном на прикроватной тумбочке, снимая его с зарядки и тут же открывая сообщения. «Где ты?» Осознав, как это звучит, он тут же добавил: «Хотя знаешь что? Оставайся там, где бы ты ни был, раз уж тебе так сильно нужно то мифическое пространство о котором ты вчера распинался». Весь день Нам Гю не мог ни на чем сосредоточиться. Ни на домашних делах, ни на работе. Мысли блуждали тут и там, каждый раз возвращаясь к вчерашней ссоре. В клубе он чувствовал себя как в тумане, делая все на автомате. Иногда он выискивал в толпе фиолетовый вихрь волос, но каждый раз разочарованно кусал губу и возвращался к делам. «Извини, я погорячился. Пожалуйста, напиши мне где ты и как ты, ок? Я волнуюсь» — сообщение, отправленное еще в обед, так и осталось непрочитанным. Нам Гю вернулся домой под утро. Ступив на порог своей квартиры, он почувствовал как странное беспокойство и паника, терзавшие его весь день, возросли в геометрической прогрессии. В квартире было тихо, но не в этом было дело. Он прошел в спальню и сразу же заметил, что было не так: дверцы шкафов были открыты, внутри не было ничего. Одежда Таноса, украшения, марвеловские фигурки, которые всегда стояли на полках в гостиной, приставка и диски — все исчезло. Тишина была оглушительной, словно что-то разбилось. Нам Гю почувствовал как внутри все сжимается и не мог сдержать паники. Он бросился к телефону, нащупав его в кармане, и набрал номер Таноса. Звонок шёл, но ответа не было. Его руки дрожали, когда он записывал голосовое сообщение. — Что это все значит? Блять, это не смешная шутка, Су Бон! Где ты? Возьми трубку! Он несколько раз пытался снова набрать его, но каждый раз ему отвечал только автоответчик. В комнате стояла такая тишина, что её можно было ощутить физически.

***

Месяц без алкоголя, почти два без наркотиков и две недели без мыслей о Таносе — это было тяжело, но Нам Гю начинал ощущать, что, возможно, он наконец-то восстанавливается. Все казалось несколько пустым и однообразным, но хотя бы это было лучше, чем ночь за ночью в тумане и беспокойстве. Он работал, гулял по улицам ночного Сеула, смотрел фильмы и сериалы, хотя раньше считал это пустой тратой времени. Квартира постепенно становилась более уютной, и он уже не чувствовал, как стены давили на него со всех сторон, сжимая в ловушке. Встречи с Се Ми и Мин Су тоже стали привычными, хотя раньше они казались ему людьми, которых он бы ни за что не стал бы пускать в свою жизнь, но с каждым днем его мир становился чуть более осмысленным. После ночной смены, едва расправившись с головной болью, он развалился на диване, включив телевизор. В микроволновке разогревался рамен с сыром. Он размышлял о том, как странно стал воспринимать обычные вещи: даже такое простое занятие, как приготовление еды, казалось чем-то новым, чем-то, что раньше казалось банальностью, а теперь — почти радостью. На полу, рядом с ванной валялись вещи, которые он скинул после работы, потом перевел взгляд на дверь ванны, вспоминая, что бельевая корзина уже давно переполнена. Вздохнув, Нам Гю нехотя поднялся с дивана, потягиваясь. Телевизор негромко и монотонно вещал о чем-то, рамен все еще вращался в микроволновке, тихо жужжа. Он подхватил вещи с пола и зайдя в ванную, открыл корзину для белья, начав вытаскивать вещи, бездумно и механически, пока не наткнулся на что-то знакомое, отчего сердце пропустило удар. Это была футболка Таноса. Его футболка. Кислотно-зеленая, со стремным принтом и пятном соуса на груди — еще с того раза, когда они завтракали таким же ранним утром после клуба, сидя на полу перед телеком и смеялись над всякой хренью под таблетками. Нам Гю развернул её, и её запах — едва уловимый, но невообразимо знакомый — окутал его, как проклятие. Это был запах его одеколона, который он часто использовал, запах кожи и мускуса, который так сильно ассоциировался с теми ночами, когда они оставались вдвоем. Запах, что Нам Гю несколько месяцев старательно выводил из квартиры. Тот запах Таноса, который стал настолько интимным, настолько личным, что теперь, в его руках, это было как возвращение всего того времени, которое он старался забыть. Нам Гю невольно поднес её ближе и вдохнул его. Это не был тот аромат, который мог бы вызвать радость и приятный трепет, а скорее болезненную тоску, сжимающую грудь, словно кто-то сжал её в кулак. Он закрыл глаза, на мгновение полностью потерявшись в этих чувствах. В его сердце снова бурлила смесь ярости, любви, утраты и боли, а глаза наполнились слезами. Он не мог отогнать этот мучительный образ Таноса, не мог забыть всё, что было — те ночи, те слова, то чувство, когда он, казалось, держал его за руку, а теперь оказался в одиночестве. Его руки начали дрожать. Футболка была такой знакомой, но её запах теперь был чужим. Все, что было между ними, казалось уже столь далеким, как нечто забытое, но неотделимое от него. Этот один момент — едва ли не единственная вещь, что оставалась из всего, что они пережили вместе, и теперь Нам Гю не знал, что с этим делать. С каждой пройденной минутой, пока он стоял в ванне, сжимая в руках чужую футболку, его чувства лишь усложнялись. Тот, кто он был с Таносом, тот, кем он пытался быть после, и тот, кем он был сейчас, — все это было, как сплетающийся клубок, который он не мог распутать.

