Тактильный голод

      Свет погас, и Нам Гю судорожно сжал одеяло, пытаясь выжать из грубой ткани хоть каплю тепла. Его пальцы рыскали по простыне, ища то, чего не могла дать бездушная материя. Рядом соседка нагоняла жути странной молитвой. Её голос звучал как туман — шёпот, липнущий к стенам заброшенного дома. Голосу вторили чужие рыдания, всхлипы, мольбы и Нам Гю нервно кусал губы.

Холодно.

      Парень жаждал ощутить, как каждое крошечное беспокойство растворяется в жаре прикосновений, как сахар в горячем чае. Он стремился к этому желанному приходу, когда тело и душа становятся едиными, когда каждое движение наполняет внутренний мир гармонией. Его тело кричало. Не метафорой — настоящими физическими спазмами. Живот подергивался мелкой дрожью, а между лопаток — пятно нестерпимого зуда, до которого невозможно было дотянуться самому.       Нам Гю был болен прикосновениями. Настоящая болезнь, что въелась в кости с детства. Воспоминания о материнских объятиях вспыхивали в сознании: она, уставшая после смены, всё же находила силы для нежностей перед сном. Он вис на друзьях, как пьяный, не замечая их напряженных плеч. Прикасался к случайным знакомым под предлогом шутки, лишь бы на секунду почувствовать чужое тепло. Люди отшатывались. Морщились. Шарахались в метро, когда он неосознанно сокращал дистанцию. Он был как репей — цеплялся к чужим рукавам, болтался на них, пока не отрывали и не швыряли в мусорку. Не человек — сорняк и его мерзкий способ выжить.

Отвратительно.

      Единственный, кто позволял быть рядом с собой в этом безумном месте сейчас находился далеко и, наверно, уже во всю читал реп во сне. Такой же живой мертвец, как и сам Нам Гю — только умел притворяться человеком лучше. Танос не отталкивал, когда Нам Гю цеплялся за его плечо. Позволял прикасаться к напряженным мышцам спины, будто не замечая дрожащих пальцев. Сегодня не дернулся, когда Нам Гю уронил голову ему на плечо — просто продолжил напевать, уставившись в потолок. Может завтра получится притвориться случайностью в тесном коридоре? Схватить за запястье под предлогом «посмотри, 333-й и 222-я снова ругаются»? Упасть на него всем весом перед игрой — будто от смеха, будто нечаянно?       Нам Гю скрючился. Холод пульсировал изнутри, разъедая изнанку ребер. Под кожей ползали муравьи, кусая нервные окончания. Пальцы сами собой впивались в предплечья, оставляя красные полумесяцы — жалкая пародия на чужие объятия.       В мире, где душевная пустота напоминала черную дыру, Нам Гю нашел прибежище в наркотиках. Это было как быстрое, но неожиданное обострение — увеличивающаяся с каждым разом доза позволяла заглушить тактильный голод. Химия обманывала тело лучше любых прикосновений: мурашки — но без ладоней, жар — но без объятий. Иллюзия спасения уже была милостью.       Нам Гю ворочался, представляя, как убегает в объятия быстрого дофамина. Действие таблеток кончилось еще перед отбоем, но Танос, черт его дери, лишь хитро улыбался, отказываясь делиться. «I'm sorry boy», — фальшивое сочувствие. «Maybe tomorrow», — явная ложь. «You can handle it», — самая жестокая шутка, и Нам Гю оставалось лишь раздраженно поджимать губы. Завтра он станет идеальным актером: будет льстить, как последний подхалим; сыграет восхищение до мурашек, разливаясь медовыми словами; притворится слабым, упадет в обморок, если понадобится. Несносному придурку не останется выбора, кроме как делиться. Нам Гю пойдет на все, лишь бы получить дозу ложного тепла.

Выкрасть.

      Кровать скрипит. Нам Гю елозит по матрасу. Мысли кружились, как стая жадных воробьев, рвущихся к крошке счастья. Одна таблетка — и голод утихнет. Идея, возникшая в воспаленной голове, крепчала с каждой минутой. Выкрасть наркотик легче, чем найти себе подружку для объятий. Гораздо легче.       «Танос не заметит… Он мало что замечает, если его не беспокоить», — убеждал себя Нам Гю, уже поднимаясь с кровати.       Нам Гю ступал в темноте, сжавшись в комок нервов. Воздух застрял в легких — вдохнуть значило выдать себя. Пальцы сами собой тянулись к волосам — нервная привычка, от которой не избавиться. Крался на носочках, словно плешивая лисица, прокравшаяся в курятник. Каждый звук превращался в пытку. Скрип пружины где-то справа — удар в висок. Шорох одеяла — нож между ребер. Собственное сердце — глухой барабанный бой, разносящийся по пустому залу.       Кровать Таноса была на первом этаже, в самом неприметном углу, сокрытым от посторонних глаз. Соседские кровати пустовали — кое-что полезное от выбывших игроков. Нам Гю мысленно поблагодарил их за это последнее одолжение.       Тело репера дергалось в беспокойном сне. Что-то шептал неразборчивое, хмурился. Нам Гю едко отметил про себя: даже этого ублюдка что-то волнует. Одеяло сползло, а футболка задралась, обнажив острый таз и запавший живот. У Нам Гю также — долги не щадили.       Крест с драгоценным содержимым подрагивал при каждом вдохе на груди Таноса. Нам Гю провел языком по потрескавшимся губам. Руки потянулись сами, дрожа как у алкоголика перед первой рюмкой.

Открыть-достать-закрыть.

      Но холодный металл не поддавался. Пальцы скользили по граням, не находя заветного механизма. В ушах зазвенело — то ли от напряжения, то ли от начинающейся ломки. — Чтоб тебя, сраная безделушка! — вырвалось шепотом. — My baby is really impatient.       Голос. Медленный. Сочный. Как нож, входящий в мягкое масло.       Нам Гю замер. Каждая мышца застыла в неестественном напряжении, превратив тело в сжатую пружину. Время растянулось, сердцебиение ускорялось. Осознание пришло волной ледяного душа — он не спал. Все это время наблюдал.       Танос лежал, его руки были закинуты за голову в непринужденной позе, а губы растянулись в знакомой улыбке. Той самой, от которой по спине Нам Гю всегда пробегал противный, сладкий холодок. — Wassup, bro, — Танос потянулся, как кот, прежде чем сесть, облокотившись на подушку. Пружины кровати жалобно заскрипели. — Если бы ты спросил, я бы, может, и дал. Но воровать у меня?       Он щелкнул пальцами перед самым носом Нам Гю. — Bad boy.       Мысль пронеслась со скоростью пули: «Провал. Провал. Провал». Но если нельзя украсть — можно выпросить. Или заслужить. Или… заставить дать. Желудок сжался в тугой узел. Но на лице расцвела самая сладкая улыбка, какая только могла быть у голодного шакала.

Сейчас или никогда.

      Нам Гю почувствовал, как что-то дернуло его вперед — может, инстинкт, может, отчаяние. Он вскарабкался на кровать и плюхнулся напротив, намеренно соприкоснувшись коленями с Таносом. Тепло чужого тела просочилось через ткань спортивок, обжигая кожу. — Когда я работал в Пентагоне… — Нам Гю позволил голосу стать чуть тише, как будто признаваясь в чём-то постыдном. Как на исповеди. Его пальцы, будто невзначай, коснулись колена Таноса — лёгкий, почти случайный контакт. Но он не отдернул руку. Вместо этого большой палец провёл едва заметную линию по внутреннему шву штанов, проверяя границы дозволенного. Он наклонился ближе, чтобы губы почти касались уха репера, — …никогда не мог оторвать глаз от сцены, когда ты выступал.       Пауза. Дыхание, специально сделанное чуть сдавленным.       Затем: — Невероятный.       Подлец остаётся подлецом — и Нам Гю играет эту роль лучше всех. Слова повисли в воздухе, густые, как мед. Зрачки Таноса расширились — черные дыры, поглощающие лесть. Нам Гю чувствовал, как под его пальцами дрогнула мышца бедра — непроизвольная реакция. Его руки уже ползли вверх по бедрам, пальцы впивались в мышцы чуть сильнее необходимого. Не прикосновение — требование. — Ты думаешь, я не знаю, как ты играешь? — прошипел Танос, но в глазах читался не гнев, а азарт. Ублюдку нравилось и Нам Гю продолжал. — Ты всегда знаешь… — указательный палец обрисовал шов спортивных штанов, — …что делать.       Еще движение — он намеренно задержал ладонь там, где бедро переходит в пах. — Даже сегодня.       Танос выдохнул через нос — звук вышел странно сдавленным. Нам Гю воспринял это как разрешение. Он переместился между расставленных ног репера, его движения были плавными, грациозными. Колени зажали бедра Таноса, обозначая пространство, которое теперь принадлежало ему. — Я смотрел прямой эфир на TVing… — Нам Гю взял руку Таноса и поднес к своему лицу, позволяя ладони скользнуть по щеке. Кожа под пальцами горела. Каждое прикосновение к Таносу било током и внутри взрывались фейерверки. — …как ты заработал сто лямов на «Rap Battlegrounds». — В клубе ты всегда собирал полные залы, — голос полон искреннего восхищения, будто каждое слово — признание в любви. Пальцы уже скользят вверх по бокам Таноса, но взгляд при этом затуманен, губы слегка приоткрыты — будто он и правда заворожен. Танос задирает подбородок, самодовольная ухмылка тянет уголки губ. Он привык к обожанию, но Нам Гю умеет подать его так, будто это не просто комплимент, а откровение.       И тут — прикосновение.       Чужие пальцы вплетаются в его волосы, и кожа головы вспыхивает. Каждый нерв дергается, как оголённый провод. Нам Гю сжимает зубы, чтобы не застонать, но веки предательски дрожат. В глазах — лихорадочный блеск. Он столько дней голодал, и теперь даже это — грубое, властное касание — как глоток воды в пустыне. Он готов убить за таблетку. Или умереть. Или… вот так — чтобы чужие пальцы терли у уха, словно он и правда чей-то любимый пёс. — Это потрясающе… — выдыхает он, голос дрожит.       Танос не замечает, как его рука сама находит Нам Гю — пальцы скользят по шее, цепляются за цепочку, тянут её, будто поводок. Металл впивается в кожу, и Нам Гю закидывает голову, подставляя горло. Он не сопротивляется — он тонул слишком долго, чтобы теперь вырываться из этих рук. Даже если придется терпеть унижение. — Нам Су, заткнись.       Ради желанного кусочка счастья он и «Нам Су» вытерпит.       Танос дёргается, пытаясь перевернуть его под себя, но Нам Гю впивается в него, как голодный кот — лапы цепкие, удерживают на месте. Не сейчас. — My baby likes to dominate? — Танос хрипло смеется, и снова его пальцы в волосах Нам Гю, грубые, властные.       А потом — хруст.       Танос вздрагивает, его тело напрягается. Глаза, секунду назад млеющие от лести, вспыхивают раздражением.       Нам Гю жуёт. — Ну и ублюдок же ты, my boy.       Нам Гю прижимается губами к его уху, смакуя момент. Его смех вибрирует на коже Таноса, горячий и бесстыжий. — От ублюдка слышу.