***

Нам Гю сидел на полу, сжимая футболку Таноса в руках, и не понимая, сколько времени прошло. Алкоголь не приносил былого облегчения. Напротив, всё вокруг казалось еще более мрачным, обостряя мысли и чувства. Он чувствовал, как контроль медленно ускользает от него, как каждое слово, сказанное Таносом в их последних разговорах, откликалось в его голове. «Ты меня душишь!», — эхом звучал голос Таноса. «Ты думаешь, что я способен терпеть твои вспышки ревности и истерики?», — и каждое из этих слов возвращало его в те моменты, когда он так старался удержать его рядом, когда он был готов уничтожить все, чтобы Танос остался рядом. Он даже не осознавал, что теряет его, пока не потерял окончательно. Ощущение мира вокруг стало зыбким, словно все, что он знал, рушилось. С каждым глотком виски эмоции обострялись, а слабость в теле смешивалась с гневом, который был направлен не только на Таноса, но и на самого себя. Нам Гю не мог простить себе, что снова оказался в самом начале. Хотелось винить Су Бона в этом, обвинить в том, что он вновь отбросил его к самому началу, но со стыдом осознавал, что виноват здесь только он сам. Он сам сделал выбор и сам же загнал себя обратно в яму из которой выкарабкивался два месяца. «Я не могу так больше», — мысли кружились в голове, но они не приносили облегчения, только увеличивали внутреннюю борьбу. Он снова почувствовал боль в груди, и эта боль не уходила. Алкоголь не мог заглушить её, а футболка Таноса в руках только усиливала. С каждой секундой он все больше ненавидел себя за эту слабость, за то, что снова оказался здесь, в том самом месте, откуда думал, что ушел. «Ты жалкий слабак», — его внутренний голос кричал на него, но эта мысль казалась пустой, не имеющей силы. Он знал, что, возможно, стал таким жалким, еще тогда, когда позволил своей жизни вращаться вокруг Таноса, когда отдал ему всего себя без остатка. Он снова закрыл глаза и, сжав губы, пытался остановиться, но не мог. Он снова плывёт, снова в этом потоке. Танос, алкоголь, ненависть — все сливается в одну картину, и он снова ощущает себя потерянным. Не хватало только дозы для полноты пейзажа. «Ты можешь выйти из этого», — шептал он себе, но уже не верил этим словам.

***

Нам Гю сидел на холодном кафеле ванной комнаты, прижимая телефон к уху, словно тот был единственной нитью, связывающей его с реальностью. На мгновение он почувствовал дежавю. Гудки были мучительно долгими, он не знал сколько прошло времени с того момента, как он нажал на кнопку вызова. Возможно, несколько секунд, а может, целая вечность. Монотонный голос автоответчика вновь оборвал его надежды: «Оставьте сообщение после сигнала». Тонкий, едва слышимый писк будто обжег. В горле стоял ком, слова рвались наружу, не спрашивая разрешения. — Ненавижу тебя, — выдохнул он, чувствуя, как внутри пульсирует боль. Голос сорвался, дрогнул. — Ты… Ты сука, Танос. Ебаная сука. Почему ты такой, блять, невнимательный? Какого хуя ты забыл эту чертову футболку? Он прижал бутылку виски к груди, словно это могло хоть как-то заглушить боль. Немного помолчав, он продолжил говорить: — Я… я пытался, правда. Я начал все сначала. Завязал с наркотиками, с алкоголем, вернулся на работу, — голос становился все громче, нарастая вместе с его отчаянием. — Я старался жить без тебя, как ты хотел, как ты и мечтал, наверное… Но ты, блять, разрушил все. Этой дурацкой футболкой, своим запахом, своим отсутствием. Нам Гю зажмурился, пытаясь подавить рвущиеся из глаз слезы, но это было бесполезно. Горячие капли потекли по щекам, падая на кафельный пол. — Ты сломал меня, Танос, ты это понимаешь? Я ненавижу тебя за это. Ты сделал меня таким. Его голос сломался и в нем зазвучали умоляющие нотки. — Блять, прости… Прости меня. Я не могу, я уже не справляюсь. Я правда пытался. Но этот мир без тебя… он слишком пустой. Я не знаю, как дышать без тебя, как жить без тебя. Я… я ненавижу себя за то, что я такой слабый. Пожалуйста, прости меня… Он замолчал, не в силах больше говорить. Комната наполнилась звуком его прерывистого дыхания, смешанного с рыданиями. Пальцы сжались сильнее, пока он не понял, что телефон все еще на связи. — Я не знаю, слушал ли ты мои сообщения или удалял их сразу же, но прошу… Пожалуйста. Позвони мне. Хотя бы один раз. Он опустил телефон на пол, закрыл лицо руками, чувствуя, как волна отчаяния окончательно накрывает его. Бутылка виски с глухим стуком упала на кафель, разливая янтарную жидкость вокруг. Нам Гю ненавидел себя, ненавидел Таноса, ненавидел эту ночь, эту дурацкую футболку и этот дурацкий запах, который вновь ворвался в его жизнь и напомнил о том, что он потерял. Нам Гю больше не верил в то, что когда-нибудь вновь сможет собрать себя заново.

***

Следующие дни не принесли с собой облегчения, а еще более острое ощущение пустоты. Голова раскалывалась, желудок будто пытался вывернуться наизнанку, а каждое движение отзывалось тупой болью в висках. Нам Гю лежал в спальне, обхватив себя руками, будто пытаясь удержать то, что давно уже распалось на части. На полу рядом валялась бутылка с остатками виски. Он смотрел на неё мутным взглядом, стараясь не думать о том, что пару часов назад спускался в магазин под домом и ощутил на себе осуждающий, полный презрения взгляд продавца. «Просто чтобы расслабиться и заглушить мысли», — оправдывался он перед самим собой, но знал, что это ложь. Алкоголь больше не глушил боль — он лишь придавал ей новую форму, превращал её в вязкое, тягучее отвращение к самому себе. Он поднялся, пошатываясь, и дотянулся до футболки. Кислотно-зеленая ткань лежала рядом, как вызов всему серому, что теперь окружало его. В квартире было душно, стены словно сжимались вокруг, давя на него, пока он судорожно пытался вдохнуть. Эта футболка была проклятием. Её цвет резал глаза, напоминая о том, что Танос был реальным, что он существовал, что он носил её, как улыбался легко и самоуверенно, когда в последний раз был в ней. Вместе с этим она была единственным цветом в его жизни. Все остальное казалось стертым, размытым — как полустертая картинка, которую он больше не мог восстановить. Серые стены, мертвый свет из окна, тусклое отражение в зеркале — всё, кроме этой вещи. Похмелье накрывало его волнами, и каждую минуту становилось только хуже. Нам Гю лежал на кровати, не в силах подняться, чувствуя, как апатия сковывает его тело и разум. Было трудно даже дышать — воздух казался тяжелым, насыщенным чем-то, что медленно заполняло его легкие и мешало жить. Ему больше ничего не хотелось. Никаких новых попыток, никаких обещаний самому себе. Все снова стало бессмысленным. Работа, прогулки, даже попытки держаться подальше от вредных привычек — все это теперь казалось фарсом, никчемным спектаклем, который он разыгрывал перед собой. Он смотрел на футболку, лежащую рядом. Её кислотный цвет раздражал и притягивал одновременно. Он ненавидел её. И любил. Потому что она была единственным, что осталось от Таноса, единственным, что делало мир хоть немного настоящим. Нам Гю закрыл глаза, пытаясь провалиться обратно в сон. Он знал, что это не поможет. Даже во сне Танос был рядом — в каждом образе, в каждом воспоминании. Это был замкнутый круг, выхода из которого не было.

***

Вечер окутал комнату мягкой тьмой, лишь бледный лунный свет, просачивающийся сквозь неплотно задернутые шторы, оживлял очертания мебели. Нам Гю лежал на кровати, погруженный в липкий, тяжелый сон, больше напоминающий забытье, пока не почувствовал теплое прикосновение к волосам, нежное и уверенное, словно кто-то осторожно гладил его по голове, убирая липкие от пота волосы с лица. Он хотел отвернуться, подумал, что это просто сон, но прикосновение было слишком реальным, слишком живым. «Это сон», — подумал он, даже не открывая глаз. Его разум, измученный болью и похмельем, пытался уговорить себя, что ничего не происходит. Но прикосновения продолжались. Они были теплыми, настоящими. Пальцы аккуратно скользили по его волосам, как это делал когда-то только один человек. Нам Гю открыл глаза и моргнул пару раз, прогоняя туман сна. — Нет… — вырвался у него слабый, хриплый шепот. — Танос… — голос сорвался, звуча скорее как мольба, чем как вопрос. Танос. Его чертово лицо. Его чертов взгляд — проницательный и в то же время такой мягкий. Нам Гю вдруг понял, что он может видеть каждую деталь — тень на подбородке, плавный изгиб губ, переливающиеся в лунном свете фиолетовые волосы. Нет, это не могло быть взаправду. Не могло же? — Ты… это ты? — прошептал он, чувствуя, как ком горечи подкатывает к горлу. Танос улыбнулся, едва заметно, и качнул головой. — Of course it’s me, dummy, — тихо сказал он. Его голос был низким, немного хриплым, но таким знакомым, что сердце пропустило удар. Эти слова разорвали последнюю преграду. Нам Гю, не думая, резко поднялся и кинулся к нему, обхватывая руками шею. Он сдавленно всхлипнул, уткнувшись в плечо Таноса, а потом все пошло волной: слезы хлынули, будто прорвавшаяся плотина, разрывая все внутри на части. — Ты… ты… — Нам Гю не мог говорить, слова застревали где-то в горле, растворяясь в рыданиях. Он цеплялся за Таноса, боясь, что тот снова исчезнет, снова растворится, как какая-то галлюцинация. — Чшшш, я здесь, babe, — Танос говорил так спокойно, так мягко, словно все происходящее было чем-то обычным. Его руки легли на спину Нам Гю, обнимая его, стискивая так крепко, что казалось, больше не отпустит его никогда. — Это правда ты? — всхлипывая, повторял Нам Гю, едва понимая, что говорит. — Ты здесь? Почему?.. Блять, Танос, почему?.. Танос тихо вздохнул и чуть сильнее прижал его к себе, погладив по спине: — Это не важно. Я здесь и больше никуда не уйду. Нам Гю только крепче вцепился в него, почти судорожно, боясь даже подумать, что это может быть иллюзией. Его тело сотрясали рыдания, но впервые за долгое время он не чувствовал себя одиноким. В этом тепле, в этих объятиях, он наконец почувствовал, что снова жив.